Часть 10

Когда они доходят до двери, Астарион замечает, что их уже ждёт дворфийка. В её взгляде — спокойное любопытство, скользящее между друидом и вампиром. Она приоткрывает дверь, позволяя Астариону провести Хальсина внутрь, в святилище. — Я Нетти, — бросает она Астариону, когда они начинают спускаться по ступеням, а затем обращается к Хальсину: — Мастер Хальсин, вы всегда были нашей опорой. Как же хорошо, что вы вернулись к нам именно тогда, когда были нужны. Хальсин не отвечает. Он спускается по ступеням, будто движется одной лишь памятью тела, выработанной за долгие годы. Шаги его тяжёлые, и Астарион ощущает, как в теле рядом с ним глухо пульсирует первозданная сила. Хальсин истощён, но под этой усталостью всё ещё клокочет магия — ослабевшая, но не угасшая. Насыщенный пыльцой воздух святилища уже начинает меняться. Силы, вытянутые из земли десятком друидов, медленно возвращаются обратно, почти не оставляя следа. Кроме одного. О… да. Остаётся ещё одно — мёртвый друид. Под ней уже расползлась тёмно-алая лужа. Лицо, вдавленное в кровь, отпечаталось в ней, словно в расплавленном воске, а ткань одежды насквозь пропиталась густым, тяжёлым багрянцем. — Хм… далеко она не ушла, верно? Твоя работа, полагаю. — Нетти обходит Астариона, задержавшегося на ступенях, и опускается на корточки перед телом. — Должна признаться, я насторожилась ещё тогда, когда мастер Хальсин привёл тебя. Вид у тебя был… не самый надёжный. Но, как вижу, клинок ты держишь уверенно. Нам пришлось бы куда хуже, доберись она до боя. Астарион сомневается, что ещё одно тело могло бы склонить чашу весов на сторону Каги. Этот друид был всего лишь крысой — а пальцы Астариона всё ещё переплетены с медвежьими. И всё же он втягивает носом воздух. — Я, к слову, принимаю оплату — вдруг ты не в курсе. — Я и представить не могла, что Кага… — Нетти оборачивается, замечает Хальсина и тут же меняет тон. — Неважно. Мастер Хальсин, я этим займусь. Астарион слышит, как она что-то бормочет, и вскоре в камне под телом начинают появляться трещины. Они расходятся от её туловища, и кровь постепенно уходит вниз, в землю, исчезая, оставляя лишь тёмное пятно. На её месте начинает прорастать жизнь: из глубины тянутся лианы, скручиваясь и оплетая тело друида. Магия Нетти отдаёт сырой землёй, и владеет она ею с холодной, почти хирургической точностью. Вскоре теневой друид оказывается словно мумифицирован — оплетён и скрыт. Лианы поднимают тело и уносят его к краю зала, туда, где корни большого дерева проросли сквозь стены святилища. — Прелестно, — усмехается Астарион, наблюдая, как лианы переплетаются с корнями и втягивают тело, будто вживляя его в дерево. Зрелище выходит откровенно мрачным. — Мне тоже стоит опасаться участи стать удобрением? — У тебя в руке рука мастера Хальсина — тебе, пожалуй, не о чем беспокоиться, — смеётся Нетти, поднимаясь. — Знаешь, дорогая, в каком-нибудь захудалом борделе ты имела бы немалый успех. Хотя, признаться, это уже перебор даже для меня — я предпочитаю, чтобы мои конечности оставались при мне. Но, уверяю, найдутся и ценители подобного, если тебе вдруг наскучит поклоняться деревьям. — Разговорился, да? — отвечает она, но без злости. — А я горжусь тем, что служу Сильванусу. — На её лбу выступают капли пота, дыхание становится чуть тяжелее. Похоже, магия даётся не всем так же легко, как Хальсину. — Всякая жизнь — дар Отца Дуба. — Да-да, разумеется, — Астарион закатывает глаза. — Все эти назойливые гоблины, несомненно, стоили того, чтобы их щадить, не так ли? «Разве я не даровал тебе вечную жизнь, мальчик?! Прекрати этот жалкий вой». Нетти хмурится, стряхивая с рук пыль. — Они отравили наши земли. Птицы, которых я отправляла искать мастера Хальсина, даже не смогли приблизиться к их лагерю. Жизнь бесценна, да — но не тогда, когда она пожирает все остальные. Она подходит ближе, но теперь её взгляд направлен прежде всего на Хальсина. — Пожалуй, магии мастера Хальсина стоит дать утихнуть. Я удалюсь, пока меня не позовут. Нам ещё предстоит… вернуть некоторых в землю — к Сильванусу. Нетти оставляет их, и Астарион, мягко потянув Хальсина за руку, заставляет его сдвинуться с места. Он ведёт его в обход последних пятен крови на полу — к креслу, где их столь бесцеремонно прервали прежде. Хальсин тяжело опускается в кресло, почти оседая в нём. Тело его уже сдалось, но глаза всё ещё пылают ярким золотом. Взгляд неподвижен, словно у статуи, и Астарион не может уловить, куда он направлен, пока следующие слова не выдают его. — Ты