Часть 8

— Похоже, ты снова на ногах. Астарион, верно? Ты выглядишь… — Прекрасно? — Астарион разводит руки в стороны и, подходя ближе, делает лёгкий поворот. — Да. Хотя в последнее время мне говорят это до обидного редко — и это я ещё не в своей лучшей форме. Рабочее место Даммона завалено инструментами и обрезками металла; оказавшись рядом, Астарион демонстративно задерживается у верстака, с показной задумчивостью разглядывая разложенные предметы. Затем поднимает взгляд из-под ресниц. — Тебе стоило бы увидеть меня в шёлке. Даммон красив: мягкие черты лица, крепкое, закалённое работой тело. Его растерянный смех в ответ на прямоту Астариона звучит искренне. В нём достаточно наивности, чтобы Астарион мог легко ею воспользоваться. Но между ними нет нити — ничего, что отзывалось бы в глубине Астариона и тянуло его к большему. Он отпускает Даммона. И, позволив взгляду скользнуть по пещере, находит неожиданное успокоение в виде Хальсина, увлечённого разговором с пожилым тифлингом. Хальсин ещё не успел вымыться, но держится заметно увереннее, чем прежде — несколько исцеляющих заклинаний, несомненно, сделали своё дело. Он внимательно слушает тифлинга, слегка нахмурив брови, и половина его лица озарена солнечным светом, пробивающимся сквозь трещины в каменном своде. Пространство, в котором они находятся, словно когда-то было выточено морской водой в мягком камне. Теперь древние столбы и наскоро собранные деревянные настилы превратили его во временное убежище. В воздухе кружится пыль — поднятая игрой детей с деревянными мечами и суетливой поспешностью взрослых, собирающих вещи. Тифлинги, очевидно, скоро тронутся в путь. Астариону безразлично, куда они направятся. Его взгляд вновь возвращается к Хальсину. Хмурость друида углубляется. Астарион наблюдает, как по нему волнами проходит раздражение: руки Хальсина то сжимаются, то разжимаются, а мышцы по всему телу остаются напряжёнными. — Некоторые считают, что Зевлору не следовало ничего говорить. Мы скоро уходим в Врата Балдура, и с тех пор Арабелла не отходит от родителей. «Лучше не трогать конфликты, которые нас больше не касаются», — так считают многие. — Даммон, вытирая руки, бросает взгляд в их сторону, когда Астарион вновь обращает на него внимание. — Но они разговаривают уже довольно долго. — Тебе ведь не впервой иметь дело с городскими сплетнями, — замечает Астарион, и в его голосе сквозит лёгкая насмешка, от которой Даммон смущённо опускает взгляд. — О, дорогой, не стоит теперь робеть. — Мне это не по душе, — признаётся Даммон. — Плохая привычка. — Привычка, которой иногда стоит предаваться. Астарион поднимает клинок из кучи. Рукоять у него едва доведена до ума, но лезвие уже остро. Вокруг лежит ещё множество таких же мечей — немой след кузнеца, работавшего ночами под давлением надвигающейся осады. К счастью, гоблинов уничтожили прежде, чем детям-тифлингам пришлось бы встать в линию обороны. Они всё ещё неловко обращаются с тренировочными мечами, а брошенная куча оружия красноречиво свидетельствует о том облегчении, которое теперь разлито среди людей. — Так что же произошло? — спрашивает он. Астарион вертит меч в руке, хотя на самом деле его внимание приковано к кинжалу, лежащему на расстоянии вытянутой руки. Небольшой, острый, с тонкой золотой гравировкой на клинке и рукояти. Сам же черенок обтянут гладкой кожей, изящная гарда подчёркивает его утончённость. Это… куда больше в его духе. — Друиды, пока Хальсина не было, совсем забыли о своих деревьях? — Кага едва не убила ребёнка. Это… ну, всё довольно непросто. — Тогда убейте её — и все будут довольны, — говорит Астарион и, встретив ошеломлённый взгляд Даммона, закатывает глаза. Боги, почему это так сложно? — Я… кхм, не думаю, что Роща это одобрит. — О, уверен, они быстро с этим смирятся. Она показалась мне той ещё занозой, — с нарочитой драматичностью шепчет Астарион. Но затем его губы расплываются в широкой улыбке, и он позволяет своему обаянию сгладить замешательство Даммона. — Я всего лишь шучу, дорогой. Уверен, архидруид придумает нечто куда более