Часть 9

Астарион привык ждать. Вампиризм неизбежно обрекает на долгие отрезки пустоты, и за прошедшие столетия у него было более чем достаточно времени, чтобы научиться этому искусству. Ждать, пока его жертвы напьются настолько, что сами, по собственной воле, переступят порог дома Касадора. Когда его тело закончит срастаться после пыток Гоуди. И сейчас — после того как Астарион уже сделал очередной круг по комнате. Он останавливается, опираясь бедром о стол, складывает руки на груди и, надув губы, смотрит в сторону входа в святилище. Астарион привык ждать. И всё же ему откровенно скучно. И воздух стал тяжёлым, спертым. Даже вязким — словно он вдыхает густую пыльцу. Впрочем, если друиды сейчас заняты тем, что, взявшись за руки, распевают, изливая свои обиды, Астарион только рад, что его туда не позвали. Жаль лишь, что их магия всё равно просачивается сквозь стены святилища. Астарион выдыхает до конца и устраивается поудобнее, лениво постукивая носком по полу — пока не чувствует, как что-то касается его ноги. Годы практики отточили его реакцию до мгновения. И он действует — резко придавливает хвост крысы, пытавшейся юркнуть мимо. В следующий миг подхватывает визжащее тельце и одним сжатием ломает ему шею. Тело обмякает в его руке, сердце бьётся неестественно медленно для такого крошечного существа, и Астарион, не отрывая взгляда от входа, подносит добычу к губам и впивается зубами. Вкус знакомый, но теперь куда менее приятный — слишком свежо в памяти ощущение вкуса Хальсина. И всё же Астарион глотает тёплую кровь и сжимает тушку сильнее, выдавливая из неё остатки. Вспышка яркого золотого света на мгновение ослепляет его — и вдруг добыча в руке Астариона тяжелеет. Пальцы не выдерживают, и крыса с глухим стуком падает на пол, уже отягощённая весом куда более крупного существа. Астарион моргает. Вот как. Перед ним отшатывается друид — полурослик с оскалом на лице, и Астарион, на краткое мгновение замешкавшись, тянется за спину к кинжалу, прежде чем попытаться заговорить. — У архидруида теперь есть ручной вампир, — с презрением бросает она, поднимаясь на ноги. — Ещё один из «неприкасаемых». Я и подумать не могла, что словам Рен стоит верить. — Видишь ли, подобные недоразумения — дело вполне обыденное в городах: укус здесь… укус там. — Он отступает от стола, медленно увеличивая расстояние между ними. — Признаться, удивительно, что ты никогда об этом не слышала… Она стоит слишком близко, чтобы натянуть тетиву, но Астарион ощущает, как вокруг сгущается воздух — как энергия поднимает тонкие пряди волос у его висков — и видит, как она завивается, собирая листья в вихрь у её ладоней. Он не думает. Он действует. И он быстр. Но не один лишь инстинкт делает Астариона таким быстрым. Это кровь Хальсина — тёплая, тяжёлая, разливающаяся по его телу, — и её достаточно, чтобы придать ему силу, которой он никогда не знал, изнемогая от голода под властью Касадора. Острие его клинка входит под подбородок полурослика, пронзая мягкую плоть — вверх, сквозь рот, к носовой кости. Раздаётся звук — последний, захлёбывающийся глоток, в котором язык друида рвётся о лезвие. Астарион резко выдёргивает клинок, и женщина оседает, начиная истекать кровью на холодный каменный пол. Астарион замирает на мгновение. А потом… — Чёрт, — шепчет он. — О, чёрт. Он отшатывается, спотыкаясь, и опускается в низкую, напряжённую стойку; взгляд лихорадочно мечется по сторонам. Пока он один в святилище. Только Астарион. И его мёртвая жертва — друид из Рощи. Пальцы сжимаются на рукояти кинжала, и он не сводит глаз со входа. Бежать. Бежать. Слово гулко отдаётся в его сознании; инстинкт настойчиво тянет его к бегству. Астарион уже ошибался прежде — снова и снова попадал в ловушки, расставленные Касадором. Но при нём пытка была неизбежна: она приходила и как наказание, и как развлечение. В конечном счёте его ошибки никогда по-настоящему не имели значения. Но теперь… теперь он сам разрушил ту защиту, что успел обрести. И, чувствуя, как тепло Хальсина ускользает сквозь пальцы так же неуловимо, как кровь, растекающаяся по камню, он