Глава 8. Кадр вне игры.

Владимир вышел из палаты на ватных ногах. Конечности его не слушались, перед глазами всё ещё стояли два разномастных глаза, смотревших на него с удивлением и робкой надеждой. Он хотел остановиться, прислониться к стене, закрыть лицо руками и просто… подумать. Понять, что это было. Тот миг, когда их взгляды встретились впервые по-настоящему. Когда он, наконец, увидел сына. Не мальчишку, которого нужно воспитывать кулаками. Не ошибку, которую следует скрывать от приличных людей. А человека. Своего. Родного. В сердце, которое он считал давно окаменевшим, разливалось странное тепло. Оно было непривычным, почти болезненным — но приятным. Как первый глоток горячего чая после долгого пребывания на морозе. Однако насладиться этим ощущением ему не дали. — Владимир Сергеевич! — Виктория возникла перед ним, как чёрт из табакерки. Глаза горели, щёки раскраснелись — она явно находилась на взводе. — Что это было?! Почему вы не позвали нас? Вы понимаете, какой кадр мы упустили?! Пробуждение сына, его первый взгляд на отца, ваши слёзы — это же сенсация! Это рейтинги, это народная любовь, это… Она уже прикидывала заголовки, яростно жестикулируя: — «Губернатор плачет у постели сына»! «Отец, который не спал ночами»! «Чудо, которое случилось благодаря любви»! Это же золото, Владимир Сергеевич, чистое золото! Вы только представьте, как подскочат… — Замолчи, — голос Сперанского был тихим, но в нём звенел металл. Виктория опешила, но не остановилась: — Но вы подумайте, мы можем организовать небольшое интервью, прямо здесь, прямо сейчас. Мальчик всё равно ещё слаб, но несколько кадров — его рука в вашей, вы сидите рядом… — Я сказал: замолчи! — рявкнул он так, что эхо разнеслось по коридору. — Ты что, дура? Совсем из ума выжила? Женщина попятилась, наткнувшись на операторов, которые замерли с камерами. — Любящие отцы, примерные семьянины, — продолжал Владимир, повышая голос, — тащат своих больных детей под софиты? Снимают каждый их вздох, каждый слабый стон, чтобы пустить по телевизору? Ты это называешь пиаром? Ты это называешь любовью? Он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила. — Слушай меня внимательно, Виктория. Я запрещаю всем вам — и тебе, и репортёрам, и операторам — не то что заходить в палату Димы. Я запрещаю приближаться к ней на пушечный выстрел. Ему нужен покой. Мой сын не будет давать интервью. Мой сын не будет сниматься для новостей. Мой сын будет лечиться, восстанавливаться и жить нормальной жизнью без ваших камер. Ты поняла? Виктория побледнела, но кивнула. Она знала этот тон. Спорить было бесполезно. — Хорошо, — прошипела она сквозь зубы. — Как скажете. Она развернулась и, жестом подозвав группу, направилась к выходу. Владимир проводил её взглядом, всё ещё кипя от ярости. Он не заметил, как один из операторов, молодой парень с худым лицом, мельком глянул на Викторию и едва заметно кивнул. Камера на его плече была включена. — Ты снял? — шёпотом спросила она, когда Сперанский скрылся за поворотом. — Всё от начала до конца, — ответил оператор, пожимая плечами. — Классный репортаж вышел, Виктория Александровна. — Молодец. Вечером в эфир. Нарежем как речь любящего отца, который готов на всё, чтобы защитить своего ребёнка. Народ это оценит, я тебе точно говорю! Сперанский не слышал этого разговора. Он уже думал о другом. В коридоре, у поста медсестёр, Сперанский столкнулся с Игнатьевым. Врач выглядел уставшим, но довольным. — Он заснул, — сказал Игнатьев. — Естественным сном. Это хороший знак. Сперанский кивнул, а затем проглотив ком в горле, задал вопрос, который больше всего на свете волновал его в этот момент: — Доктор. Какие у Димы прогнозы? Только будьте добры, скажите честно. Врач вздохнул, жестом предложил сесть на лавку. Сперанский остался стоять. — Прогнозы не самые утешительные, Владимир Сергеевич. Физически ваш сын выжил — это уже чудо. Но ноги… — Игнатьев покачал головой. — Многочисленные переломы, раздробленные кости. Мы собрали их по кусочкам, но боль будет адская. Нам придётся постоянно вводить ему морфий, чтобы хоть как-то облегчить страдания. А это, сами понимаете, будет вызывать привыкание у организма... Владимир сжал челюсть. — И что будет дальше? — Если произойдёт ещё одно чудо и организм юноши справится с отёками и с риском сепсиса… ему предстоит долгая реабилитация. Месяцы, возможно, годы. Ему будет нужно учиться ходить заново. Падать, вставать, плакать