Глава 6. Кислый.

Владимир Сергеевич Сперанский медленно сложил письмо, стараясь не смотреть на строчки, которые жгли глаза. Пальцы дрожали. Он аккуратно, почти бережно, убрал его во внутренний карман пиджака — туда, где обычно носил только самые важные документы. Туда, где чужие руки не шарили. Это было его личное. Не для посторонних, не для камер, не для Виктории. Только для него. Полина стояла на пороге, глядя на него — на это странное зрелище: богатый, властный мужчина, с красными глазами и мокрыми щеками, прячущий в карман бумагу, которую не должен был показывать никому. — Я не плачу, — сказал он сипло. Глупо. Даже ребёнок понял бы, что это ложь. Но девушка не стала спорить. Не стала лезть с вопросами, с утешениями, с этой вежливой, такой фальшивой жалостью. Она только отвела взгляд, давая ему возможность собраться. Её глаза — чуть припухшие, красноватые — говорили о том, что она сама плакала недавно. Может, только что. Сперанский ценил этот жест - молчаливое понимание, которое согревало лучше любых слов. Соболев мягко взял ситуацию в свои руки. Он объяснил Полине, зачем они здесь — осматривают квартиру, ищут зацепки, которые могут помочь найти виновных. Попросил её поговорить с ними. Любая деталь, любой намёк — всё важно. Девушка согласилась. Они перешли на кухню — самую нейтральную, самую безопасную комнату в этой холодной, пустой квартире. Сперанский сел на шаткий табурет. Детектив, чтобы снять напряжение, предложил заварить чай или кофе. — Где тут что? — спросил он, оглядывая скудные шкафы. Полина вдруг оживилась. Как настоящая хозяйка, она взяла всё в свои руки. Сама открыла ящики, сама достала банку с молотым кофе, сама поставила чайник. — Сколько сахара? — спросила она, глядя на Сперанского. — Не надо. Я пью без. Девушка чуть заметно улыбнулась — грустно, но тепло. — Совсем как Дима, — сказала она. — Он тоже не ест сладкое. Говорит, что им не наешься, а значит, он бесполезно. Владимир удивился. Он не знал, что сын, как и он сам тоже не любит сладости. Ещё одна мелочь, ещё одно доказательство того, как они похожи и как мало он знает о родном ребёнке. Но Полина, упомянув Диму, не выдержала. Она шмыгнула носом, опустилась на стул, уронила руки на колени. — Простите, — тихо сказала она. — Я до сих пор не могу поверить, что это произошло с ним... Владимир смотрел на неё и вдруг понял — чётко, как удар тока: она любит его сына. Не просто переживает, не просто жалеет. Любит. И почему-то от этой мысли стало теплее. Как будто кто-то другой, кроме него, признал в Диме ценность. Соболев утешил девушку — мягко, по-отечески. Пообещал разобраться. Попросил рассказать о врагах, о тех, кто мог желать Диме зла. — Я не знаю, — Полина растерянно пожала плечами. — Он никогда меня не посвящал в такие вещи. — Любая информация важна, — настаивал детектив. — Люди, разговоры, случайные встречи. Что угодно. Она задумалась, покусывая губу. — Все знакомые Димы делятся на два типа, — сказала она наконец. — Те, кто его уважает. И те, кто ненавидит. За честность, за принципы. Он никогда не подлизывается, не врёт, не предаёт. Это бесит многих. Но чтобы пойти против него… такого никогда не было. Никто не решался. Поэтому, если кого и искать, то какого-то идиота, который не боится последствий… Она замолчала. Потом встрепенулась: — Хотя… недавно в торговом центре мы встретили одного парня. Белобрысого такого. И судя по их разговору, они явно не лучшие друзья. Дима называл его «Кислый». Потом объяснил, что у того прозвище «Лайм», но из-за вечно недовольного лица он его так переиначил. И этот Кислый сказал: «В следующий раз победа будет за мной». — В чём победа? — спросил Соболев. Полина покачала головой. — Не знаю. Дима не объяснил. Но я подозреваю, что это связано с мотоспортом. Он хорошо ездит. Очень хорошо. Но подробностей никогда не рассказывал — я не расспрашивала. Сперанский слушал, не перебивая. Он уже