скучное. Астарион вновь ищет Хальсина взглядом, но того уже нет — лишь Зевлор остался в окружении небольшой группы тифлингов. — Можешь оставить его себе, если хочешь, — говорит Даммон, кивая на меч в руках Астариона, когда тот оборачивается к кузнецу. — Только постарайся не использовать его против друидов. — Я бы никогда! — с преувеличенным ужасом восклицает Астарион, протягивая клинок обратно. — Кровь испортит одежду. Тифлинг смеётся. — Уже имел с этим дело? Он переводит взгляд на руки Астариона, и вампир охотно подыгрывает, поднимая ладони и раскрывая их перед кузнецом. Кожа на них гладкая, без единого следа мозолей — кожа того, кто привык к роскоши. — Всего лишь небольшое увлечение, дорогой, — мурлычет Астарион, шевеля пальцами. Иллюзия, на которую Даммон с готовностью ведётся. — Полагаю, в наши дни это стало увлечением для всех. Позади один из тренирующихся детей оступается и падает; человек с деревянным мечом, направив его на тифлинга, лёгким толчком возвращает мальчика на ноги. Это идеальный отвлекающий манёвр — и в тот же миг кинжал уже прижимается к внутренней стороне руки Астариона. Да… тихо, ловко, почти незаметно — именно в его духе. Он смыкает пальцы на рукояти. — Спасибо тебе, кстати. За… — Астарион делает жест в сторону своего лица. — Мм? — Даммон отвлечён тем, что вытаскивает пробку из бутылки с водой; сделав глоток, он тыльной стороной ладони вытирает рот. — А. Пустяки. Несмотря на… сложности, Хальсин приютил нас — это меньшее, что я мог сделать. — Да, — Астарион улыбается, и улыбка не достигает его глаз. — Похоже, я у него в долгу. *** Позже Астарион находит Хальсина в святилище. Тот уже вымыт; волосы всё ещё влажные, а на нём простая одежда землистых оттенков — жилет и брюки. Рядом с ним высится гора пустых мисок и тарелок; крыса жадно доедает остатки, пока появление Астариона не заставляет её юркнуть в тень. Друид наблюдает за собственной рукой, медленно сгибая пальцы, сжимая их в кулак и затем вновь раскрывая ладонь. — После долгого пребывания в Диком облике мне приходится заново приучать себя к самым простым вещам, — объясняет Хальсин. — Сидеть, есть приборами, пить из чаш. — Он снова сжимает руку в кулак и на этот раз осторожно разжимает пальцы другой рукой. — Заставлять тело делать то, на что медведь не способен. Это помогает не дать границам размыться. Хотя, прошу, никогда не води меня в цирк, — он тихо смеётся. — Я бы не хотел увидеть сидящего медведя. — Значит, ты не так уж и един с природой, как я думал, — поддразнивает Астарион. — Думаю, у нас тоже есть в ней своё место. Нас. Сильванус вряд ли когда-либо относил Астариона к этому. И уж тем более у Хальсина нет причин делать подобное. Хальсин тянется к ведру с водой у своих ног, опускает в него руки, а затем поднимает их, наблюдая, как вода задерживается на коже. Вероятно, это совсем не похоже на то, как капли скользят по шерсти. Он наблюдает, как Хальсин вытирает руки тканью — тщательно, почти сосредоточенно, просушивая пространство между пальцами и осторожно промакивая ладони. Астарион подходит ближе, пока между ними не остаётся расстояние для одного прикосновения. — Разве ты не слышал? В Вратах Балдура все медведи едят с ножом и вилкой, — поддразнивает он, протягивая руку, чтобы заправить прядь волос за ухо Хальсина. В ответ он ловит лёгкую улыбку и тихий, тёплый смешок. — Дорогой. Ты ранее выглядел… несколько напряжённо. — Дела Рощи, — с тихим вздохом отвечает Хальсин. — Здесь многое изменилось за время моего отсутствия. И, думаю, не всё из этого пришлось бы по душе Отцу Дуба. Хотя в чём-то… возможно, всё осталось почти таким же. Астарион вновь запускает пальцы в волосы Хальсина, уверенно надавливая на кожу головы и медленно ведя ими по кругу. — Этим мне ещё предстоит заняться, но подобные конфликты лучше решать на сытый желудок и с ясной головой, — тихо говорит он, чуть приподнимая голову навстречу прикосновению Астариона. — А вот ясной голове нужно немного времени. — Я могу помочь, милый. — Ты уже… уже помог. Астарион не до конца понимает, что он имеет в виду. Но мягкая