Часть 6

Минуло более двухсот лет с тех пор, как Астарион в последний раз слышал, как звучит дневной свет. За это время он успел забыть его. И теперь он слушает. Как бы ни был измотан — он слушает. И слышит, какой бывает жизнь, не окрашенная лунным свечением. При солнце мир становится менее настороженным; жизни больше не нужно жаться по углам теней. Даже ветер звучит иначе, проходя по тропам, согретым солнечным теплом. Астарион невольно задаётся вопросом, что ему придётся сделать, чтобы вырезать для себя место в этом мире — чуждом и противоестественном для того, кто мёртв и не дышит. Ведь он здесь не по собственной воле: в его голове шевелится головастик, и лишь странная, почти нелепая случайность вернула ему способность ощущать тепло солнца. И если он сможет сохранить этот дар — это будет уже его заслуга. Дыхание Хальсина тяжело ложится рядом с ним — друид упрямо преодолевает собственную усталость. Возможно, дело и в Хальсине тоже — если вампир сумеет сыграть свою партию правильно. И всё же от одной этой мысли внутри всё неприятно сжимается: между ним и этим человеком уже возникло нечто странное, тонкая нить доверия, которая может оборваться в любой миг. И всё же он цепляется за неё. Не в силах по-настоящему погрузиться в медитацию, Астарион проваливается лишь в короткие, рваные дремоты: стоит ему закрыть глаза, как через мгновение он снова вздрагивает и просыпается. В какой-то момент Хальсин опускает его у неглубокого ручья. Кинжалом он отрезает лоскут от собственной одежды, смачивает ткань в воде и затем осторожно стирает пыль, всё ещё прилипшую к коже Астариона. Лоб и щёки очищены, и почти невесомым прикосновением Хальсин касается его губ, влажная ткань мягко смягчает натянутую, пересохшую кожу. Затем Хальсин вновь подходит к ручью, зачерпывает воду ладонями и пьёт, утоляя жажду. Когда Хальсин переносит Астариона через поток, он невольно напрягается — и лишь убедившись, что головастик и на этот раз оберегает вампира, даже от проточной воды, позволяет себе немного расслабиться. Он идёт. Идёт. Идёт. Пока солнце не садится и не сгущается лунная тьма. Пока его шаги не замедляются, и Хальсин не устраивает Астариона у небольшого каменного выступа, чуть в стороне от тропы. Сам он опускается на одно колено — усталость очевидна. — Мне нужен всего час, — тихо произносит Хальсин и, опираясь на каменную стену, тяжело выдыхает. Лишь убедившись, что с Астарионом всё в порядке, он позволяет себе погрузиться в медитацию. В какой-то момент Астарион выныривает из дремоты и тянется к знакомой шерсти — но вместо неё находит человека, который тоже резко выходит из медитации из-за его беспорядочных движений. Этот человек, а не медведь, бережно обхватывает лицо Астариона; его большие пальцы скользят под линией челюсти, смягчая боль там, где он стиснул зубы до предела и где вместе с паникой проступает глухая ломота. Хватка крепкая, кожа тёплая, огрубевшая за долгие десятилетия. Хальсин мог бы воспользоваться этим моментом. Сейчас, когда дезориентация заставляет даже тени плясать перед глазами Астариона, тот вряд ли смог бы оттолкнуть друида. И всё же Астарион тянется к той невидимой нити, что протянулась между ними, — и удерживает её. Разорванные манжеты его одежды расползаются по коже Хальсина, словно тонкая паутина. — Тише, маленький эльф, — шепчет Хальсин, и камень за спиной Астариона больше не кажется стеной клетки. И не может казаться — ведь в те долгие недели его утешал медведь. И теперь, когда страх Астариона начинает отступать, именно этот облик Хальсина помогает ему — осторожно, почти невесомо — смягчить боль, не давая коже мучительно натягиваться под кляпом. Вскоре Хальсин вновь поднимает его на руки, так и не позволив себе полноценного отдыха — Астарион лишил его этой возможности. Они продолжают путь; тело Астариона безвольно обмякает в его руках, и при каждом неосторожном толчке ему кажется, будто по венам проходит стекло. Астарион едва остаётся в сознании, когда до него наконец доносятся крики. За ними следует тяжёлый скрип — звук, вибрацией отдающийся в земле. Внезапно его накрывает