Часть 4

Подземелье вздрагивает, и Третья теряет равновесие — сильнее, чем от одной лишь собственной неуклюжести; брошенный ею камешек с глухим стуком отлетает в противоположный угол камеры. Металлические двери клетки жалобно скрипят, и с потолка осыпается пыль, ложась на Астариона тонким, песчаным налётом, пока сами камни в основании крепости начинают смещаться. Это было бы похоже на землетрясение — если бы толчки не приходили сверху вниз, нисходящей волной. Астарион лишь на миг допускает мысль, не обрушится ли вся крепость прямо на него. И тут же отбрасывает её — он всё равно слишком слаб, чтобы спастись. Голод за эти недели начал запирать его в собственном теле. Между разумом и конечностями словно образовалась трещина: они немеют, тяжелеют, всё хуже подчиняются. Его пальцы судорожно вцепляются в густую шерсть медведя, пока пыль оседает на коже, в волосах, на ресницах. Она ложится тусклым бурым налётом, словно стирая границу между двумя существами, запертыми в одной клетке. Пыль проникает и в рот Астариона; то, что снаружи кажется мягким, почти невесомым порошком, изнутри оборачивается грубой, царапающей крошкой, натирающей щёку. Он пытается сглотнуть её, избавиться от этого ощущения, но кляп мешает — и он захлёбывается, оставляя песок застрявшим в горле, где тот лишь сильнее царапает изнутри. Медведь под ним шевелится — должно быть, проснувшись от его хриплого кашля, — затем резко вскидывается, взметая облако пыли, и Астарион соскальзывает с его спины, падая на пол бесформенной, безвольной грудой. Он не двигается. За пределами клетки молодые гоблины начинают ссориться, куда больше увлечённые друг другом, чем внезапными толчками, сотрясающими крепость. — Ты не попала! Ты даже не выбила из него ни звука! — Это нечестно! — кричит Третья. — Это нечестно! — огрызаются остальные; слышно, как они начинают драться из-за своих камешков, но их возню обрывает звук приближающихся шагов. — Хочешь вырасти такой же никчёмной, Третья? — рявкает Бирка. — Их там двое — и толку от них никакого, а ты не попала ни в одного! — Слабачка! Слабачка! — хихикает Первая, но её смех обрывается, когда медведь взрывается рёвом, и молодые гоблины в панике бросаются врассыпную, мгновенно забыв о своих камнях. Зверь явно чем-то встревожен: он вновь издаёт протяжный, глухой зов, и в ответ издалека раздаётся тяжёлый глухой удар. Снаружи поднимается суета — но Бирка, похоже, не придаёт ей ни малейшего значения. Она сплёвывает в их клетку и, уже отворачиваясь, бросает: — Давно пора, чёрт бы вас побрал! На смену опаздываете! Обрати она внимание — успела бы увидеть собственную смерть. Но медведь врезается в двери клетки, и ослабленные петли не выдерживают: створка с грохотом обрушивается на гоблиншу, ломая кости и дробя внутренности, и оставляет её безжизненным телом под лапами зверя, уже мчащегося дальше. Крики молодых гоблинов обрываются следом, и Астарион остаётся в своей клетке — неподвижный, — пока вопли и звуки разгорающегося боя постепенно отдаляются, тая в глубине подземелья. В подземелье чужие — это очевидно. Возможно, сбежавшие пленники… или неудачливые путники, угодившие прямо в гоблинский лагерь. Слышен глухой звон стали, вонзающейся в плоть, и тяжёлое, срывающееся дыхание. В воздухе сгущается тяжесть — та самая, от которой по коже бегут мурашки, а пространство будто колеблется между неестественным холодом и внезапным жаром. Тяжесть, рождаемая магией и следами силы, которые она оставляет после себя. Она трещит в ушах Астариона и вспыхивает светом перед глазами, несмотря на то, как далеко он от происходящего. И вдруг всё обрывается. Почти сразу — внизу никогда не бывало много гоблинов на дежурстве. Последними затихают звуки умирающих варгов — их, по всей видимости, добивают прямо в загоне. Тишина медленно разливается по пещере, густая и тяжёлая. Её нарушают лишь редкие шаги по камню да приглушённый гул далёких голосов. Попытки Астариона привлечь к себе внимание остаются без ответа: звуки, которые он способен выдавить сквозь кляп, слишком слабы, чтобы их расслышали через всё подземелье. Медведь исчез, и если незнакомцы не заглянут в его клетку перед уходом, он останется один. Всеми забытый. До входа в клетку он точно не доползёт. Чёрт. — Астарион. Он вздрагивает, услышав собственное имя — то, которое давно уже не