Часть 3

Что-то не так. — Эй… ты не мог бы?.. — Астарион поспешно пытается отстраниться, но медведь с упрямой настойчивостью надвигается, прижимая его к камню, удерживая между собой и стеной. Что-то определённо не так. Астарион едва успевает подняться на ноги, как оказывается вжатым в холодную кладку; зверь нависает слишком близко, тяжело упираясь лапами в камень и издавая низкий, протяжный рёв. По лестнице в подземелье спускается группа гоблинов — явно не для обычной смены караула. Их слишком много, и медведь отвечает глухим рычанием, когда они подходят ближе; на их лицах застывает смесь уродливого любопытства и липкого, отталкивающего возбуждения. Варги в соседнем загоне взрываются воем, всполошённые нарушением привычного порядка, и в этот миг Астариона пронзает внезапная мысль: возможно, это конец. Как странно — провести два столетия, съёживаясь под властью Касадора, чтобы умереть так далеко от своего хозяина. Он вновь, без всякой надежды на успех, дёргает верёвки и поднимает взгляд на гоблинов, замерших у клетки с явной нерешительностью. Те переговариваются вполголоса, и ни один не решается первым переступить порог. — Аудитория? Для меня? — усмехается Астарион, пряча страх за словами. — Вы ведь даже с моим заказом на вино не справились, а уже делаете вид, будто знаете меня как свои пять пальцев. — Это он! Я же говорил, что привёл его! — доносится голос из глубины толпы, благоразумно укрывшийся за чужими спинами. — Сул… Как же я по тебе не скучал, — улыбается Астарион; в его голосе разливается сладкий яд. — Жалкое сборище трусов, — тянет Бирка. — Живее! Она грубо проталкивается вперёд, вонзает ключ в замок, проворачивает его и распахивает дверь клетки, и в ту же секунду гоблины валят внутрь. Медведь срывается в атаку, и один из гоблинов падает замертво — его крик обрывается на полуслове, тело тут же скрывается под ногами товарищей. Остальные бросаются вперёд, с палками и ножами, и лишь когда несколько клинков вонзаются в лапу зверя, тот отступает, не прекращая глухо рычать, пока его не загоняют в противоположный угол. Двое гоблинов грубо хватают Астариона за руки и рывком вытаскивают из клетки, так что он едва удерживается на ногах, спотыкаясь на каждом шаге. — Не многовато ли стараний? — сквозь зубы бросает он. — Варги меня потом за еду не примут, если я весь покроюсь синяками. Но ведут его не к варгам. Вместо этого вокруг вспыхивает суматоха — такая, что Астарион складывается пополам от удара рукоятью меча в живот — и в следующий миг его швыряют в кресло. Толстый кожаный ремень перекидывают через него и туго стягивают у горла — не чтобы задушить, а чтобы надёжно удержать на месте. — Я же говорил! Я его нашёл — я знал! Я знал! — захлёбывается словами Сул, держась на почтительном расстоянии от кресла, но изо всех сил стараясь привлечь к себе внимание и выжать одобрение из любого, кто готов его слушать. Пока один из гоблинов резко не отпихивает его в сторону, обрывая этот поток слов и вгоняя в испуганное молчание. Гоблинша подходит к Астариону. Она старше остальных: на обеих руках не хватает пальцев, один глаз изуродован и лишён зрения. Она склоняется ближе, внимательно осматривая его, и по телу Астариона пробегает холодная, неприятная дрожь. — Это он? — Единственный эльф, что у нас есть, — подтверждает Бирка. — Миски пустые, но, похоже, не он их опустошает. — Мм, — глухо хмыкает она. На этот раз она поддевает лицо Астариона деревянным шестом, лениво поворачивая его из стороны в сторону. — Жрица взвалила на меня работу, в которой я ни черта не смыслю. Говорит, у нас в загонах завёлся вампир. Чёрт. — Послушай, давай просто… — Не знаю, как должны выглядеть такие, как ты, но… — она поддевает палкой уголок губ Астариона, лениво приподнимая его. — Клыков я повидала немало. Но на эльфе — впервые. — И что ты вообще