вихрь голосов — обрывки разговоров мелькают один за другим, слишком быстро, чтобы уловить смысл, многие обрываются на полуслове. — Зачем мы открыли ворота? Закрывайте их, быстро! — Это… архидруид? — Они ведь не ждали, что он вернётся. Как думаешь, ему понравится то, что они пытались сделать? — Архидруид Хальсин! — Я никогда раньше не видел лунного эльфа… они всегда такие… мёртвые на вид? — Я вытаскивал гниль из ран своих братьев и сестёр с большей заботой, чем та, с какой Кага обращается с нами! — Я понимаю, Амек. Мы разберёмся, что произошло— подожди… это… Хальсин? — Кто это с ним? Он был с той другой группой? — Он выглядит ужасно. Как думаешь, он вообще жив? — Силфи, что у тебя в руке? Это Мол тебя подговорила? — Астарион, — тихо произносит Хальсин, так, чтобы слышал только он. — Я знаю, тебе больно, но прошу — дыши ради меня. Астарион дышит, как умирающий: вдохи сбиваются и прерываются, кости отзываются глухой болью с каждым подъёмом груди, а выдох вырывается тяжёлым, сиплым хрипом, стоит воздуху застрять в горле. Жалкое зрелище. По-настоящему. И тем более — под всеми этими взглядами. Суета у входа в раскрытую пещеру быстро стягивает небольшую толпу. Тифлинги — все до единого. Молодые вперемешку со старыми, потрёпанные, усталые; многие сжимают оружие в руках, которым не умеют пользоваться. — Хальсин вернулся! Надо спросить, избавились ли от гоблинов… — Сейчас не время! Ты что, не видишь? Кто-то ранен. Это совсем не то внимание, которое Астарион способен вынести. То самое — пропитанное жалостью, когда отводят взгляд из сочувствия, лишь затем, чтобы вновь невольно к нему вернуться, делая только хуже. И особенно — от таких, как они… Астарион слишком слаб, чтобы испытывать злость. — Даммон! — зовёт Хальсин, останавливаясь перед собравшимися. — Даммон здесь? Ещё один тифлинг проталкивается вперёд. У него пот на лбу и копоть на руках. — Хальсин? Ты вернулся? — в его голосе звучит такое же изумление, как и у остальных. — Собери всё, что нужно, чтобы вскрыть замок, и иди за мной, — говорит Хальсин. — А? — взгляд Даммона скользит к Астариону. — Да! Конечно! — он поспешно скрывается в глубине пещеры, и в образовавшемся просвете в толпе оказываются несколько зевающих детей — единственные, кто смотрит открыто, не таясь. — С ним всё в порядке, мистер?! — наконец решается спросить девочка. Но слишком поздно, чтобы услышать ответ: Даммон уже протискивается мимо неё обратно. — Возможно, это будет проще сделать у меня в мастерской — нас не подпускают к Священному Источнику, — тихо говорит Даммон, шагая рядом с Хальсином по извилистой тропе. — Он заслуживает уединения, — отвечает Хальсин. — И я дам ему его — настолько, насколько смогу. — Разумеется, — отзывается Даммон, невольно замедляя шаг, когда их окутывает мягкое сияние. Здесь сам воздух пронизан магией — она вплетена в ветер, перебирающий волосы Астариона так, что отделить одно от другого невозможно. Магия друидов. Сплетённая с природой. Слушающая и отдающая. Выращивающая растения из пустоты и несущая в себе шёпот лесов. — Архидруид Хальсин! Благодарим Сильвануса за твоё благополучное возвращение! — разносится над поляной голос друида, и ему вторит отклик животных. — Хальсин. — К ним подходит эльфийка-друид; её черты резки, а взгляд холоднее, чем у прочих. — Благодарим Сильвануса. Но это не в наших обычаях — мы не допускаем сюда чужаков. — Друид Кага, они здесь с моего позволения, — отвечает Хальсин, не замедляя шага. Раздражение Каги ясно слышится в её следующих словах. — Тогда я возражаю. В твоё отсутствие я действовала от твоего имени, оберегая Рощу. Этот… — она указывает на Даммона, — должен вернуться к своим. Уверена, его народ сумеет помочь с тем, что терзает этого эльфа. Хальсин останавливается. — Ты намерена пойти против моего слова? — спрашивает он. Его голос становится ниже, и от привычного спокойствия в нём почти ничего не остаётся. В этих словах слышится угроза — едва сдерживаемая. — Я буду действовать так, как необходимо для этой Рощи! Пока ты гонялся за тенями прошлого и метил этого чужака своим запахом, я думала