ранен? — Ха! …Вообще-то, есть забавная история... — Ты ранен? — повторяет Хальсин; голос его становится громче, хриплее, и Астарион замечает, как по коже вновь вспыхивает золотистое свечение. — О, дорогой, ты меня оскорбляешь! Ты же знаешь, я виртуозно обращаюсь с любыми клинками. К тому же убийство удивительно бодрит — разгоняет кровь. Он умалчивает о своей недавней панике и лишь крепче сжимает руку Хальсина. — Я не ранен. Золото постепенно отступает от Хальсина, оставляя после себя мягкое, тёплое свечение — настолько слабое, что Астарион различает лопнувшие капилляры в белках его глаз. — Вот так-то, — улыбается Астарион. Под ногами Хальсина трава делает отчаянную попытку пробиться сквозь трещины в каменном полу. Теперь это слабее — разлив его магии иссякает. Остальная растительность едва заметно колышется, будто по святилищу проходит лёгкое дыхание ветра. Когда Астарион опускается на колени перед Хальсином, зелень мягко расходится вокруг его ног. Стоять на коленях для него не в новинку. За долгие десятилетия он не раз поднимал юбки и расшнуровывал чужие штаны — и нередко делал это, чувствуя под коленями дерево, камень или сырую землю. Но теперь, между бёдрами Хальсина, он не ощущает той нависающей угрозы — ожидания руки, что вот-вот сожмёт его волосы, направляя туда, куда велено. Впервые Астарион оказывается здесь потому, что сам этого хочет. Здесь нет ожидания близости — лишь та тихая, почти невесомая интимность, которую он выбирает сам. Он подтягивает к себе ведро с водой. Одной рукой всё ещё удерживая ладонь Хальсина, другой вылавливает из воды пропитанную ткань, отжимает её и подносит к его рукам, осторожно начиная очищать пальцы. Ткань быстро пропитывается алым. Кровь Каги забилась под ногти, въелась в складки ладоней, разбрызгалась по предплечьям. Астарион снова опускает тряпицу в воду, отжимает кровь и возвращается к его коже. Задача простая, почти механическая. В крови Каги нет той горькой вони, что была у канализационной крысы, но сами пятна тяжёлые, упрямые. Он поворачивает ладони Хальсина к себе и аккуратно очищает каждый палец. — Я не думал, что кто-то придёт. Слова ложатся тихим шёпотом — признанием, сорвавшимся с губ измождённого человека. На мгновение Астарион решает, что Хальсин говорит о теневых друидах. Но, подняв взгляд, он понимает — Хальсин его не видит. Веки его тяжелеют, он медленно моргает, глядя вниз, на руки, удерживаемые в ладонях Астариона. И тогда Астарион понимает. Ведь за ним самим никогда никто не приходил. Боги не отвечают Астариону. Но отвечают Хальсину. — Не говори глупостей, дорогой. Хальсин едва заметно качает головой. — Никто не пришёл бы. Когда в лесу падает могучий дуб, не находится того, кто смог бы поднять его вновь. Я… уже смирился с этим. Капли воды с его пальцев тихо срываются вниз, в ведро. — Но потом появился ты. Не по своей воле — нет, — и всё же пришёл. И заговорил. Твой голос… — Хальсин закрывает глаза, и его слова становятся ещё тише, почти приглушёнными. В них звучит тянущая, почти болезненная нежность. — Для тебя я был… дорогим. Милым. Любимым. Слова звучат иначе с его губ — но это слова Астариона. — Хальсин, — тихо произносит Астарион, добавляя это имя к сказанному. — Да. — Он улыбается, и Астарион замечает, как в этой улыбке проступают тонкие морщины, как в волосах уже мерцает серебро — то, что со временем неизбежно вытеснит прежний цвет. — Я был не «мастером Хальсином» и не «архидруидом Хальсином». Слишком долго я был лишь этими титулами. Астарион большим пальцем аккуратно стирает алый след из складок его ладоней, затем ведёт тканью выше — по запястьям. — Теперь я думаю о том, что могло бы стать с Рощей, если бы нам не удалось выбраться. Меня преследует… ещё одно, напрасное страдание, которое я, возможно, не сумел предотвратить, — вздыхает Хальсин; его выдох дрожит, отягощённый эмоциями. — О, не стоит так на это смотреть. Ты справился. Они молча наблюдают, как Астарион ведёт тканью по его предплечьям. Он стирает алые крапины; более крупные пятна лишь размазываются по коже Хальсина, но кровь Каги ещё свежа и легко поддаётся. Он вновь окунает ткань в воду, смывает с неё кровь и, отжав, позволяет прохладной воде стекать на ладони Хальсина. — Прошу прощения за то, что тебе пришлось увидеть в Роще. Моё поведение было… грубым. Недостойным. — Недостойным? Дорогой… ты и близко не подошёл к тому, что можно так назвать. Уж поверь, я бы знал. — Астарион легко касается плечом его колена. Следующее прикосновение ткани к коже Хальсина уже