звучало. С усилием поворачивая голову и волоча щекой по полу, пока лицо не оказывается обращено к двери, Астарион различает фигуру, которая его окликнула. В проёме возвышается великан. Эльф — крупнее любого, кого Астарион когда-либо видел; лицо его пересечено шрамами, руки перевиты тугими жгутами мышц, в руке — кинжал. Мужчина делает шаг вперёд. «Ты правда думаешь, что жалкое создание вроде тебя может от меня сбежать?» Астарион в панике. Медведь оставил его в этом хаосе — сбежал или пал от руки того, кто теперь приближается к Астариону, посланный Касадором, чтобы вновь подчинить его своей воле. До заката он будет ползать в ногах, вымаливая прощение. Нет…! Астарион пытается отползти, поднять себя с пола. Руки предательски дрожат, глаза наполняются влагой от усилия, на которое у него уже не остаётся сил. Пальцы вдавливаются в пыль под ладонями, оставляя в ней неглубокие, неровные отпечатки. — Гнх! Кляп тяжёлым грузом давит на голову, и он едва узнаёт собственные конечности — они не слушаются, движутся неправильно, чуждо. Боль отзывается в каждом движении, будто сами мышцы протестуют, и вампир, не удержавшись, оседает к стене, после чего с усилием пытается волочить себя вдоль неё. — Астарион! Подожди! — мужчина срывается вперёд, и Астарион, в ответ, тянется к его лицу, когда эльф опускается на колено, чтобы схватить его. Кончики пальцев лишь на мгновение задевают лицо незнакомца — и тут же бессильно опадают, тогда как запястья оказываются перехвачены его крепкой хваткой. Астарион резко втягивает воздух — почти невольно, под натиском паники, глухо пульсирующей в нём. Он сейчас… Он… Его глаза расширяются. Он впервые за долгое время вдыхает — и да, вот он, этот запах, до боли знакомый. Аромат разлит по всей клетке, но от этого эльфа исходит особенно сильно. Астарион уже прижимался к нему, запускал пальцы в густую шерсть — и чувствовал, как ему не хватает этого запаха в те моменты, когда дыхание уже не имело значения. Теперь он дышит. Грудь тяжело вздымается, и Астарион тянется вперёд, кончиками пальцев, пока они не упираются в ткань одежды. Его сжимает страх: если он не почувствует, не вдохнёт — этот друид перед ним исчезнет, растворится без следа. — Я не хотел тебя напугать, — тихо говорит мужчина. — Я забываю, что в этом облике остаюсь для тебя чужим. Эльф подаётся навстречу его прикосновению, пока ладони Астариона не находят опору на его груди. Он бережно удерживает его руки, позволяя сохранять контакт без усилия. Астарион поднимает взгляд. И хотя глаза, которые он встречает, уже не те — ни по форме, ни по цвету, — он узнаёт их: те самые, в которые когда-то впервые посмотрел. Теперь от медведя в них осталась лишь глухая серость. Дикая форма. Астарион даже не подумал об этом. — С моей стороны было невежливо так долго знать твоё имя и не назвать своего. Я — Хальсин, верховный друид Изумрудной Рощи. Хальсин. Астарион почти ощущает, как легко это имя легло бы на язык. Но сейчас ему остаётся лишь позволить Хальсину осторожно наклонить его голову в сторону, чтобы осмотреть замок у основания затылка — ту жестокую «клетку», в которую его заключили. Хальсин бережно поддевает механизм, стараясь снять с него лишнее давление, проверяет прочность замка — и вскоре возвращает Астариона в прежнее положение; на его лице проступает сдержанная досада. — Замок держится крепко. Я не рискну вскрывать его силой. Его голос — как сумерки: тихое облегчение наступающей ночи после долгого дня, прожитого в страхе. Глубокий, мягкий — даже тогда, когда в словах звучит горечь, не обращённая к нему. Затем Хальсин поднимает кинжал, и брови Астариона едва заметно сходятся в немом вопросе. Тот страх, что ещё мгновение назад жил в нём перед этим человеком, исчез без следа. Теперь остаётся лишь доверие — тихое, безоговорочное — что клинок не будет обращён против него. — Я всё же могу помочь. Небольшой надрез на кончике пальца — и кровь проступает на коже. Во рту Астариона вспыхивает резкая, жгучая боль. Он выдыхает приглушённый звук — чистый инстинкт — и начинает сильнее сжимать кляп, пока Хальсин не впивается пальцами в его щёки, останавливая его. Капля крови ложится на его нижнюю губу — так близко и всё же недосягаемо далеко. — Не причиняй себе боли, маленький эльф. Губы Астариона пересохли, растрескались, натянулись вокруг кляпа