Часть 7

Это… Глаза Астариона закатываются. Кровь на его языке — горячая, густая и в то же время совсем не похожая на всё, чем он питался прежде. Она опьяняет. Пугает. Само это — нарушить запреты Касадора и вкусить кровь разумного существа. Хальсина. Его кровь — густая, насыщенная, настолько притягательная, что Астарион невольно проводит языком по его коже, не прерываясь ни на мгновение. Клыки входят до конца, и укус оказывается неожиданно мягким — впервые без хруста мелких костей и вязкой шерсти, застревающей между зубами. Астарион был истощён. Он знал эту боль — изматывающая слабость и мучительное заточение. Но теперь Астарион возвращается к себе. Кровь Хальсина — чистая энергия. Она струится по горлу и разливается по телу, наполняя каждую конечность. Она притупляет боль и стирает усталость самого существования. И когда Астарион вновь подаётся к Хальсину, это уже не от слабости, не от невозможности удержаться на ногах, — а от жажды, от желания испить ещё. Астарион пьёт кровь Хальсина, чувствуя, как она тёплой, тяжёлой волной оседает внутри. Это слишком — слишком остро, слишком глубоко — и он слишком быстро поддаётся этому пьянящему вкусу. Ещё. Сам напор ощущений почти лишает его равновесия. — Астарион, — слышит он и чувствует ладонь на затылке, пытающуюся мягко отстранить его. Нет. Он впивается крепче, и каждый инстинкт велит сжать зубы сильнее, пить ещё. Пальцы Астариона скользят по спине Хальсина, царапая кожу, отчаянно притягивая его ближе, пока наконец не сминают ткань его одежды в крепко сжатом кулаке. — Астарион. С каждым глотком из его горла вырывается приглушённый, прерывистый звук, и с каждым мгновением жадность лишь крепнет. Кровь стекает по уголкам его губ, размазываясь по щекам и подбородку, но это не останавливает его — напротив, только сильнее подталкивает к продолжению. В этом друиде ещё есть кровь. Достаточно, чтобы насытиться — если Астарион выпьет его до конца. Тело Астариона словно поёт. Он чувствует… о боги… Хальсин едва заметно шевелится, пытаясь отстраниться, и из горла Астариона срывается звук — глухой, почти рычащий, полный злой, собственнической ярости от того, что добыча пытается ускользнуть. На его лоб ложится твёрдое давление. Что-то с настойчивой силой отталкивает его, всё сильнее и сильнее, пока губы Астариона не размыкаются, а клыки не выскальзывают из кожи. Астариона резко отдёргивают; его ногти скользят по рукам Хальсина, пока он не оказывается сидящим, судорожно втягивая воздух, в котором не нуждается, и моргая сквозь пелену — уже не от голода, а от вкуса крови на языке. Она размазалась по его шее и впиталась в ткань одежды. Руки Астариона поднимаются — он проводит пальцами по липкому следу на коже и подносит их к губам, медленно слизывая кровь. Затем, коснувшись языка уже очищенными пальцами, он проводит другой рукой по коже, собирая ещё — под ногти, на подушечки — и вновь отправляет их в рот. «Посмотри на свои руки, мальчик! Ты пойдёшь к Гоуди и попросишь его вырвать тебе каждый ноготь. Это, по крайней мере, поможет держать их в чистоте.» Его грудь тяжело вздымается. В воздухе всё ещё висит свежий запах крови. Он склоняет голову, собираясь вцепиться зубами в ворот своей одежды, чтобы вытянуть влагу из ткани, пропитанной кровью. Но тяжёлая ладонь ложится ему на колено — и он поднимает взгляд вместо того, чтобы опустить его. Ох. Это происходит внезапно — резкий выход из короткого безумия. Он оставляет Астариона растерянным, дезориентированным. Тот опускает руки и прячет их в изодранных рукавах, внезапно остро ощущая на коже собственную слюну и испытывая от этого почти стыд. Он не хотел… — Это было… — он запинается. Его трясёт — он тяжело дышит, не понимая, что сказать. Проколы на шее Хальсина кровоточат — две тонкие струйки стекают ниже воротника, замедляясь, пока Астарион следит за ними взглядом. Алые пятна расползаются по коже, и Хальсин слегка двигает плечами, стараясь унять боль, оставленную холодным поцелуем Астариона. Потерять контроль вот так. Касадор