начал догадываться, что то, в чём участвовал его сын вряди отметил, что девушка не знает о нелегальных гонках. Дима заботился о ней даже в мелочах — оберегал от правды. — Вы лучше с Лёшей поговорите, — добавила Полина. — Это лучший друг Димы. Они как братья. Он знает про всё это больше меня. Он даже Лорда к себе забрал — это собака Димы, американский стаффордшир. Я бы и сама взяла, но мои мама и отчим разрешили забрать только кота, Обеда. Владимир внутренне отметил: собака в надёжных руках. Он удивился сам себе — с каких пор ему не всё равно на чужую псину? — А здесь ты что делала? — спросил он. Голос прозвучал мягче, чем он ожидал. — У Обеда ничего нет на обед, корм закончился. А у Димы всегда было про запас. Я надеялась, что найду здесь хоть что-нибудь, — она виновато взглянула на них. Соболев уточнил: — Ты живёшь недалеко? — В соседнем доме. Корма не нашли. Полина уже собралась идти в магазин, когда Сперанский неожиданно для самого себя сказал: — Я схожу. Всё равно нужно выйти, проветриться. Девушка удивлённо кивнула — такой заботы от отца, который никогда не появлялся в жизни Димы, она не ожидала. В магазине он взял самый дорогой корм — и сухой, и влажный, на всякий случай. Продавщица узнала его. Пожилая женщина с любопытством разглядывала известного бизнесмена, который сам пришёл в обычный супермаркет за кошачьими консервами. Абсурд. Владимир чувствовал неловкость, но отступать не стал. Что-то внутри подсказывало: это правильно, так и должно быть. И он не перечил. Вернувшись, он отдал корм Полине. Она поблагодарила и протянула бумажку с телефоном и адресом Лёши. — Мне дала Дилара, моя подруга. Она же девушка Лёши. Скажите, что вы от меня. Сперанский взял бумажку. У подъезда он отпустил Соболева — детективу позвонили из школы, сказали, что старшему сыну стало плохо, а до жены не дозвониться. — Конечно, езжайте, — сказал Владимир. - Могли и не спрашивать. И подумал: он не успел к своему сыну вовремя. Пусть хоть кто-то успеет. Он поехал один. Район, где жил Лёша, оказался бедным. Обшарпанные многоэтажки, грязные подъезды, редкие фонари. Чёрный внедорожник Сперанского выглядел здесь чужеродным, как космический корабль на свалке. Сам он чувствовал себя неуютно. Он никогда бы не приехал сюда раньше. Но жизнь, видимо, решила иначе. Он заметил Лёшу ещё издали. Парень шёл к дому, грустный, опустив плечи. На поводке рядом с ним бежал стаффордширский терьер — коренастый, мускулистый, с доброй мордой. Пёс вдруг насторожился, потянул носом воздух и… бросился к Владимиру. Не агрессивно, а как-то трепетно, виляя хвостом, тыкаясь мокрым носом в ладонь, поскуливая. — Лорд! Ко мне! — крикнул Лёша, но пёс не слушался. Он тёрся о ноги Сперанского, словно чувствовал родную кровь. Признавал своего. — Похоже, он узнал запах, — тихо сказал Владимир. Он присел, почесал пса за ухом. Тот довольно зажмурился. Лёша подошёл, настороженный, с холодными глазами. — Чего вам? Сперанский выпрямился. — Мне нужна твоя помощь. — С чего бы? — С того, что кто-то пытался убить моего сына. И я этого так не оставлю. Парень оскалился, но в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Допустим, — скрестил руки на груди. — О чём вы хотите спросить? — Полина сказала про какого-то «Лайма». Кислого. Кто это? Лёша стиснул зубы. Кулаки сжались. Стало видно, как играют желваки. Взгляд стал почти бешеным. — Этот ублюдок - богатенький Буратино, который думает, что ему всё сойдёт с рук. Он единственный, кто мог подстроить что-то подобное. Я найду его, — голос парня сорвался на рык. — Найду и придушу собственными руками. Владимир не сомневался — парень готов убить. Но его это не пугало. Напротив, он чувствовал что-то вроде уважения. — В чём именно они соперничали? — В нелегальных гонках, — бросил Лёша, не отводя взгляда. — На мотоциклах. — Зачем Диме это? — Владимир знал ответ, но хотел услышать. — Ради денег. Лёгких, но больших. Он