до болезненного предела. Когда Хальсин пытается чуть сильнее оттянуть угол его рта — ровно настолько, чтобы ввести внутрь окровавленный палец, — Астарион зажмуривается от вспыхнувшей боли. Трещины расходятся глубже, и теперь на его губах уже не только кровь Хальсина. Друид тут же отстраняется. На его лице вспыхивает гнев — и так же быстро гаснет. — Прости. Он извиняется не только за это. Чистой рукой он осторожно возвращает губу Астариона на место — туда, где боль пульсирует не так остро. — Я надеялся облегчить твоё состояние, но, похоже, лишь усугубил его, — тихо говорит Хальсин. — Возможно, наши спасители смогут помочь лучше меня. Ты  можешь стоять? Нет. Хальсин закидывает связанные руки Астариона себе за шею и, крепко удерживая вампира, поднимает его так, что пола касаются лишь подошвы сапог. Он принимает на себя его вес, терпеливо выдерживая срывающиеся выдохи боли, пока мышцы протестуют, а ноги, слишком долго остававшиеся согнутыми, почти по инерции стремятся вновь поджаться. Наконец Астарион пытается опереться на собственные ноги, и Хальсин ослабляет хватку. Колени тут же подламываются, и он уже готов рухнуть, увлекая их обоих на пол, — но сильная рука перехватывает его за талию, не давая упасть. Хальсин ничего не говорит, и Астарион почти благодарен за эту молчаливую сдержанность. Друид лишь мягко возвращает его на ноги. Они пробуют снова. И снова. Освободившись от дикой формы, Хальсин избавился от слоя песка, но теперь, когда Астарион бьётся у него в руках, он снова размазывает по нему пыль, пачкая своего товарища по клетке всё сильнее с каждой неудачной попыткой. Они пробуют снова. И снова — пока всё тело Астариона не начинает дрожать даже в руках Хальсина. Пальцы ног судорожно сжимаются в изношенной обуви, отчаянно пытаясь удержать его на ногах, пока он с трудом держит голову, не давая ей опуститься на грудь друида. В конце концов он всё же позволяет голове бессильно склониться вперёд — мгновенное облегчение для шеи, — но не это заставляет его зажмуриться. Он измотан. До предела — горького, невыносимого предела. Астарион издаёт глухой, срывающийся звук. Его захлёстывает раздражение от собственной слабости; стыд — за то, что он показывает её кому-то, а не просто терпит в одиночку. Какая жалкая участь — не владеть даже собственным телом. — Спокойно, маленький эльф, — мягко говорит Хальсин. В его голосе нет жалости. — Моя дикая форма приняла на себя основную тяжесть гоблинских пыток. Не стыдись — твоё тело выдержало многое. Какой же он наивный. Пальцы Астариона сжимаются на Хальсине крепче. — Прости. Полагаю, ты и сам понимаешь: если не сможешь идти, мне придётся нести тебя. Хальсин осторожно развязывает верёвки на запястьях Астариона. Нити его одежды давно переплелись с путами, и когда он принимается стягивать их, ткань тянется следом и рвётся, швы на манжетах расходятся, пока тонкие нити не лопаются одна за другой. Астарион чувствует себя почти так же, как эта одежда — словно тонкое кружево, утратившее прочность, расползающееся под малейшим прикосновением. Первые десять лет своей вампирской жизни Астарион провёл, умоляя о помощи, которая так и не пришла. Теперь, спустя более двухсот лет, принимать помощь, предложенную без флирта и без необходимости расплачиваться за неё собственным телом, кажется почти чуждым. Они уже многое пережили вместе, и Хальсин, безусловно, добр, но он ещё не назвал цену своей помощи. Не в силах ответить, Астарион внезапно ощущает, как мир переворачивается. Хальсин наклоняется, подхватывает его под колени и поднимает на руки, и Астарион оказывается в его объятиях — беспомощный, почти как невеста в брачную ночь, только стон, срывающийся с его губ, продиктован болью, а не робким волнением. Боги, всё это до смешного абсурдно. И унизительно. Быть запертым в собственном теле, лишённым голоса, в руках великана — лишь потому, что он сам не в силах ничего сделать. — Я… прости. Вероятно, мне стоило спросить, не предпочёл бы ты ехать у меня на спине. Я видел наших спасителей лишь мельком, но, пожалуй, лучше вновь предстать перед ними, когда мой голос сможет предложить нечто большее, чем простое рычание, — говорит Хальсин, с лёгкой неуверенностью, но в конце концов кивает самому себе. — Пойдём. Пора как следует познакомиться с теми, кому мы обязаны своим спасением.