бы— нет, Хальсин… Как он сейчас выглядит? Голодный зверь, сорвавшийся с цепи. Но Хальсин улыбается. — Когда принесут еду, думаю, мой собственный голод окажется не менее жадным, чем твой. Астарион моргает, глядя на него. Что? А затем выпрямляется, втягивает носом воздух с наигранной безразличностью и бросает: — Да, что ж… ты весьма… соблазнителен. Как тут устоять? Это не извинение — скорее признание собственных действий, выраженное по-своему. Единственным способом, на который Астарион способен, даже сейчас, когда Хальсин стоит перед ним на коленях — бледный и заметно более изнурённый, чем прежде. Астарион почти судорожно тянется к своей привычной маске — той, что способна скрыть засохшую слюну на пальцах и алые следы на зубах. Похоже, у Хальсина хватает терпения, чтобы позволить ему найти её. — Я понимаю, как инстинкты способны толкать нас на поступки, которых мы предпочли бы избежать. И… если я пробуждаю в тебе столь сильный аппетит, кто я такой, чтобы осуждать твоё желание ему поддаться, — произносит Хальсин; в его голосе звучит тихий, усталый смешок. — Хотя тебе всё же придётся оставить немного и мне. — Вот как? Значит, ты привёл меня в свою постель — чтобы потакать? — Астарион откидывается назад, с тихим удовлетворением отмечая, как рука без усилия удерживает его собственный вес. Теперь он выглядит пугающе изнурённым — таким же крупным, сильным, и всё же после того, как Астарион взял больше, чем следовало, кажется, будто одного порыва ветра было бы достаточно, чтобы сбить его с ног. Астарион проводит языком по зубам, счищая остатки крови. А затем, когда этого оказывается недостаточно, он подносит пальцы к губам, стирая засохшие алые следы в уголках рта. Подушечки скользят по потрескавшейся коже, и он невольно морщится от этого ощущения. Как бы скоро раны ни затянулись, всё это кажется отвратительным. Насколько же он сейчас непривлекателен. И всё же Хальсин привёл его в постель — в каком-то смысле — и даже улыбался той игре, что Астарион ведёт словами… И всё же. При всей внешней прямоте, Хальсин оказывается на удивление непростым для понимания. — Хм. — Неловко ощущая тяжесть молчания Хальсина, Астарион обводит взглядом комнату. Сплошной камень — скучный, лишённый всякого воображения. И уж точно не защищённый от прикосновения природы, если верить сбивчивому сердцебиению, едва уловимо скользящему по краю его восприятия. По крайней мере, крысы Касадора не составляли компании своему хозяину. — Знаешь, за все мои годы мне ни разу не доводилось развлекать друида. Всё это довольно… — он на мгновение задумывается, чуть склоняя голову, — занятно. Но, надеюсь, у вас найдётся что-то получше ведра для умывания. — Вёдра у нас, разумеется, есть, — отвечает Хальсин с тихим смехом, отзываясь на наигранный вздох Астариона. — Но я могу предложить и источник неподалёку. Друиды купаются на рассвете, а тифлинги — когда мы провожаем солнце. В этот час там будет пусто. — Пусто, говоришь? Как тебе повезло, что я оставил в тебе достаточно крови, чтобы немного развлечься. Астарион тянется к нему. Впервые — не в поиске утешения или помощи, и рука его больше не дрожит от усилия. Нет — теперь в этом жесте иной смысл, ясный и вполне определённый. Его ладонь ложится на бицепс Хальсина, пальцы ощупывают плотную мускулатуру под кожей. Он сжимает её и чуть приподнимает уголки губ. — Ты ведь присоединишься ко мне, милый? — Мы… мы и так провели вместе достаточно времени, — отвечает Хальсин. В его взгляде мелькает неуверенность, и он откидывается назад, пока рука Астариона не соскальзывает с его плеча. Он коротко сжимает его колено и затем убирает руку совсем. — Думаю, тебе наконец стоит побыть одному. Астарион мгновенно проглатывает отказ. — Разумеется. Не хотелось бы увидеть, что смоется с нас в воде. Значит, мы ещё успеем насладиться обществом друг друга позже. — Он тихо смеётся, и этот смех звучит чуть выше, чем обычно. Хальсин улыбается в ответ — и, боги, в этой улыбке нет ни тени притворства. — Я… я был бы рад этому. Мне