от боли — и снова идти. Это будет мучительно. Для него. И для вас, если вы решите быть рядом. — Я буду рядом, — сказал Сперанский, не задумываясь. Сказал — и сам удивился твёрдости своего голоса. Врач посмотрел на него с интересом. — Вы знаете, Владимир Сергеевич, я многое повидал. Отцы часто приходят, клянутся в вечной любви, а потом исчезают, когда сталкиваются с настоящими трудностями. Надеюсь, вы не из таких. — Отныне я не один из них, ведь буквально полчаса назад пообещал Диме, что не брошу его, — отрезал Сперанский. И вдруг поймал себя на мысли, над которой ещё недавно смеялся, смотря глупые мелодрамы по телевизору. Он понял, что отдал бы всё — всё, что имел: деньги, власть, репутацию, саму жизнь — лишь бы поменяться местами с Димой. Чтобы этот мальчик был сейчас здоровый и целый, а он, Владимир, корчился на больничной койке с переломанными конечностями. Он и не знал, что способен на такое. Игнатьев, глядя на его лицо, тихо сказал: — Это нормально. Каждый родитель хоть раз думает: «Лучше бы я был на его месте». Не корите себя. — Нормально? — Владимир горько усмехнулся. — Только вот в моём случае это действительно должно было случиться со мной. Я заслужил лежать здесь, а он — нет. — Я сейчас поеду в офис, — сказал Владимир, взглянув на часы. — Там уже несколько раз звонили, пропущенных — уйма. Да и от меня здесь пока толку мало. Игнатьев понимающе кивнул. — Вам сейчас действительно лучше уехать. Ему нужен покой. Навещать его в ближайшие дни не стоит — организм слишком слаб, любое волнение может навредить. Когда можно будет приходить — я скажу. Сперанский сжал челюсть. Хотелось возразить, остаться, быть рядом. Но врач был прав. Диме не нужны его метания у постели. Нужна тишина. — Тогда… вы будете меня держать в курсе? — спросил он. — Любые новости — хорошие или плохие. Раньше всех. Даже раньше репортёров. — Обязательно, — ответил Игнатьев. — Слово даю. Владимир кивнул и, не оглядываясь, пошёл к парадному выходу. ——— В машине Сперанский всё ещё чувствовал дрожь в руках. Он включил зажигание, но не тронулся с места. Перед глазами стояли глаза Димы — уставшие, но живые. И странное тепло в груди, которое он никак не мог прогнать. Он достал телефон. Порылся в контактах. Лёша. (Сперанский записал юношу в контакты после их разговора о Лайме) Нажал вызов. — Слушаю, — голос парня был настороженным, почти враждебным. — Это Сперанский. — Что вам ещё надо? — холодно спросил Костров. Владимир на секунду задумался. Слова давались с трудом — он не привык быть вестником добрых новостей. Но сейчас, вспомнив, как этот парень сжимал кулаки, говоря о Кислом, как он, не задумываясь, забрал к себе Лорда, как переживал у постели друга… Дима значил для него много. Слишком много. — Дима пришёл в себя, — сказал Сперанский просто. В трубке повисла тишина. Потом — шумный выдох. — Что? — голос Лёши изменился, стал мягче, почти детским. — Он… он очнулся? — Да. Я только что от него. Врачи говорят, прогнозы не оптимистичные, но он вышел из комы и я подумал: ты должен знать. — Спасибо, — выдохнул парень. Искренне, без тени прежней вражды. — Спасибо, что сказали. Владимир ухмыльнулся. Странное чувство — благодарность от того, кто ещё час назад смотрел на него как на врага. — И ещё я кое-что хотел попросить у тебя, — сказал он, помедлив. — Что именно? — настороженность вернулась, но не прежняя, скорее любопытство. — У меня нет номера Полины. Я не успел взять у неё при встрече. Ты не мог бы… сообщить ей? Что её парень пришёл в себя. Думаю, она захочет узнать. Лёша молчал так долго, что Владимир уже подумал — связь прервалась. — Вы… вы серьёзно? — наконец выдавил парень. — Абсолютно. — Вы из-за этого звонили? — В том числе. В голосе Лёши послышалась улыбка — впервые за всё время их знакомства. — Хорошо. Я передам. И… спасибо ещё раз. — Не за что. Я позвоню, когда можно будет навещать. Врачи говорят, ему нужен покой. Но как только разрешат — я сообщу. — Договорились. Сперанский сбросил вызов и откинулся на сиденье. За окном проплывал город — суетливый, равнодушный. А в груди всё ещё жило то странное тепло. Он не знал, как его назвать. Нежность? Любовь? Вина? Может, всё вместе. Он завёл мотор и поехал в офис. Толку от него в больнице сейчас не было. Но он знал: он вернётся. Завтра. И послезавтра. И каждый день, пока его сын не встанет на ноги. Впервые за семнадцать лет он знал это точно. ——— Конец восьмой главы.