Часть 5

Люди, стоящие перед ними, показались бы странной компанией даже в пределах Врат Балдура. А уж в роли внезапных налётчиков и победителей гоблинского лагеря они выглядели ещё более нелепо. Тифлинг. Человек. Гитьянки. И полуэльф. Если бы Астарион не был лишён возможности говорить и не цеплялся из последних сил за ускользающее сознание, он бы непременно скривился и прошёлся по этой странной компании ядовитыми замечаниями. А возможно — и вовсе сделал бы это с клинком у чьего-нибудь горла. Но сейчас он лишь переводит взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что опаснее — холодный, оценивающий взгляд гитьянки или маг, лениво щёлкающий пальцами и стряхивающий с ладоней остатки магии короткими вспышками фиолетового света. Жрица остаётся безучастной, а тифлинг так увлечён проверкой, не порвались ли струны его лютни в бою, что поднимает взгляд лишь тогда, когда над ними нависает Хальсин. — А! — он закидывает лютню за спину и несколько секунд разглядывает Астариона, прежде чем перевести взгляд на Хальсина. — Вот почему ты сорвался с места! — Прошу прощения, что столь внезапно прервал наш разговор, — говорит Хальсин. — Вы проявили подлинное уважение к природе, не напав на дикого медведя в разгар боя. Многие сочли бы это безумием. — Похоже, у нас был общий враг, — усмехается тифлинг. — Но я рад, что в итоге тебя никто не проткнул! — Не скажу, что не подпалил бы тебе шерсть, подойди ты ближе! Гейл из Уотердипа, к вашим услугам, — добавляет маг, но затем его выражение меняется, и он кивает в сторону Астариона. — Похоже, твой друг в не лучшем состоянии. — Если вы способны чем-то помочь… — выражение Хальсина темнеет, и он на мгновение склоняет голову. — Я… сейчас не располагаю достаточной силой, чтобы сотворить исцеляющее заклинание. — Цк. Мы явились сюда не затем, чтобы помогать какому-то истик — тем более столь жалкому, — с презрением бросает гитьянки. — Прикончите этого красавчика: от него нет никакой пользы. У нас иная цель. — Я думала, даже жажда крови гитьянки к этому времени могла бы поутихнуть, но ты, как всегда, лишь подтверждаешь репутацию своего народа, Лаэ’зель. — Если прежде на лице полуэльфки читалось безразличие, теперь его сменяет холодное, почти презрительное выражение, обращённое к гитьянки. Она подходит к Астариону — слишком очевидно, что она делает это назло Лаэ’зель, которая в ответ раздражённо щёлкает зубами. — Меня зовут Шэдоухарт, — произносит она, проводя рукой над телом Астариона. Мягкое голубоватое свечение растекается, словно туман, — прохладное, бережное, — пока её лицо не омрачает тень недовольства: уловив что-то, она прерывает исцеляющее заклинание, и голубой свет гаснет, сменяясь золотистым мерцанием на кончиках её пальцев. — Полагаю, вы уже поняли, но он — вампир, — произносит Шэдоухарт. Астарион замирает. «Глупый мальчишка. Неужели ты и правда думал, что тебе помогут?» Напряжение накрывает их тяжёлой волной, особенно остро сжимаясь в животе Астариона, свиваясь тугим узлом страха. Он беззащитен — полностью — и теперь на него устремлены четыре пары глаз: настороженные, внимательные, и две из них уже откровенно холодеют враждебностью. Однако, похоже, он не единственный, кто настороже. Астарион ощущает, как Халсин едва заметно меняет положение. Его хватка крепнет, и он чуть отводит Астариона назад — ровно настолько, чтобы это выглядело естественным, словно он всего лишь удобнее перехватывает его, а не намеренно увеличивает расстояние, лишая других возможности приблизиться. — Ах, гоблины, как известно, не мастера изысканных бесед, — с усилием выдавливает улыбку Гейл, — но это, по крайней мере, объясняет намордник. Я, разумеется, человек широких взглядов, но, пожалуй, лучше держаться подальше от его зубов… хм. Его тон достаточно лёгок, чтобы чуть разрядить повисшее напряжение, и Тав хлопает в ладони, явно довольная тем, как быстро, казалось бы, всё уладилось. — Он лишь отпрыск. Он не причинил мне вреда, и я не позволю причинить вред ему, — объясняет Хальсин, и в его голосе нет ни тени сомнения. И хотя Астарион не понимает, чем заслужил такое доверие, он всё равно благодарен за него. — Как скажешь, — холодно отзывается Шэдоухарт, отводя руку. — Физически здесь нечего лечить. Он слаб, потому что умирает от голода. Я