нужно уладить кое-какие дела в Роще, а затем я приду к источнику — когда ты успеешь насладиться им вдоволь. — Да-да, понимаю, милый. Важные дела. У меня тоже найдутся — с водоёмом, достаточно большим, чтобы в нём утонуть. — Астарион небрежно отмахивается, поднимаясь на ноги, и не может скрыть лёгкого удивления в том, что стоит на них уверенно. — Не… то чтобы я умел плавать. Выход из внутреннего святилища вслед за Хальсином даётся ему не так легко, как хотелось бы. В движениях сквозит неловкость: мышцы, давно забывшие нагрузку, с трудом включаются, а координация едва заметно подводит. И всё же вампир держится прямо, прикрывая одной рукой запятнанный ворот и, перехватив взгляд Каги, бросает ей холодную усмешку. Хальсин уводит его с главной тропы, за выступ скалы, где узкая тропинка залита солнечным светом, пробивающимся сквозь листву. Наконец они останавливаются у пня, и друид указывает вперёд — туда, где находится источник. — Тебе ещё что-нибудь нужно? — Мм, какой ты заботливый. Но нет. Боюсь, мой список слишком… притязателен для друидской Рощи. И уж тем более — если добавить туда жестокую смерть Касадора. — Возможно, не сразу. Но если в твоих планах есть и избавление от иллитидского головастика, в этом я, по крайней мере, могу тебе помочь. — Да, что ж, на данный момент он позволяет мне стоять под солнцем, так что… И существовать вне воли хозяина. Лицо Астариона искажается, он пожимает плечами — чуть небрежно. — Его удаление сейчас не входит в число моих приоритетов. Он меняет тему, прежде чем Хальсин успевает что-либо сказать. — Кстати о желаниях! Пожалуй, мне стоит быть поосторожнее с выбором перекуса в этих местах. Есть несколько способов, которыми я бы хотел тебя взять… но ни один из них не подразумевает драку. Хотя было бы чертовски драматично, если бы я покормился крысой, а она вдруг оказалась твоим другом! — Друиды Рощи не выбирают крыс в качестве формы Дикого облика, — смеётся Хальсин. — Но после того как я поем и Нетти наложит исцеляющее заклинание, я буду не против позволить тебе снова подкрепиться, если это тебе нужно. — Архидруид в роли мешка с кровью, — Астарион улыбается. — Дорогой мой, если об этом узнают, ты станешь главной сплетней… ну, всей Рощи. Всех пятерых её обитателей! Но будь осторожен, — он понижает голос до театрального шёпота, — слухи распространяются быстро. Хальсин снова смеётся — открыто, тепло, — и Астарион невольно расправляет плечи от этого низкого, гулкого звука. Он ощущается как солнечный свет. Он почти готов попробовать снова. Попросить Хальсина пойти с ним; смыть с них обоих грязь и отдаться заботе друида. Ему бы этого хотелось. Но Астарион не просит. Слишком горд. — Дорогой. Есть… одна вещь, за которую я был бы признателен. — Астарион поднимает руку; кружево на рукаве едва узнаваемо. — Игла и нить. Как бы это ни звучало заманчиво, я не могу разгуливать с видом, будто меня растерзали в лесу. Хальсин на мгновение озадаченно замирает. — В Роще хватает одежды. Я оставлю тебе что-нибудь здесь. — Пожалуйста, мой язык, быть может, и был связан, но глупцом я от этого не стал. Я прекрасно знаю, что предпочитает носить ваша друидская братия. И давай даже не будем говорить о тифлингах — это едва ли можно назвать утончённым. Я уж как-нибудь похожу в лохмотьях, пока мои собственные вещи не приведут в порядок. — Маленький эльф, кажется, я уже говорил это перед Отцом Дуба. Твой голос… мне не хватает слов, чтобы его описать. Но я скучал по нему. — На губах Хальсина всё ещё играет лёгкая улыбка, вызванная недавними словами Астариона, но в ней сквозит и искренность. — Да, говорил, — Астарион улыбается. — А теперь — иглу и нить. Благодарю. Странно видеть, как Хальсин уходит. Когда-то страхи Астариона сводились к одному: что его оставят в клетке — или бросят связанным и беспомощным. Но теперь всё иначе. Он может идти следом за друидом. Может — если захочет — уйти и сам. Нить между ними по-прежнему существует — прочная, туго натянутая, — и Астарион удерживает её особенно крепко, словно