можешь знать о балдурианской моде? — усмехается Астарион, и она лишь коротко хохочет в ответ. — Жрица Гат говорит, в таких уродцах, как вы, есть своя ценность. Так как это работает? В этих зубах у тебя — некротическая сила? — Пожалуйста… ты что, принимаешь меня за девственника? — он подаётся вперёд, и лицо его искажается в кривой усмешке. — Будь у меня некротическая сила, половина Врат Балдура уже давно обратилась бы в пепел под солнцем. — Это не значит, что мы не проверим, что ты из себя представляешь. Она наклоняется ближе — слишком близко, так, что остальные гоблины начинают нервно переглядываться, не решаясь подойти и прикрыть свою главную. Широкая, хищная ухмылка медленно расползается по её лицу, когда Астарион уступает и отворачивает голову. — Тащите чашу! — Да, Гурк! — один из гоблинов спешит вперёд, протягивая пустой кубок. Кубок старый; металл с одной стороны тронут ржавчиной, потемнев до мутного красноватого оттенка от долгих лет запустения. Он явно не предназначался для подобного — слишком тонкая, изящная гравировка — и, вероятнее всего, когда-то был снят с мёртвого тела. — Запечатаем твою гниющую силу. Жрица Гат её использует. Или продаст. Мне, в общем-то, плевать. Астарион фыркает; отвращение в нём очевидно, несмотря на настороженный взгляд, которым он окидывает кубок. — Оставим в стороне тот прискорбный факт, что на этот раз моё выступление вряд ли оправдает ожидания, — лениво протягивает он. — Но если ты всерьёз рассчитываешь, что я что-то накапаю в эту чашу, ты ещё глупее, чем кажешься. — Да? — она вновь поддевает его деревянным шестом, затем с размаху хлёстко бьёт по щеке, пока боль не вырывает у Астариона шипение и не заставляет его отвернуться. — А кто сказал, что нам нужно, чтобы ты что-то делал? Мирг! — Да! — гоблинша явно страшится Гурк куда больше, чем Астариона; глаза её едва не вылезают из орбит, когда она поспешно принимает деревянный шест, всунутый ей в руки в обмен на кубок. Кожаный ремень туже врезается в шею Астариона, когда стоящий позади гоблин ощущает его невольный рывок при приближении рук Гурк и без раздумий подтягивает крепление. — Такой кубок без вина — почти кощунство, — бросает Астарион напоследок и тут же сжимает губы в тонкую, упрямую линию, когда край чаши подносят вплотную к его лицу. — Недолго ему пустым стоять, — бормочет Гурк и наклоняется ещё ближе. Гурк подводит край кубка к его губам и, упираясь в них, пытается разжать, усиливая нажим с каждым мгновением, пока лицо вампира не перекашивается от отвращения. Астарион зажмуривается, срываясь на сдавленный выдох под грубым обращением — пока невольный звук не размыкает его губы на краткое мгновение, достаточное, чтобы край чаши проскользнул внутрь. Толстый обод врезается за клыками, и Гурк давит вверх, вынуждая Астариона сомкнуть зубы — словно с дикого зверя силятся выжать яд. Им нужна сила, вытягивающая жизнь, присущая истинному вампиру — но у Астариона её нет. Вместо этого — унижение. Боль. Дёсны саднят, металл жестоко скребёт по зубам. Кубок глухо бьётся о подбородок в грубых, неуклюжих попытках Гурк, и вскрики Астариона тонут, срываясь в приглушённые, сдавленные звуки. Каждая попытка вырваться тут же пресекается — и ему остаётся лишь терпеть. Где-то на фоне звучит смех — грубый, рваный, упивающийся его мучением. Но его перебивает иное: глухое, низкое рычание, в котором сквозит недовольство, тяжёлое и настойчивое, — и оно постепенно гасит пронзительный гогот. Астарион бьётся в путах; лицо его перекашивается, клыки скользят по краю кубка, губы безжалостно оттянуты назад, глаза щурятся от невыносимого напряжения. — Чёрт! — шипит Гурк, резко выдёргивая кубок из его зубов — ровно настолько, чтобы Астарион смог судорожно втянуть воздух. — Я лишь отпрыск! Смех, на мгновение притихший под её руганью, с новой силой вспыхивает в