бы даже сказала, гоблины поступили весьма разумно. Но скажи мне… почему он не сгорел на солнце? — Что вы с ним сделали?! — слова Хальсина срываются в глухое, раскатистое рычание. На этот раз он отступает на шаг, и, хотя это движение отзывается болью во всём теле Астариона, тот лишь сильнее сжимает кляп, не позволяя вырваться ни звуку слабости. — Очевидно, ничего. Это не сработало. — Хта’зит! — шипит Лаэ’зель. — Выпотрошите его! Кто знает, что ещё он скрывает. — Я бы… весьма настойчиво попросил воздержаться от дальнейшего кровопролития. Мы пришли сюда за верховным друидом, так давайте придерживаться плана, — говорит Гейл. — Не люблю соглашаться с гитьянки, но я согласна. Вампиров следует убивать при первой возможности; мутировавший — тем более проблема. — Эй-эй, постойте! — тифлинг проталкивается вперёд. — Никого мы потрошить не будем. Он даже стоять не может — что он нам сделает? Клыками закидает? — он размахивает руками, как и положено барду, затем резко оборачивается к остальным. — То, что он вампир, не проблема. Прости, Хальсин. Давайте просто все немного успокоимся… Тифлинг ловит взгляд Астариона. Головная боль накатывает внезапно — резкая, пульсирующая, пронизывающая всё тело Астариона и отдающая ломотой в костях. За глазом возникает извивающееся, тревожное ощущение, и он слабо вцепляется в Хальсина, насколько может, сворачиваясь в комок. На этот раз Астарион издаёт звук. Он слышит, как его зовут по имени. Но стоит ему закрыть глаза — и он уже смотрит сверху вниз на свою сестру, с холодной насмешкой. ….— Молись громче — глядишь, кто-нибудь всё-таки ответит. Она поднимает на него взгляд — глаза налиты алым. — Ты тоже когда-то молился. Губы Астариона кривятся в отвращении. — Моя дорогая сестра, по крайней мере, один из нас оказался достаточно разумен, чтобы остановиться после первого десятилетия…. Мир резко кренится — и внезапно становится ослепительно ярким, неестественно огромным.  …Он бежит по полям вместе с детьми тифлингов, смеётся — внутри чужого воспоминания, которое ему не принадлежит…. ….— Тав! — раздаётся голос, и яблоко ударяется ему в грудь, ловко пойманное прежде, чем упасть в грязь….. ….Астарион моргает — и вдруг оказывается в знакомом переулке за той самой таверной. Утро уже близко, но небо затянуто тяжёлыми тучами. У него ещё есть время, а от полуэльфа перед ним тянет таким количеством алкоголя, что всё обещает быть лёгким. — Моя жена… моя жена… — бормочет тот, взгляд расфокусирован. Палец Астариона под его подбородком мгновенно заставляет его замолчать. — О, дорогой, твоей жене вовсе не обязательно об этом знать, — мягко, почти ласково мурлычет Астарион. — Я дам тебе попробовать… а затем ты пойдёшь со мной домой, не так ли?... Мир трескается. …Звук его инструмента обрывается, когда он поспешно отшатывается от приближающегося человека. — Я же сказал тебе проваливать! — Госпожа разрешила мне играть до... — его с силой швыряют к стене. — Я тебе пальцы переломаю, если не уберёшь эту чёртову лютню!… Что-то влажное медленно ползёт по его щеке, и стоит Астариону попытаться стереть это с лица, как мир срывается — и он вдруг оказывается обездвижен, уже на борту наутилоида. …Паразит медленно пробирается сквозь нижние ресницы, и весь мир перед его взглядом сужается до оскала зубов…. …Короткая вспышка тьмы — и вот Астарион уже на берегу, но руки, которыми он вдавливается в песок, ему не принадлежат…. — Астарион! Его глаза резко распахиваются. Астарион не во дворце, не в таверне, не в поле и не на наутилоиде. Он здесь — моргает, с усилием возвращаясь к реальности, и видит перед собой человека, который лихорадочно осматривает его, выискивая новую рану. Он осознаёт, что Хальсин отступил с ним назад и опустился на корточки. По краям его фигуры мягко мерцает тёплый свет, вспыхивая ярче, когда Лаэ’зель направляет в их сторону клинок. — У него тоже это есть! — хрипло выдыхает тифлинг, словно пытаясь объяснить происходящее. Тав прижимает ладони к щекам — странная попытка удержать голову неподвижной и унять боль, которая, похоже, оказалась общей. — Вампиризм? Да, мы это уже выяснили, — холодно отзывается Шэдоухарт. Она ещё не обнажила меч, но тяжесть в воздухе явно исходит от неё — особенно это заметно по тому, как Гейл машет рукой в её