отчаянно пытается подобрать оправдание. Но стоит Астариону вдохнуть — и его пронзает кашель. Воздух стал невыносимо приторным, тягучим, словно сироп, оседающий в горле. И всё же паника гонит дыхание вперёд: грудь судорожно поднимается, вдохи сбиваются, становятся частыми и рваными. Он хватает воздух. — Д-дорогой, дай мне объяснить… Слова быстро иссякают, и Астарион сжимает зубы. Хальсин уже однажды видел его таким, какой он есть — и всё же оставался добрым, терпеливым… и бережным. Астарион не верит, что доброта может простираться так далеко. Даже доброта Хальсина. Он знает, как это выглядит. — Чёрт, — шипит он. Он мог бы… Убежать. Да! Выскользнуть наружу, в кусты, пока друиды отвлечены. Бежать. «Разве года было недостаточно, чтобы выучить послушание, мальчик? Поднимайся и приведи себя в порядок». Бежать. «Поэзия — не то, что ты способен понять, но моё недовольство ты поймёшь, если сдвинешься с места». Бежать. «Глупый мальчишка! Ты. Мой!» Астарион бросает взгляд на мёртвого друида. Кожа, что на ней надета, старая — тёмная, грубо окрашенная, сшитая без той аккуратности, какую он видел в одежде Хальсина. Он хмурится. Бежать. Он снова вдыхает — и вкус пыльцы прочищает разум. Резко дёргает за нить между ним и Хальсином. «Друиды Рощи не принимают облик крысы». Астарион резко разворачивается и срывается к выходу из святилища. Сжимая кинжал в руке, он толкает тяжёлые каменные двери и вырывается к Священному источнику. Кровь. Его запах густо висит в воздухе, впитавшись в траву. Тело полурослика наполовину сползло в воду, окрашивая синеву в алый. Есть и другие павшие — один из них с лианами, пробивающимися наружу из ран. Живые замерли в напряжённой тишине. Двух друидов загнали в угол, прижав лезвия к их шеям. Поначалу Астарион не понимает, кто здесь враг, а кто союзник. Но там — Хальсин. Такой же, каким он предстал при их первой встрече — непомерно огромным даже в облике медведя. Одна лапа Хальсина придавливает друида; тяжесть его тела дробит рёбра, и каждый вдох полурослика срывается в хриплое, прерывистое сипение. Этот полурослик одет так же, как и та, кого убил Астарион, — и всё его тело сотрясает облегчение. Такое, что колени едва не подгибаются. Лицо перекашивается, и из горла вырывается звук — на грани истерики. На этот раз он не потерял всё. И, что важнее, разлитая кровь не несёт запаха Хальсина. На ступенях, ведущих к Священному источнику, теснится толпа тифлингов, а внизу стоит Кага — почти обезумевшая; её клинок уже не направлен на беженцев, а устремлён на Хальсина. Она загнана в угол, хотя сами тифлинги выглядят испуганными: впереди Зевлор удерживает женщину, а Даммон и один из людей оттесняют детей подальше. Позади Каги, у самой стены, осел тифлинг. Он прижимает ладонь к ране на плече, а лежащий рядом, почти не запятнанный меч красноречиво свидетельствует о том, сколь недолгим был его успех. — Хальсин! Ты допустишь, чтобы Роща обратилась в руины! — восклицает Кага. — Ты впустил неприкасаемых в наши ряды! — Мать-Земля! Услышь меня! — хрипит полурослик, царапая землю, словно пытаясь вытянуть из неё магию для своего ослабленного тела. Челюсти Хальсина смыкаются на руке друида. Клыки вонзаются глубоко, без пощады к плоти — и тем более к её крику. — Госпожа Олодан! — вскрикивает Кага. Но не двигается — лишь дрожит, сжимая оружие в ослабевшей руке. — Жалко, — выдыхает Астарион. Он вновь опускается в низкую, напряжённую стойку — теперь уже не из страха разоблачения, а в предвкушении. Обходя Священный источник по дуге, он держит происходящее в поле чувств, не упуская ни одной детали. Всё ближе подбираясь к Хальсину, Астарион перешагивает через тело, стянутое к полу лианами, обвившими шею — по крайней мере, смерть менее кровавая, чем у прочих. Внезапно раздаётся низкий, глухой рык. Хальсин крошит кости, рвёт мышцы; его хватка неумолимо сжимается, пока последним, резким рывком он не вырывает конечность из тела Олодан. Друид умирает в мучениях: татуировки на её лице искажаются вместе с чертами, пока всё не обмякает в последнем, сорвавшемся выдохе. Вспыхивает яркий свет — и Хальсин