не оставляет следа. Кровь в воде расплылась, придав ей едва уловимый бурый оттенок, теперь почти неразличимый. — Ты мне всегда нравился в своём ином облике. Но сегодня… этот нравится мне не меньше. Милый, я не позволю тебе утонуть в собственных мыслях лишь потому, что ты решил, будто был слишком суров. Руки Хальсина кажутся почти чрезмерно большими в ладонях Астариона — и теперь, очищенные, они вновь несут в себе ту тихую, неиссякаемую доброту, что ему присуща. Астарион чувствует, как Хальсин сжимает его руку, как — почти безотчётно — большой палец начинает мягко скользить по его коже. Чуть наивно. И, несомненно, трогательно. Не Астарион несёт на своих плечах целую Рощу. — И, откровенно говоря, дорогой, ты мне нравишься злым… и сильным, — шепчет Астарион, чуть поднимая голову. Он отпускает тряпицу, позволяя ей вновь плавать в ведре между ними. Хальсин склоняет голову ниже, и Астарион подаётся навстречу, поднимаясь на коленях. Их лбы соприкасаются, затем — кончики носов. — Спасибо, мой… — Хальсин не заканчивает. Астарион ощущает тепло Хальсина у своего лица. Ему нравится быть рядом с ним. Его дыхание. Его волосы. Его жизнь. Та нить между ними… То, как Хальсин слегка подаётся вперёд, сокращая расстояние. Как Астарион ощущает его ресницы, когда тот моргает. Остатки магии на коже — будто тёплый мёд, стекающий по шее, которую Астарион мог бы коснуться губами. Он мог бы… Нет. Не сейчас. — Боюсь, ты меня раздавишь, если мы ещё немного здесь задержимся, — говорит Астарион. Одной рукой всё ещё удерживая ладонь Хальсина, другой он поднимается к его лицу, обхватывая челюсть; большой палец мягко упирается в нижнюю губу. — Когда мы с тобой в последний раз по-настоящему отдыхали, а? Ты сейчас просто рухнешь. — Не припомню, — шепчет Хальсин, и Астарион чувствует его слова кожей. Друид касается губами подушечки его пальца. Астарион отстраняется и с лёгкой, печальной улыбкой смотрит на алую сетку в глазах Хальсина. Золото, безусловно, красивее, но Астарион предпочёл бы увидеть спокойную серость его взгляда — после настоящего отдыха. — Пойдём. — Астарион поднимается на ноги и тянет Хальсина за собой, помогая ему, пошатываясь, добраться до его покоев. Хальсин глухо стонет, опускаясь на меха своей постели, и Астарион понимает: в ближайшее время он уже не поднимется. Их пальцы размыкаются впервые с тех пор, как сплелись, и Астарион оставляет друида, давая ему возможность устроиться для отдыха. Сам он медленно обходит покои, заглядывая в горшки с травами и корзины с хлебом; у книжных полок лишь устало закатывает глаза. Он отмечает, что кроватей здесь явно не хватает на всех, и невольно морщится, замечая, как некоторые довольствуются голым камнем, не утруждая себя даже меховой подстилкой. Они спят здесь вместе — друиды всех рангов. И при всех титулах, что носит Хальсин, его ложе — и его отдых — ничем не отделены от остальных в Роще. — Тебя что-то тревожит, маленький эльф? Астарион вновь бросает взгляд на пустующие ложа. — Нам стоит… ждать кого-то? Хальсин стягивает один сапог и принимается за второй. — Кровати редко заполняются полностью, а сегодня… пролилась кровь. Друиды проведут эту ночь как можно ближе к природе. Астарион не спрашивает, почему Хальсин не собирается поступить так же. Ему достаточно видеть, с какой сосредоточенностью Хальсин следит за тем, как расшнуровывает сапоги, как его усталый взгляд цепляется за собственные пальцы, будто заново учится их слушаться. Медведи, в конце концов, не слишком искусны в обращении с кожаными шнурами. Зверь всё ещё слишком близко — у самой поверхности. Астарион подходит ближе, мягко обвивает руками плечи Хальсина и, положив ладонь на его затылок, осторожно направляет его к себе, позволяя опереться. Воланы его рубашки едва касаются щёк Хальсина, и Астарион чувствует сквозь ткань тёплое дыхание. — Милый, ты собираешься впасть в транс? — Мм? Мм, нет. Нет, — вздыхает Хальсин. Его глаза закрыты, и чем дольше Астарион остаётся рядом, тем сильнее тот оседает на него. — Нет? Ну уж нет, дорогой, только не засыпать вот так! — восклицает Астарион, хотя и не спешит отстраниться. — Знаешь… у меня ощущение, будто мы уже были в похожей ситуации. Правда, тогда один из нас был куда более волосат и тяжелее, — тихо смеётся Астарион. — Если ты вдруг собираешься признаться, что тоже вампирское отродье, сейчас был бы удивительно подходящий момент. Он скорее чувствует, чем слышит усталое, глухое ворчание, похожее на смешок. — Ладно, — шепчет Астарион. — Оставайся тогда без клыков.