о надвигающейся угрозе гоблинов… — Гоблины уничтожены, — резко обрывает Хальсин. Его хватка на Астарионе крепнет — почти так же, как совсем недавно. Лоб его хмурится, губы искривляются от сдерживаемого гнева. — Сожжены, как паразиты, изгнаны из этого мира чужаками — пока ты не делала ничего. И теперь ты осмеливаешься ставить под сомнение слово архидруида? Она щёлкает языком и сжимает губы в тонкую линию, но ничего не отвечает. И, пожалуй, к лучшему. — Не забывайся, Кага, — добавляет Хальсин. Даммон не отстаёт, когда Хальсин вновь приходит в движение, и вслед за ним проскальзывает в двери внутреннего святилища; лишь когда каменные стены отделяют их от Каги, он позволяет себе облегчённо выдохнуть. — Надеюсь, они не все такие, — извиняется Хальсин. — Не все, но многие. Рат был добр, однако Кага правит вместо тебя железной рукой, — отвечает Даммон. — Многое изменилось, пока тебя не было, Хальсин. Зевлор, без сомнения, захочет поговорить, но… позволь сначала помочь ему. Ты выглядишь измождённым. — Да. Хальсин входит в круглое помещение, и вскоре Астариона осторожно усаживают на каменную плиту. Под ним — толстая шкура; в углу аккуратно сложены тонкие простыни, рядом лежит подушка, сплющенная от долгого использования. Здесь запах Хальсина густ и ощутим, почти осязаем, и пальцы Астариона судорожно впиваются в мех, пока всё его тело бессильно подаётся вперёд — прямо к Хальсину, не в силах удержаться прямо. — Я успел рассмотреть его по дороге, — говорит Даммон, подходя ближе. — Замок старый. Понимаю, почему ты не стал его ломать, но вскрыть его будет несложно. — Да будет к нам милостив Отец Дуба. — Хальсин опускается на одно колено у ложа, разворачивая Астариона лицом к себе. На таком расстоянии тот мог бы различить каждую морщину у его губ. Одной рукой Даммон перехватывает замок, снимая с затылка Астариона его тяжесть. Он тихо шипит, ощутив вес металла, но ничего не говорит — лишь зажимает запасную отмычку между зубами и склоняется ближе. У самого основания шеи Астариона возникает мягкое, едва ощутимое давление. Оно то появляется, то исчезает в такт скрипу старого металла и усилию, с которым отмычки вгрызаются в изношенный механизм. — Я… не хочу лишний раз трогать, — бормочет Даммон, слегка разворачивая замок к себе. — Он ржавый… отмычка может сломаться. Астарион закрывает глаза, позволяя Хальсину удерживать его неподвижно, и открывает их лишь тогда, когда раздаётся отчётливый щелчок. Даммон уже рядом — выплёвывает запасную отмычку и обеими руками осторожно поднимает замок, высвобождая его из сцепившихся металлических пластин. Астарион забывает дышать. — Всё, готово, — говорит он. — Можешь…? — Благодарю, Даммон. — Хальсин приподнимает лицо Астариона. — Теперь снимем это. Это занимает время — требует терпения и предельной осторожности: Хальсин мягко уговаривает, бережно помогает Астариону приоткрыть рот настолько, чтобы провести кляп мимо зубов. За недели ношения его челюсти сжались вокруг металла, и когда кляп наконец поддаётся, это сопровождается глухим, болезненным звуком. Лишь твёрдая рука под его подбородком помогает сомкнуть рот как следует — Хальсину приходится почти силой сводить губы вампира, когда челюсть отказывается повиноваться. Облегчение накатывает столь резко и сильно, что Астарион вынужден моргнуть, прогоняя выступившие слёзы. Опираясь о грудь, его усаживают ровнее. В ладонь вкладывают кружку, и вода тут же проливается по пальцам — они дрожат, когда он подносит край к губам. Он набирает воду в рот и сплёвывает рядом: она выходит с примесью красного и бурого — кровь и песок, наконец смытые с дёсен. Он делает ещё глоток, но захлёбывается кашлем, когда вода срывает пыль, застрявшую глубоко в горле. Хальсин забирает у него кружку. — Я попрошу принести еды. Вы оба, должно быть, изголодались, — Даммон уже отступает, задерживаясь у входа, с инструментами и замком в руках. — Для Астариона — только лёгкий бульон. Давать ему что-то тяжёлое сейчас было бы неразумно. — Конечно! — Даммон. — Хальсин поворачивается к кузнецу. — Когда в последний раз приносили свежую добычу? — Пару