на всякий случай, чтобы она не исчезла, даже если в ней, казалось бы, больше нет нужды. Хотя… возможно, всё же есть. Когда Хальсин, уже на повороте, останавливается и оглядывается, Астарион лишь демонстративно закатывает глаза и небрежно отмахивается, возвращаясь к своей привычной, отточенной манере. Оставшись один, он начинает освобождаться от одежды — слой за слоем, морщась при виде изуродованной золотой вышивки на спине. Его страхи в той темнице… стёрли прежнюю красоту о холодный камень, разодрали фиолетовую замшу в нескольких местах и начали распускать швы. Белая рубашка пострадала меньше, и, снимая её, он наконец ощущает облегчение. Кружева на запястьях ложатся на кожу, словно свежие белые повязки, упрямо цепляясь за неё. Астарион развязывает шнуровку на брюках и выскальзывает из изношенных городских туфель. Он раздевается до конца, оставаясь обнажённым среди кустов, и направляется по утоптанной тропинке, пока перед ним не открывается небольшая поляна. Следы — различной формы и глубины — принадлежат существам разного возраста и расы; отпечатки тифлингов почти стёрлись, в отличие от более свежих следов, оставленных друидами на рассвете. Теперь к ним добавляются и его — когда он подходит к источнику. Пальцы его ног первыми нарушают гладь воды. Он ступает глубже, ощущая холод кожей, но не вздрагивая, и входит в воду, пока она не поднимается ему до пояса. В последний раз он смывал с себя грязь в ванне с мутной водой, уже помутневшей после его собратьев. Это было давно; теперь его кожа покрыта тонкой плёнкой засохшего пота и пыли, а ароматы, которые Астарион когда-то наносил на шею и внутреннюю сторону бёдер, давно выветрились. Он заходит глубже, зачерпывает ладонями воду и позволяет ей стекать по обмякшим кудрям. Пот и грязь склеили пряди, спутали их так туго, что пальцы не могут пробраться сквозь них, а кожа головы оставляет на подушечках пальцев жирный, вязкий след. Тишина окутывает его, пока Астарион приводит себя в порядок. Вода, питаемая самой природой, остаётся чистой, и хотя, глядя вниз, он не встречает собственного отражения, сквозь дрожащую гладь всё же различает пальцы ног — и из его горла срывается тихий, облегчённый смешок. Астарион проходит дальше, пока вода не начинает стекать с его плеч, переливаясь через невысокий каменный уступ в чашу источника. Вампирская природа наделила его кожей — вечно гладкой, быстро заживающей, особенно теперь, когда он насытился. Она выдержала всё, чему он её подверг, и, когда Астарион наконец смывает с себя слой за слоем грязь, не остаётся ни следа растревоженной, розовеющей плоти. Он выдыхает и откидывает голову назад. Вода скользит по губам. И вдруг ощущается, как будто песок скользит вниз по горлу. Металл врезается в щёки. Он резко отшатывается, глаза распахиваются, руки взмывают к лицу. Не находя ничего, Астарион тянется назад — ладонь ищет сперва шерсть, затем кожу — и резко оборачивается, в панике не находя ни того, ни другого. Вода вокруг него остаётся спокойной. Астарион один. Холод воды заставляет его вздрогнуть. — Чёрт, — шипит он и, выбравшись из источника, отступает, чувствуя, как покой рассыпается под натиском собственных мыслей. Трава смахивает капли с его ступней, а солнце быстро принимается сушить кожу, пока Астарион, раздвигая листву, возвращается туда, где оставил свою одежду. Когда он огибает выступ, его уже ждёт аккуратная стопка простых вещей: хлопковые штаны, туника мягкого, приглушённого оттенка и обувь, куда более уместная для дикой местности, чем его прежняя. Всё это далеко от вкусов Астариона, но вещи чисты — и, к его облегчению, лишены того сырого звериного запаха, которого он опасался. Астарион уже тянется за туникой, но замирает, внимательнее вглядываясь в ткань. Ох. — Глупое создание, — шепчет он, проводя пальцами по взъерошенной отделке у выреза рубашки, затем опускает их ниже и нащупывает тонкую белую вышивку, едва проступающую на ткани. Рядом с одеждой Астарион находит иглу и катушку белых ниток. На всякий случай.