сторону. — О, довольно! — резко обрывает он. — Я никогда не отказывался от нового союзника и не собираюсь делать этого сейчас. Головастик, защищающий своего носителя от последствий вампиризма? Это поразительно. Хотя, судя по его состоянию, от жажды крови он его не избавил. — Цк. И ты хочешь союзника, который может вцепиться тебе в горло? — Я хочу союзника! — восклицает Тав. На её щеках, отливающих синевой, проступают бледнеющие розовые отпечатки ладоней. — Мы пришли освободить верховного друида и, в поисках ответов, нашли ещё одного — не подчинённого головастику. Вместо того чтобы обратиться к Хальсину за помощью, как и собирались, мы тратим время на споры из-за человека, который не способен причинить нам вред, даже если захочет! Шэдоухарт вздыхает. — Полагаю, ты права. Остаётся лишь надеяться, что когда отпрыск проголодается, тот с кого он начнёт, будешь не ты. — Головастик? Вы хотите сказать… — Хальсин опускает взгляд на него, пристально вглядываясь, словно пытаясь различить паразита за белком глаза Астариона. Впервые в его голосе звучит растерянность. — Отец Дуба, убереги тебя, маленький эльф. Ты заражён, не так ли? — Именно поэтому мы здесь. Мы слышали, ты можешь помочь, — говорит Тав. — Боюсь, даже будь я в полной силе, я не смог бы развеять это колдовство. Здесь нет лекарства — ни во мне, ни в этой крепости. Но я слышал, что культисты отправляют своих пленников в Башни Восхода Луны: невинные входят туда, а выходят Истинные Души. — Башни Восхода Луны, — повторяет Тав. — Если вы хотите найти исцеление, вам придётся отправиться туда и выяснить, как именно они управляют головастиками. — И вы предлагаете поверить, что они оставили его здесь по доброте душевной? — Это не было их изначальным намерением. — Хальсин наконец поднимает взгляд на остальных, но уже не с той мягкой теплотой, с какой смотрит на Астариона. — Эти загоны предназначены для животных, не для людей. Лишь по милости Сильвануса Астарион оказался в моём, а не в загоне варгов. — Он врёт. Пытается защитить своего… спутника. — О, нет… нет, я ему верю, — отзывается Гейл. — Слишком уж просто было бы вот так избавиться от наших новых знакомых. — Я могу… понять ваше недоверие. Хотя сейчас это не приносит мне радости, я и сам поначалу относился к Астариону с осторожностью — так же, как и он ко мне, — говорит Хальсин. — С ним обращались жестоко. И совершенно незаслуженно. — Намордник, — кивает Гейл. — Взлом замков — не самая моя сильная сторона; это навык, который я приобрёл… скажем так, при несколько сомнительных обстоятельствах. Но взглянуть я могу. Хальсин жестом велит Гейлу подойти ближе, и, несмотря на недовольство, проступающее на лице Лаэ’зель, любопытство мага выдаёт себя в его поспешных шагах. Он склоняется к кляпу Астариона и невольно морщится, понимая, как глубоко металл врезается в кожу. — Не поскупились, — тихо замечает Гейл. Его взгляд скользит от грубых металлических пластин к болту на щеке Астариона, под которым кожа, несомненно, уже стёрта до мяса. Наконец, у затылка он задерживается, внимательно разглядывая тяжёлый замок. — Ох, да… это весьма прискорбно. Боюсь, нашему другу-отпрыску едва ли придётся по вкусу тот способ помощи, который я могу предложить. Как бы ловко я ни управлялся с огнём, расплавлять металл, вплавляя его в плоть — вряд ли то, что он предпочёл бы. Астарион зажмуривается, позволяя себе на краткий миг ощутить всю горечь своего положения, прежде чем в него медленно просачивается тяжёлое, неизбежное смирение. В каком-то извращённом смысле, возможно, так даже лучше. Не быть обязанным ещё и Гейлу. Впрочем, он никогда не чурался… развлечь сразу двоих. — Тогда я отнесу его в Рощу, — говорит Хальсин. — Благодарю вас: без вас мы бы не выбрались из этого искажения природного порядка. Мы, конечно, подняли немалый шум, и сомневаюсь, что враг не знает о нашем побеге. Сколько их осталось? — Эм… насчёт этого… — откликается Тав, и в её лице вдруг проступает куда более явная вина, чем за всё время разговора. Хальсин переводит взгляд с одного на другого, явно озадаченный. — Гоблины, возможно, и не отличаются особым умом, но эта крепость укреплена как следует — её легко оборонять. Вы ведь не могли взять её одни? — Мы, в общем-то… ну… у них повсюду был порох, — бормочет Тав, натянуто