ответ на его слова. Они ему не верят. «Ты всего лишь ничтожный мальчишка». — Я всего лишь отпрыск! Недовольная пустым кубком и не удостаивая его слов вниманием, она вновь вдавливает его обратно, насильно раскрывая рот; дёсны отзываются болью, а голос захлёбывается, теряя всякую внятность. — Мнгх! На этот раз Гурк прижимает ладонь к его лицу, давя так сильно, что Астариону кажется — ещё немного, и нос треснет. И всё ради некротической силы, которой у него нет. Его обдаёт тяжёлый запах пота и въевшейся грязи. Он ощущает на лице тяжесть её ладони — жёсткой, уверенной, без тени сомнения, — и острую боль, простреливающую нёбо, чем глубже она вдавливает кубок. Она давит — снова и снова, не ослабляя нажима, — и тело его начинает предательски дрожать под её руками. Ноги беспорядочно дёргаются от боли, тщетно ища опору, чтобы оттолкнуться, но в ответ лишь срывается глухой стон, когда Гурк ещё сильнее запрокидывает ему голову. Наконец кубок вырывают из его рта, и Астарион, задыхаясь, заходится кашлем, глотая скопившуюся слюну и давясь липким, мерзким привкусом, оставшимся на языке. Стиснув зубы и тяжело дыша от злости, он выплёвывает: — Вы что, до сих пор ни черта не поняли?! Гурк кривится от недовольства и обрушивает ярость на Сула. — Ты сказал, он ходил под солнцем! Астарион слышит, как этот идиот сжимается в страхе. Пользуясь краткой передышкой, он опускает голову, упираясь подбородком в грудь, и с усилием пережидает пульсирующую боль, отдающую в челюстях. — О-он ходил! Клянусь! Я сам вёл его сюда! — Ни один чёртов отпрыск не ходит под солнцем. И ни один чёртов нормальный вампир тоже! — она трясёт кубком над головой Астариона, обращаясь к Сулу. — Что скажет Жрица, когда у нас в бутылке ни хрена нет? — Гурк, — Бирка подходит ближе. — Он всё равно сгодится. Варги ещё голодны. Это вполне устроит Гат. — Хм… — Гурк на мгновение задумывается, затем медленно качает головой. — Сначала возьмём друидскую Рощу. А потом я сама вырву ему клыки… Продам — хоть какая-то польза от всей этой возни. Сжимая в руке кубок, на котором осталась лишь размазанная слюна Астариона, она с пренебрежительным жестом швыряет его в грудь Мирг. — Ладно. Запереть его! — рявкает Гурк. — Да, Гурк! Рядом с ним на стол с глухим стуком падает что-то тяжёлое. — Надоела эта чепуха. — Она резко отворачивается к лестнице и, уже уходя, бросает через плечо: — Пусть этот выродок гниёт. Астарион и сам не знает, чего ожидал, когда повернул голову к столу. Быть может, цепь — что-нибудь, чем можно было бы усилить верёвку, уже изрядно истёртую за время его заключения. Но точно не это. Механизм целиком из металла — собран из разрозненных обломков, грубо спаянных без всякой тщательности. Спереди — тяжёлый диск, не больше медальона, от которого отходят две металлические пластины, изогнутые в подобие ремней. Сзади — тяжёлый замок. — Подождите… — выдыхает Астарион, судорожно переводя взгляд на удаляющуюся спину Гурк. — Подождите! Они не могут…Не так. — Я не…! Один из гоблинов берёт со стола кляп и направляется к нему. — Я всего лишь отпрыск, идиоты! Вам не нужно этого делать! — срывается Астарион, и страх вспыхивает в нём резкой, почти болезненной волной; взгляд мечется по подземелью, отчаянно выискивая хоть чьё-то внимание. — Открывай рот! — приказывает гоблин, лениво покачивая кляпом в руке. В его голосе звучит одно лишь хищное предвкушение. — Вы не можете! — срывается Астарион, внезапно каменея всем телом и рвясь вперёд в отчаянном, почти безумном рывке — который тут же жёстко пресекают. Его с силой швыряют обратно в кресло; на него наваливаются руки — на лицо, на плечи, на грудь. Гоблины прижимают его, удерживая, ремень на шее туже врезается в кожу, пока тот, кто держит кляп, обходит его и встаёт за спиной. Астарион слышит скрип петель и, охваченный паникой, едва не душит