улыбка остаётся на его губах, и он продолжает перебирать пряди, медленно массируя кожу головы Хальсина. Он видит, как напряжение постепенно покидает тело друида: мышцы расслабляются, осанка смягчается, плечи опускаются. Взгляд тускнеет, веки тяжелеют — кажется, Хальсин вот-вот уснёт. В таком состоянии Хальсин напоминает тех, кого Астарион привык оставлять после себя: утомлённые тела, притуплённые мысли, неизменно тянущиеся к хрупкому эльфу рядом. Но это другое. От этого мужчины не тянет алкоголем, и кожа Астариона не хранит воспоминаний о грубых руках, что хватали и сжимали её. Это Хальсин. Тот самый мужчина, который — вместо того чтобы брать — нёс на руках обмякшее тело Астариона и бережно укрывал его от всякой опасности. Тот самый мужчина, который — вместо ленивой усталости после нескольких часов пьянства — изнурён неделями заточения. Астарион столь многим ему обязан, что теперь, когда он чист, вновь собран и способен… вполне естественно прийти к Хальсину. Он кладёт новый кинжал на стол рядом с ними, затем подаётся вперёд и обхватывает ладонью щёку Хальсина. — Я могу помочь и другими способами. — Мм? Это Хальсин. И потому так легко — почти без усилия — скользнуть к нему на колени. Хальсин остаётся крупным даже для эльфа, и Астариону приходится широко развести ноги, чтобы устроиться у него на бёдрах, касаясь пола лишь кончиками пальцев. Он подаётся вперёд, сокращая расстояние, и руки Хальсина ложатся на его бёдра, удерживая на месте. Под его ладонью он ощущает, как большой палец медленно ведёт круги сквозь ткань брюк. — Как давно ты в последний раз позволял себе насытиться, милый? — ладони Астариона медленно скользят вверх по груди Хальсина. Под пальцами ощущается живое тепло: сила мышц, мягкая тяжесть плоти, тёмные волосы на коже — всё то, к чему он за эти недели успел привыкнуть. Это не будет неприятно. — О… — Хальсин на мгновение задумывается, затем слегка качает головой. — Я даже не помню. — Так нельзя, правда? — шепчет Астарион. В ответ Хальсин сжимает его бёдра, и Астарион чувствует, как нить между ними натягивается, стягиваясь в тугие узлы. В груди что-то сжимается, и Астарион глушит это ощущение, позволяя губам изогнуться в лёгкой улыбке. Он дорожил прикосновениями Хальсина; искал даже его эльфийскую форму. И сейчас тоже. Он ловит себя на том, что хочет этого. «Ты сыплешь своими жалкими оскорблениями, мальчик, но разве не ты сам ползаешь, как зверь, ради чужого удовольствия?» — Как мы и договорились ранее… Астарион тянет за ворот жилета Хальсина, затем обвивает руки вокруг его плеч и подаётся ближе, пока их губы не разделяет лишь едва уловимое дыхание. — Моё общество всегда принимали весьма благосклонно. Даже если теперь в этом проступает горечь — тяжёлая, неровная, окрашенная долгом, который Астарион должен вернуть. — И ты был так щедр. Хальсин убирает руки с его бёдер. Нет. Он сказал что-то не так. Хальсин отворачивает голову, и Астарион остаётся лишь с прерывистым вдохом — отторжение жжёт где-то глубоко внутри. Его руки невольно поднимаются, соскальзывая с плеч Хальсина, распуская стянутые между ними узлы нити. — Это не обмен, — говорит Хальсин. На его лице проступает лёгкая хмурость; сквозь усталость возвращается ясность, и мысли тянут уголки губ вниз. Нет. Нет! Конечно, это обмен. — Моя кровь — я отдаю её добровольно. Я не хочу, чтобы ты думал, будто за это что-то нужно взамен. Астарион смеётся — высоким, натянутым смехом, отзывающимся болью в груди. — О, дорогой, дело ведь не только в крови. — Он цепляется, почти судорожно, сжимая в пальцах обрывки нити, которые Хальсин уже начал распускать, и не решается проверить, не исчезла ли она совсем. — Я бы не хотел, чтобы ты подумал, будто все твои старания были напрасны. Пальцы Хальсина всё ещё переплетены с его. Тогда Астарион мягко тянет его руки вниз, возвращая тяжёлые ладони на свои бёдра. К счастью, друид их не убирает. — Астарион, — мягко произносит Хальсин. — Ты ничего мне не должен. Ни за что. Ни с того самого мгновения, как мы встретились, ни сейчас, ни когда-либо впредь — сколько бы