Глава 5. Письмо.

Сперанский сам сел за руль. Без водителя, без охраны, без лимузина. Обычный чёрный внедорожник, каких тысячи на улицах города. Виктория была бы в шоке — образ страдающего отца не терпит суеты, но и самодеятельность без пиар-сопровождения — это риск. Однако Владимир почему-то решил, что это дело он сделает сам. Слишком личное. Слишком… он даже не знал, какое слово подобрать. Он вёл машину по уже проснувшемуся городу, сжимая руль крепче обычного. Внутри всё клокотало — какая-то смесь раздражения, стыда и непонятной боли. Последние дни он чувствовал себя не в своей тарелке. Разум твердил: «Мальчишка тебе никто. Ты делаешь это ради выборов. Ради Виктории. Ради образа. Не более». Но сердце — этот дурацкий, не поддающийся контролю орган — твердило иначе. А он не привык слушать сердце. Он вообще не думал, что у него есть сердце, способное на такие странные, липкие, неприятные ощущения. Соболев сидел на пассажирском сиденье, молчал, не лез с разговорами. Хороший детектив. Чувствует настроение клиента. Они ехали в спальный район на окраине — типовые высотки, узкие дворы, припаркованные машины, редкие деревья, качели. Ничего примечательного. Сотни таких районов в городе. Тысячи. — Девятый этаж, — сказал Соболев, когда они зашли в подъезд. Лифт пах кошкой и старыми обоями. Квартира встретила тишиной и полумраком. Небольшая прихожая: вешалка, зеркало, тумбочка. На полу — несколько пар кроссовок, небрежно брошенные одна на другую. Владимир огляделся. Двушка с ремонтом от застройщика. Белые стены, матовые натяжные потолки, ламинат под дерево. Холодно. Безлико. Ни картин, ни штор, ни цветов на подоконниках. Мебели минимум. В большой комнате стоял старый диван, простой письменный стол, на котором отдыхал ноутбук. Стеллаж с учебниками. И вдруг — собачья лежанка в углу. Мягкая, с бортиками, а на ней несколько игрушек — резиновый мяч, плюшевый заяц с оторванным ухом, косточка. Соболев поднял бровь. — У Димы есть собака? Владимир медленно покачал головой. — Я не знал. Он… никогда не говорил. Больше он ничего не добавил. Но внутри снова кольнуло. Он даже не знал, что у его собственного сына есть собака. Где она сейчас? Кто её кормит? Кто выгуливает? Он отогнал мысли. Не время. Кухня оказалась такой же аскетичной: простой гарнитур, стол, три стула, холодильник, микроволновка. Ничего лишнего. Ни одной личной вещи. — И как он тут живёт среди этих голых стен? — не выдержал Соболев. — Здесь так неуютно и безлюдно, словно в заброшенном доме. Сперанский промолчал. Ему нечего было на это ответить. Они вышли в коридор. Единственная закрытая дверь — маленькая комната, предположительно спальня. Владимир достал связку — второй экземпляр ключей, полученный от риэлтора когда-то давно. Он никогда ими не пользовался. Даже не думал, что пригодятся. После недолгого подбора нужный ключ нашёлся. Замок щёлкнул мягко. Дверь открылась. И Владимир словно шагнул в прошлое. Маленькая комната. Тесная, почти каморка. Но здесь было тепло. Живо. По-настоящему. Он узнал всё. Сразу. С первой секунды. Старое потрёпанное кресло в цветочек — бабушкин стиль, такой смешной и нелепый для современной квартиры. В нём когда-то сидела Елена. Её любимое кресло. Рядом — книжный шкаф, забитый книгами. Романы. Она обожала романы. Любовная литература, классика, женские истории. Помнится, она даже читала ему вслух по вечерам. Сидела в этом самом кресле, а он лежал на кровати — тогда они жили в съёмной квартире, и кровать стояла прямо напротив — и слушал. Был счастлив. Просто наслаждался моментом. Владимир сглотнул. В горле пересохло. На комоде — старом, поцарапанном, с облупившейся краской — стояли шкатулки. Он открыл одну. Бижутерия. Серьги, браслеты, подвески. Дёшево, но со вкусом. Всё это когда-то украшало её, подчёркивало тонкую шею, изящные запястья. Она умела носить даже дешёвые побрякушки. А вот в другой шкатулке — дорогие вещи. Те, что дарил он. Кольцо с маленьким бриллиантом, золотая цепочка, серёжки с изумрудами. Подарки. Когда-то он был щедр. А на самом видном месте, на вешалке, висело платье. Владимир замер. Он узнал его сразу. Синее, шёлковое, с открытыми плечами. Он подарил его Елене на день рождения. И в нём… в нём она повесилась. Он вспомнил. Ему тогда позвонили — из полиции. Сказали, что женщина покончила с собой. Он не поехал. Послал адвоката. А потом узнал, что тело нашёл их маленький сын. Дима пришёл из школы и… увидел это. В этом платье. На столе — фотография мальчика и записка: «Сыночек, прости». Владимир почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Тут нет ничего полезного нет. Зря мы вообще сюда приехали. — сказал он сухо. В голосе зазвенела злость. Он злился на Соболева, который притащил его сюда. На себя. На эту комнату. На прошлое. Соболев не двинулся с места. Он стоял у книжного шкафа и держал в руках конверт. — Это вы зря, Владимир Сергеевич, — спокойно сказал он. — Я уже кое-что нашёл. Он протянул конверт. Бумажный, белый, без пометок. Только одно слово, выведенное мужским, мелковатым, слегка кривоватым почерком: «Сперанскому». Владимир на секунду замер — почерк показался смутно знакомым. До жути знакомым. Словно он сам вывел эти буквы. Та же наклонная, те же небрежные хвостики у заглавных. Ещё одна схожая черта, о которой он даже не подозревал. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и взял конверт. Пальцы слегка дрожали. — Это письмо. Ваш сын написал его вам. Лежало в стопке книг. — Зачем? — спросил он хрипло. — Он мог лично мне всё сказать. Соболев посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Думаю, вы сами знаете ответ. Владимир опустил голову. Да. Он знал. Потому что сам бы не захотел слушать. Он никогда не хотел слушать сына. — Я оставлю вас одного, — сказал детектив. — Это личное. Он вышел и притворил за собой дверь. Владимир остался один, с письмом сына в руках. Одним ловким движением достал белоснежный лист бумаги, исписанный почерком Димы, и приступил к чтению. «Если ты читаешь это письмо, значит, сегодня мне исполнилось восемнадцать, хотя вряд ли ты это помнишь. Я лишь хочу сказать, что больше не появляюсь в твоей жизни, как ты этого и хотел. Но думаю, я заслужил узнать одну вещь: Зачем? Зачем ты сделал мою мать любовницей, дорогой папочка? Сначала задаривал подарками, возил всюду, обещал жениться. А потом кинул, когда она забеременела. Я ведь всё знаю, папуль. Знаю, как ты дал ей деньги на аборт. Как узнал о том, что она не стала его делать и решила родить меня, потому что срок был поздний. Как сказал, что помогать не будешь, потому что ребёнка она нагуляла. Мне обо всём ещё в детстве рассказали. Она ведь потом пить начала. От безысходности. Потому что тебя, урода, любила. А ты уже с её подружкой по курортам гонял. А потом женился. Где ты был, папочка, когда она бухала с утра до ночи, а я был маленьким ребёнком? Развлекался? Радовался жизни? А сейчас говоришь мне, что ты мой отец! Да мне сейчас плевать, кто ты. Ты никто. Ты мразь. Мне отец нужен был раньше. В детстве. Когда мать уходила и меня одного на два дня оставляла. А мне приходилось жрать остатки хлеба. Или слипшиеся макароны из кастрюли выковыривать. Или когда она алкашей к нам домой приводила и меня били, потому что я болел и ревел — им мешал. Или когда в школу не с чем было идти, и соседи собирали портфель из жалости. А знаешь, когда больше всего нужен был? Когда я домой пришёл после школы, а она… висела… В своём платье, которое… которое ты подарил. А на столе моя фотка и записка: «Сыночек, прости». Я увидел и убежал, потому что… потому что страшно было. И кричал так, что весь подъезд слышал. Только ты не слышал. Вот тогда бы мне нужен был, папуль. Ах да. Ты нашёл меня после её смерти. Сделал экспертизу и понял, что я реально твой сын. И тебе пришлось меня тащить. Купил дорогую квартиру, отправил в престижную школу, стал давать деньги. Только ты мне отцом так и не стал. Ты так и остался никем. Прощай. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу.» Строчки прыгали перед глазами. Владимир читал и не мог остановиться. Каждое слово врезалось под рёбра, как нож. Он чувствовал, как дрожат колени. Как по щекам текут слёзы — не наигранные, не по заказу Виктории. Настоящие. Горькие. Мужские слёзы, которыми он не плакал даже на похоронах собственной матери. Он — мразь. Он — никто. Так написал ему сын. Его плоть и кровь. Мальчик, которого он бросил. Который ел остатки хлеба, которого били алкаши, который нашёл собственную мать в петле. А он, Сперанский, в это время строил карьеру, ездил по курортам, женился на другой. Думал, что откупился деньгами. Дорогая квартира, престижная школа — и совесть чиста. Какая же он скотина. Он сжал бумагу так, что побелели костяшки. Слёзы капали на строчки, размазывая чернила. Он не вытирал их. Не мог. Не хотел. — Прости, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался. — Прости. Я не знал. Я… не хотел… Но он хотел. Он хотел забыть. Избавиться. Перечеркнуть. И теперь это письмо — приговор. Холодный, безжалостный, заслуженный. Колени дрожали, он ухватился за подлокотник кресла, чтобы не упасть. В комнате кружилось всё. Прошлое и настоящее смешались. Елена в этом кресле, читающая книгу. Дима, маленький, испуганный, стоящий на пороге и смотрящий на мёртвую мать. И он сам — равнодушный, занятой, важный, которому было плевать на всех. — Что вы тут делаете? Голос — мелодичный, полный искреннего непонимания — резанул по ушам. Владимир резко обернулся. На пороге, в дверях маленькой комнаты, стояла Полина. Белокурая, с широко распахнутыми глазами. Она смотрела на него — на плачущего, растерянного, раздавленного — с недоумением и тревогой. А за плечом девушки маячил Соболев — он, видимо, не успел её перехватить. — Владимир Сергеевич? — осторожно позвал детектив. — Всё в порядке? Полина перевела взгляд с его лица на письмо, зажатое в дрожащих пальцах. На конверт, лежащий на полу. На слёзы. — Вы… вы плачете, — сказала она тихо, как диагноз. Владимир открыл рот и не смог выдавить ни звука. Внутри всё оборвалось. Он вдруг осознал: то, что было раньше, не изменить. И никогда уже не получится жить по-старому, притворяясь, что ничего не случилось. ——— Конец пятой главы.