хотел завязать ради Полины, да только поцарапал тачку одному уроду — тот был должен ему за подработку, не отдал, а потом ещё и наехал. Сказал, что у Димы будут проблемы, если не заплатит. Тогда Дима выиграл гонку у этого козла Лайма, чтобы расплатиться с долгами. А тот поклялся его убить. Сказал: «Ты труп, Барсов. У меня денег — выше крыши». Сперанский слушал, не перебивая. Внутри всё клокотало. Но он держал лицо. — Кто этот парень? Имя? Где живёт? Лёша развёл руками. — На гонках никто ничего о других не знает. Это правило. Только прозвища. Лайм. Настоящее имя — Руслан, но это максимум. Личности никого не волнуют. — Кто может знать? — Организатор. Гремлин. Он общается с гонщиками. За хорошую сумму он мать родную продаст. Его можно найти на трассе — там, где гонки проводят. Владимир хотел спросить ещё, но в кармане завибрировал телефон. Борис, помощник. Сперанский предупреждал: сегодня звонить только по серьёзным делам. Он посмотрел на экран, потом на Лёшу — тот смотрел с вызовом, будто говоря: «Ну что, выберешь, папаша? Работу как всегда или всё-таки сына». Владимир долго не раздумывал. Нажал «отбой». Первое в жизни. Лёша удивлённо приподнял бровь. — Вы… вы серьёзно? — Очень, — ответил Сперанский. — Где эта трасса? Навигатор привёл его быстро. Днём это место выглядело заброшенным и безжизненным. Только серый асфальт, ржавые отбойники и ветер. Он уже хотел уезжать, когда заметил мужчину, о чём-то беседующего с девушкой в коротких шортах. По счастливой случайности, она назвала его «Гремлин». Владимир подошёл. — Мне нужно с вами поговорить. Мужчина напрягся. — Я не из полиции, — успокоил его Сперанский. — Я отец одного из гонщиков. Дима Барсов. Он в коме после аварии. Мне нужно имя человека, с которым он гонялся недавно. Белобрысый парень, прозвище Лайм. Или Кислый. Гремлин помялся. Потом пожал плечами. — Я ничего не знаю. У нас не принято интересаться личными данными. — Но вы можете узнать? — Сперанский достал телефон, быстро набрал на калькуляторе сумму, от которой у собеседника округлились глаза. — Вот за это. И добавлю сверху: теперь ваши проблемы - это мои проблемы. Я прикрою ваш бизнес. Крыша. А вы дадите мне только имя. Остальное моя забота. Гремлин посмотрел на цифры, потом на Сперанского. — А если откажусь? — Тогда это место закроется уже завтра. Я сделаю один звонок — и ни одной гонки тут больше не будет. Выбирайте. Мужчина вздохнул, протянул руку, забирая телефон. — Через пару дней отпишусь. Ждите. — Он помолчал. — Дима хороший парень. Жалко его. Но хоть с отцом ему повезло. Сперанский хмыкнул про себя. Повезло. Конечно, прямо неземное везение. Он кивнув, предупредил ещё раз: — Не забудьте об уговоре. Иначе пожалеете. Развернулся и ушёл. В машине он сидел, сжимая руль. За окном проплывали дома, деревья, люди. Они казались ненастоящими. Он только что поставил на карту всё. Карьеру, свободу, репутацию. Договорился с криминальными элементами. Пообещал крышевать нелегальные гонки. Ради чего? Ради настоящего имени этого белобрысого ублюдка, который осмелился поднять руку на его сына. Ради того, чтобы узнать, кто он, где живёт, каким воздухом дышит. Ради того, чтобы потом стереть его в порошок. Ради Димы. Владимир вдруг понял — отчётливо, холодно, безжалостно: он готов убить. Своими руками. Неважно, кто будет перед ним — мажор с папиными деньгами, влиятельный бизнесмен, да хоть сам папа Римский. Статус не имел значения. Он убьёт любого, кто посмел тронуть его сына. Не задумываясь. Не колеблясь. Раньше он считал, что способен только на равнодушие. Оказывается, нет. Он завёл мотор и поехал в больницу. Не к Виктории, не к репортёрам. Просто к сыну. Чтобы сидеть рядом. Молчать. И, может быть, впервые в жизни — просто быть. — Я найду его, Дима, — сказал он вслух, понимая, что тот не слышит. — И тогда он пожалеет, что родился на свет. И впервые это обещание было не игрой. ——— Конец шестой главы.