ты ни пожелал оставаться рядом. Вампир хмурится. Его взгляд скользит по Хальсину, выискивая ложь, в существовании которой он почти убеждён, — и лишь сильнее раздражается, не находя её. — Мне и впрямь приятно твоё общество. Я не лгал, маленький эльф. Но не так. Астарион поджимает губы и легко ударяет Хальсина в грудь. — Я не понимаю, почему ты такой сложный! — Маленький эльф… — Нет. Не нужно. — Астарион откидывается назад. — Ты мог бы уложить меня на спину ещё несколько дней назад, и, дорогой, — он смеётся, — я решил, что ты просто на редкость терпелив. Мужчины обычно не отличаются таким самообладанием. Но вместо этого ты отталкиваешь меня и называешь «маленький эльф». Астарион шумно втягивает воздух и, чуть тише, бормочет: — Мне, между прочим, это нравится. Так что прости, если я немного запутался, дорогой. — Я отталкиваю тебя не потому, что не хочу, Астарион. Я делаю это потому, что не верю, что твоё желание подлинно — ни телом, ни разумом. Ты ничего мне не должен. Никакого долга нет. Теперь уже Астарион опускается, оседая с тяжёлым выдохом. — Твоё общество… для меня не имеет значения, в какой форме оно проявляется. Сильванус знает: в своих словах я честен, хотя понимаю, что такой честности не так просто доверять. Если бы ты хотел лишь того, с кем можно встретить рассвет, — я бы стал им для тебя. Дружбу же я уже предлагаю, — говорит Хальсин. — Я бы назвал тебе каждое дерево на всех языках, если бы это сделало тебя счастливым. Но… не думаю, что это так. — У глаз Хальсина проступают мягкие складки. Астарион щурится, вглядываясь в него. Затем — потому что не может не спросить: — Значит… ты всё же хочешь меня — в плотском смысле. — Слова срываются скорее как утверждение, чем как вопрос. — Я бы смотрел, как солнечный свет сменяется лунным на твоей коже. Но лишь в том случае, если это будет с твоего полного согласия. На этот раз смех Астариона звучит искренне, пусть и с лёгкой хрипотцой. — О, дорогой, ты просто невозможен. Спорю, тем тифлингам ты пришёлся по вкусу — и не только своими словами. Хальсин улыбается в ответ — той самой мягкой, привычной улыбкой, от которой Астарион, наконец, разжимает пальцы, отпуская нить, за которую до сих пор держался. Она и не была распущена. — Если ты не хочешь, чтобы между нами что-то было, я не стану настаивать. — О? Нет-нет-нет. Милый, это уже на твоей совести. — Астарион наигранно надувает губы, и, хотя улыбка тут же выдаёт его, он всё же добавляет: — Не моя вина, что ты такой странный. И, пожалуйста, избавь меня от своих рассказов о деревьях. Хальсин сжимает его бёдра — знакомое тепло снова приносит успокоение. — Если бы ты хотел… — Мастер Хальсин! Астарион резко оборачивается на звук; язык уже готов сорваться с губ, чтобы обрушиться на друида, поспешно спускающегося к ним, едва не спотыкаясь. — Мастер Хальсин! — вновь восклицает тот. — Возник спор, и требуется ваше срочное вмешательство. Хальсин словно в одно мгновение стряхивает с себя усталость, действуя почти на одном инстинкте. Он смещается, и Астарион легко соскальзывает с его колен, оборачиваясь, чтобы оскалиться на человека. — Ты что, в темноте даже собственное достоинство отыскать не в силах без помощи самой природы? — с холодным презрением бросает Астарион. — Поразительно, как вы вообще умудрились прожить столько времени без него! Друид ошарашенно смотрит на него, не находя слов для ответа, пока внезапная, почти нелепая вспышка смелости не побуждает его попросту проигнорировать Астариона. — Мастер Халь… — Я сейчас подойду, — говорит Хальсин. Он поднимается, на мгновение задевая Астариона плечом, и останавливается. — Подожди меня здесь. — И пропустить всё самое интересное?! — возмущённо выпаливает Астарион. — Ты же не думаешь, что я… — Пожалуйста. Астарион, подожди меня здесь. Я ненадолго. Астарион щёлкает зубами. — Ладно. Ладно! Я могу быть терпеливым. — Он вскидывает руки и отступает. А затем улыбается. И он надеется, что тот друид, ничем не напоминающий Хальсина, хорошенько оступится на ступенях, пока они вдвоём спешат вверх, к входу в Священный источник.