улыбаясь сквозь сжатые зубы. — Да… что ж, не могу сказать, что был в восторге, когда пришлось высечь первую искру, — добавляет Гейл. — Но, в конечном счёте, это, пожалуй, лучше, чем оказаться с ног до головы в гоблинских внутренностях. Хальсин смеётся — с явным облегчением. — Я в долгу перед вами. Избавив это место от влияния Абсолюта, вы позволили природе самой начать своё исцеление. Если сможете, вернитесь в Рощу, прежде чем продолжите путь. К Башням Восхода Луны не следует приближаться неподготовленными. Я смогу оказать вам помощь. — Считай, что долг уже уплачен, — настаивает Тав. — Ты дал нам самую важную зацепку из всех, что у нас были. — Мы, пожалуй, откланяемся. Пусть это место и не стало ответом на вашу беду, но надеюсь, вы всё же найдёте здесь нечто полезное. Шэдоухарт вновь возвращается к своей прежней отстранённости; лишь лёгкий изгиб брови выдаёт её реакцию, когда Хальсин проносит Астариона мимо. Тав улыбается, а Гейл кивает. — Быть может, в следующий раз, когда мы заговорим, Астарион, слова прозвучат уже с обеих сторон. Благодарю тебя, Хальсин. Они проходят мимо Лаэ’зель — гитьянки, так и не убравшей клинок в ножны. Рука, сжимающая меч, теперь лишь чуть расслаблена, но куда более ощутимой угрозой остаётся её тяжёлый, прожигающий взгляд, впившийся в затылок Астариона. В конце подземелья они поднимаются по одному пролёту неглубоких ступеней, затем по другому, проходя мимо дрожащего света факелов, пляшущего по каменным стенам. И лишь когда Хальсин распахивает двери, их сразу накрывает резкий, тяжёлый запах. Запах горелой плоти. Обугленная — и всё ещё настолько свежая, что Астарион ощущает исходящее от неё остаточное тепло, оставшееся после деяний их спасителей. — Я не нахожу радости в смерти ни одного живого существа, — тихо произносит Хальсин. — Но, да простит меня Отец Дуба… сейчас я испытываю её. В воздухе почти не осталось запаха крови: большинство тел гоблинов обуглились до такой степени, что от них сохранились лишь тёмные силуэты, выжженные на камне. Похоже, многих взрыв застал врасплох; других погребло под обрушившимися стенами — они, вероятно, даже не успели ничего почувствовать. Взгляд Астариона продолжает метаться по сторонам — он по-прежнему настороже, несмотря на то, что его чувства подсказывают: здесь не осталось ничего живого, даже крысы выжжены до последней. Хальсин идёт медленно; хотя он надёжно удерживает Астариона, по его движениям ясно — он и сам на пределе сил. Они сворачивают за угол, и в облегчённом выдохе друида звучит уверенность: те, кого они видят здесь, мертвы так же, как и остальные. Но в том же выдохе проскальзывает усталое раздражение — путь наружу кажется бесконечно долгим, когда голод уже давно изматывает их обоих. Похоже, раньше эта крепость была святилищем — ныне заброшенным и осквернённым: сперва гоблинами, а теперь их собственными останками. Астарион скользит взглядом по статуям, мимо которых они проходят — многие из них изуродованы до неузнаваемости, — и с холодной ясностью понимает, что ему всё равно. Ещё один бог, не ответивший на его мольбы. Постепенно тепло от взрыва начинает угасать, уступая место холодному воздуху, свистящему сквозь старый камень, — пока они не поднимаются по лестнице к двери, сорванной с петель и распахнутой настежь. Во дворе тоже лежит смерть, но здесь они уже снаружи, и, стоит Хальсину выйти, как Астарион буквально впитывает ощущение солнечного света на коже. Он глубоко вдыхает, наполняя лёгкие свежим воздухом взамен затхлого подземелья, и на краткий миг позволяет себе поверить, что, возможно, наконец сможет воспользоваться даром иллитида, которого гоблины его лишили. Но в следующий миг Хальсин шипит, резко замирая, и рывком утягивает Астариона в тень — столь внезапно, что из него вырывается приглушённый стон. — Прости… я не подумал… — его голос срывается, и рука Хальсина торопливо касается обнажённой кожи Астариона. — Не обжигает? Значит, они были правы. Быть может, это дар головастика. С заметной осторожностью Хальсин вновь выносит его на свет, и Астарион едва слышно всхлипывает, когда тот бережно укладывает его голову себе на бицепс, открывая лицо мягкому, почти ласковому прикосновению утреннего солнца. — Отдыхай, маленький эльф. Скоро мы будем в безопасности Рощи.