вновь принимает эльфийский облик. Он снова чист, всё в той же простой одежде и без оружия. И всё же — опасен. — Что ты наделала?! — рычит Хальсин. Взлетев по короткой лестнице, он хватает Кагу за горло и с силой швыряет её в стену. Её оружие со звоном падает на камень. Астариону это нравится. Жалкая слабость Каги перед силой Хальсина. — Ты опозорила Рощу! Ты отвернулась от всего, чему учит Сильванус! — Госпожа Олодан обещала… — она захлёбывается словами; кашель разрывает ей горло, когда Хальсин резко дёргает её вперёд и с силой бьёт головой о камень. Оглушённая, с распахнутыми глазами и сбившимся дыханием, она судорожно тянется к его запястьям, цепляясь за них в отчаянной попытке удержаться за жизнь. — Теневые друиды! Вы утратили рассудок?! На какую защиту вы рассчитывали, укрываясь во тьме?! — С-силу, — выдыхает она сквозь шипение; Астарион улавливает вкус крови на её зубах. — Гоблины уничтожены — и вовсе не благодаря вам! И всё же вы решили действовать! — Ты думаешь… не придёт нечто худшее?.. Проклятие?.. Посмотри, что ты наделал… Мы слабы. Ты слаб. Астарион уже видел гнев Хальсина — сдержанный, запертый: сперва чужой неволей у гоблинов, затем собственной волей, когда он удерживал себя ради Астариона. Теперь Хальсин — сама разрушительная сила. Преданный. Сильный. Тифлинги — под его защитой; в этой сцене они словно обрамляют его, сжавшиеся, испуганные свидетели его ярости. О… Астарион сглатывает. — Я бы отдал тебя под суд! Я был бы справедлив! Трава вокруг Священного источника стремительно разрастается, вянет — и вновь возрождается; жизненные циклы растений доведены до предела. С каждым ударом, которым Хальсин швыряет Кагу о камень, цветы вспыхивают жизнью — и тут же умирают. Хальсин не берёт платы. Ни с Астариона, ни с этих людей — им всё равно было бы нечем расплатиться. Боги, как же глуп был Астарион. И, быть может, не меньшая глупость — такая его доброта. — Ритуал Терний… — голос Хальсина понижается, ломается, почти срываясь в крик. — Ребёнок едва не… Я мог бы — я заставил бы тебя вновь постигнуть наши пути. Но это?.. Ты пролила кровь в этом священном месте. Ты хотела убить всех! Его последний удар, которым он швыряет Кагу о камень, выходит слабым. Он уже не добавляет алого к размазанному пятну на стене за её головой. Руки Хальсина дрожат. — Нет! Нет! Я всегда чтила… Олодан. Олодан сказала…— теперь Кага впадает в панику. Её руки уже не пытаются вырваться, а судорожно цепляются за Хальсина, словно не в силах его отпустить. Кровь тонкой струйкой стекает за её левым ухом. — Неприкасаемые… я… Я думала, что я… — Того, кто едва не погубил Рощу — кто готов был истребить творения природы, — я не позволю природе укрыть и защитить. — Его голос стихает, почти переходя в шёпот после прежних криков, словно каждое слово даётся ему через боль. — Но и стать мученицей я тебе не позволю. — Мастер Хальсин… — Ты должна уйти. Хальсин отталкивается от Каги, и та оседает у стены. — Прочь с глаз моих, Кага. Природа сама решит твою судьбу. Я молю Отца Дуба о милосердии. Кага всхлипывает — глухо, зло на саму себя, сквозь стиснутые зубы. Хальсин не плачет. Он выглядит… потерянным. Спускаясь по каменным ступеням, он пошатывается; магия клубится вокруг него. Его глаза — золотые. Грудь тяжело вздымается. Зубы стиснуты. С каждым его шагом из-под земли вырываются лианы, тянутся к нему, словно руки, сложенные в молитве. Он едва держит себя в руках. — Астарион, — хрипит Хальсин. Недели — нет, месяцы изнурения оставляют Хальсину лишь адреналин, удерживающий его на ногах. Теперь, когда гнев отступает, он становится неловким, движения теряют уверенность, словно тело больше не знает, куда себя девать. Астарион мягко улыбается и протягивает руки навстречу приближающемуся зверю. — Должен признаться, терпение — не моя сильная сторона. Хальсин покачивается перед ним, не решаясь принять его руки. Пальцы друида испачканы кровью, и мелкие алые брызги усеяли его предплечья. Астарион всё равно делает шаг вперёд, берёт Хальсина за руки и сжимает их. Он чувствует кровь на своей коже. — Тише, дорогой, я тебя держу.