дней назад, наверное. Нам повезло — добыли кабана; ноги ещё в соли, но есть кровяные колбасы и немного вырезки, если хочешь чего-то конкретного. — Мы не привередливы. Благодарю. Лишь когда шаги затихают, Астарион осознаёт: в таком положении они оказались впервые. Астарион и Хальсин. Теперь оба — с голосами, способными облекать мысли в слова. И с лицами, за которыми можно скрывать чувства. Меж зубами Астариона словно вновь ложится клинок — его оружие, возможно, притуплённое бездействием, но всё так же безошибочно знакомое. — Спаси… — слово срывается с губ хриплым надломом, вынуждая его вновь закашляться и вытолкнуть из горла остатки пыли. И всё же, выпрямившись и сумев взглянуть на Хальсина не только сквозь болезненный прищур, он всё-таки доводит фразу до конца. — Уже ведёшь меня в свою спальню…? Ты… удивительно смел. — В его голосе сквозит игривость, больше хрупкая, чем соблазнительная, но Астарион всё равно ловит себя на том, что наслаждается самим звуком собственного голоса. Как бы ни звучал этот голос. На его губах проступает усталая улыбка. И он встречает ответную. — Учитывая, как недолго мы знакомы, я успел соскучиться по этому голосу. — Дорогой… я до ужаса поверхностен, — выдыхает Астарион, и голос его всё ещё хрипит, но с каждым словом всё больше становится прежним. — Этот облик… куда приятнее глазу. — Медведь — такая же часть меня, но я не стану винить тебя за то, что ты не скучал по нему. Их связь ещё не закрепилась — теперь всё сложнее. — Столько шерсти… — привычная интонация ещё не до конца возвращается, и Хальсин, без сомнения, ощущает его дрожь. Говорить больно, но Астарион не умолкает. — Не сыграй те грязные гоблины нечестно… мы могли бы узнать друг друга куда ближе — каждый по-своему. Хотя теперь я, признаться, слишком слаб. Нет смысла отрицать очевидное. — Я полагал, что хорошо знаю всех существ природы, — Хальсин выглядит слегка смущённым. — Прости, обычаи вампиров мне незнакомы. Где ты предпочитаешь… пить? — В таверне. С красным, не отдающим уксусом, — отвечает Астарион и, почти сразу осознав, насколько ограничен его выбор, мягко поправляется: — Я понял, о чём ты спрашивал кузнеца. И благодарен за это. Привычки вампиров… редко принимают во внимание даже в лучших заведениях. Ты и сам видел, чем я питаюсь. — Грызуны? — Если мой хозяин позволит, — скривившись, отвечает Астарион. В глазах Хальсина что-то мелькает — и тут же исчезает, прежде чем Астарион успевает это уловить. А затем… — А люди? Где ты предпочитаешь пить? — голос Хальсина звучит ровно, почти спокойно, и эта невозмутимость на мгновение выбивает Астариона из равновесия. Он же не имеет ввиду… — Если ты предлагаешь именно это, дорогой… то, по правде говоря, ты был бы первым, — шепчет Астарион. — Я не знаю. Неужели он ошибся? — Тогда это будет впервые для нас обоих, — без колебаний отвечает Хальсин. — Наклонись. Кровь сильнее всего бьётся в шее. Хальсин расстёгивает крепления доспеха, освобождая шею и плечо, открывая загорелую кожу с поразительной готовностью. — Я… я возьму совсем немного, клянусь, — Астариона пробирает дрожь. Друид кладёт ладонь ему на поясницу и мягко притягивает к себе, пока лицо Астариона не оказывается у его шеи, едва касаясь кожи. Тело Хальсина тёплое повсюду, но здесь пульс ощущается особенно ясно, глухо отдаваясь под прикосновением. Астарион приоткрывает губы, медленно ведёт ими по шее Хальсина, прижимаясь ближе, вдыхая тепло его кожи и ощущая, как под самым кончиком языка глухо, мерно бьётся пульс. Всего глоток. Достаточно, чтобы вернуть силы, а затем он найдёт добычу, чтобы утолить жажду. Клыки едва касаются кожи. «Ты не должен пить кровь мыслящих существ». Астарион дёргается, пытается отстраниться, но Хальсин мягко удерживает его, не позволяя отпрянуть, пережидая его дрожь. Касадор сдерёт с него кожу за это. Он не может… Он так голоден. Гоблины наслаждались его молчанием, но Касадор заставит его кричать. — Ты должен поесть, Астарион, — тихо произносит Хальсин у самого его уха; его голос низок и глубок, совсем не похож на мерзкое, скользкое шипение Касадора. Астарион кусает.