себя, пытаясь вырваться. — Гх..! Нет! П-подождите! Металлическая часть с глухим ударом бьётся о его подбородок. — Пожалуйста! Он пытается вывернуться, но передняя часть конструкции вновь упирается в его губы; зубы сведены до боли, и новый удар в живот выбивает из него судорожный вдох, срывающийся в хрип. — Н-нет! Подождите! Гхх…! Металлический диск проталкивается сквозь его губы, ложится плоско на язык, прежде чем его разворачивают и вжимают за клыками, превращая Астариона в беспомощно немого. — Нгх! Мн..! Металл обработан наспех, края далеки от гладкости. Пока Астарион бьётся, а гоблины пытаются закрепить кляп, он скребёт нёбо, вставая за зубами, и режет язык всякий раз, когда он пытается вытолкнуть его наружу. Он воет сквозь кляп, продолжая сопротивляться, пытаясь вскинуть плечи достаточно высоко, чтобы помешать гоблину защёлкнуть замок. Медведь оглушительно ревёт, и где-то в стороне срывается испуганный визг гоблина — прутья клетки с глухим звоном содрогаются под тяжёлым ударом чего-то массивного. — Чёрт бы вас! — шипит Бирка и с силой дёргает Астариона за волосы, так что он явственно ощущает, как рвутся пряди. Это удерживает его голову запрокинутой, лишая всякой возможности пошевелиться. Металл вокруг его лица стягивают всё туже и туже, пока не раздаётся сухой щелчок — и в следующее мгновение его отпускают, позволяя телу безвольно осесть обратно в кресло. — Теперь никого не укусишь, а? И неважно, какой ты там вампир, — ухмыляется Бирка. — И говорить особо не выйдет. Металл впивается в щёки, стянутый так туго, что кожа вздувается вокруг конструкции. Он тяжёл — настолько, что каждое движение головы требует усилия. Это не останавливает его яростного крика. Ближайший к нему гоблин валится на пол, когда Астарион срывается вперёд. Тот на мгновение оказывается во власти его рук — ногти вонзаются в кожу лица, рвут её, оставляя на щеках алые полосы, — прежде чем вампира не отдёргивают прочь. Астариона с силой швыряют обратно в клетку, и он тяжело рушится на каменный пол. Не в силах подставить руки, он ударяется плечом вслед за коленями, и, когда лицо принимает на себя остаток падения, сквозь кляп вырывается сдавленный стон боли. — Нгх! Охваченный паникой, Астарион вскидывается на колени; руки тут же взметаются к лицу, в отчаянии скребут по металлу. Это почти ничего не даёт — лишь сдирает кожу на щеках, — но он не останавливается: на ощупь ищет стыки, дёргает их, неловко выискивает замок, удерживающий его в этой унизительной ловушке. Позади вспыхивает гогот, и Астарион — не желая выдавать мучителям свой страх — отползает к спасительному углу, который выбрал ещё недели назад. Прижавшись спиной к стене и скрывшись от входа в клетку насколько это возможно, он вновь вонзает пальцы в щёки, тянет металл, пока руки не начинают дрожать, а челюсть не сводит ноющей болью от сместившегося кляпа. Сгорбившись на коленях, он в конце концов роняет руки. Его глаза — ещё недавно распахнутые от ужаса — медленно смыкаются. Лоб морщится, и он медленно, глубоко выдыхает через нос. Он остаётся неподвижен, пока смех не стихает — пока гоблины не пресыщаются и не теряют интерес к дрожащей спине эльфа. Лишь тогда Астарион едва заметно шевелится, позволяя себе привалиться к холодному камню. Он уже… Он переживал и худшее. Астарион знает узоры, которые оставляет клинок, и помнит жгучий поцелуй плети на собственной коже. Он знает боль. Знает пытки. И всё же… Это — чуждо. Касадор любил видеть Астариона слабым. Приниженным. Но никогда не отнимал у него главного — его «клыков»: слов, льющихся легко, как весенний дождь, и той безупречной, почти насмешливой улыбки… Гоблины лишили Астариона и того, и другого. И вдобавок обрекли его на голод, который вскоре станет невыносимым. Астарион улавливает глухое фырканье и поднимает взгляд на медведя. Зверь уже рядом; его тяжёлая голова медленно покачивается из стороны в сторону, затем он встряхивается и, не спеша, подходит ближе. Неделями Астарион заглушал свои страхи словами. Теперь он протягивает к нему руки. Медведь прижимается к ним, и ладони Астариона тонут в густой шерсти. Он разводит пальцы; размаха обеих рук не хватает, чтобы обхватить морду зверя, но достаточно, чтобы провести по переносице, ощущая, как грубая шерсть расходится под его прикосновением. Кружева на манжете его рубашки свисают рваными нитями — слишком лёгкими, чтобы затеряться в густой шерсти. Астарион опускает руки. Он чувствует, как медведь подаётся ещё ближе. Тяжёлая, тёплая масса его тела касается Астариона, и тот, полуприкрыв глаза, наблюдает, как зверь медленно, с глухой тяжестью устраивается рядом. Тепло сразу разливается вдоль его бока, и холод в ноге постепенно отступает… медведь так близко, что каждый его вдох едва ощутимо сдвигает тело вампира. Возможно, это была попытка утешить. Та, что начинается и больше не заканчивается: зверь замирает рядом. И с этого момента Астарион перестаёт считать дни. Гоблинская стража сменяется. Но он не обращает на это внимания. Боль в челюсти притупляется, уходя в глухое онемение, и день за днём вампир сидит, прислонив голову к стене, пытаясь хоть немного облегчить тяжесть кляпа. Когда в подземелье вновь пробирается какая-то тварь, шурша в тенях, Астарион крепко зажмуривается и склоняет голову — единственная попытка отгородиться от соблазна. Но прочие чувства не дают ему забыть о её присутствии, и по мере того как голод нарастает, а крыса пробирается в их клетку, его начинает бить мелкая, неконтролируемая дрожь. Но Астарион не двигается. Медведь — тоже. И в конце концов крыса исчезает в темноте, оставляя Астариона натянутым, как струна; челюсть сама собой сводится на кляпе, сжимаясь до болезненной судороги. Астарион слишком хорошо знает, что такое голод. Как ни странно, Касадор отлично подготовил его к подобному. Другие отпрыски со временем сходят с ума, откусывают себе языки, когда их жажда берёт верх. Но Астарион лишь сидит — всё ещё в здравом уме, однако с каждым днём всё слабее. Веки тяжелеют, мышцы теряют напряжение, и стоит ему перестать имитировать дыхание, чтобы сберечь силы, как медведь тут же мягко толкает его мордой, пока он не шевельнётся, чтобы показать, что всё ещё жив. Теперь, когда его перестали кормить, остаётся лишь вопрос времени, когда медведь тоже умрёт. Через некоторое время мир Астариона начинает плыть; он медленно сползает вдоль стены, пока не оседает, привалившись к медведю. Зверь глухо урчит, и эта тяжёлая вибрация проходит сквозь них обоих. Его шерсть так густа, что в ней тонет половина лица Астариона, даря мягкость, резко контрастирующую с холодной, жестокой тяжестью металла на коже. Астарион умеет превращаться в ничто — довёл это до почти безупречного мастерства. Но разница в том, что при Касадоре голод всегда был лишь временной пыткой. Недели, месяцы, годы — рано или поздно тому становилось скучно. У этого всегда был конец, даже если Астарион не знал, когда он наступит. Здесь же он не знает даже этого — будет ли конец вообще. Ещё несколько месяцев — и Астарион лишится речи, даже без кляпа. А дальше уже невозможно предугадать, что он утратит следующим. Когда его в последний раз вытащили из саркофага после года изоляции, братья и сёстры держали его на руках и по капле лили кровь ему на язык, чтобы он открыл глаза. Возможно, гоблинам наскучит их бесполезный вампир раньше, чем его тело окончательно ослабнет. Тогда они вырвут ему клыки, как и собиралась Гурк, и то, что от него останется, бросят варгам. Пока же он находит утешение в своём соседе по клетке. Он без остатка приваливается к зверю, позволяя густой шерсти касаться кожи, и вслушивается в ровный, спокойный ритм медвежьего сердца.