Часть 11

Астарион рывком приходит в себя — от привкуса металла на зубах и ледяного камня под кожей. Его выдёргивает из транса — нет, из сна, и, едва очнувшись, он захлёбывается паникой: грудь судорожно вздымается. Он не может дышать. И не должен. Он не может... Дышать. Похоже, он провалился глубже, чем ожидал: спокойная медитация перетекла в сон, а затем — в сон, куда Касадор вновь вонзил клыки. В место, из которого, кажется, невозможно выбраться по-настоящему — даже наяву. В горле застряло слово. Его сдавливает невидимая удавка, не давая Астариону вымолить пощаду. Рот раскрыт, и он не в силах сомкнуть его — даже чтобы сглотнуть. Хозяин. Он должен… «Бесполезный щенок! От тебя разит Нижним городом. Сколько раз ты раздвигал ноги — и всё равно упускал даже самую лёгкую добычу?» Астарион должен ползать у его ног — хотя бы затем, чтобы смягчить наказание, чтобы оно не дошло до того, когда ему придётся рвать собственные голосовые связки на потеху Гоуди. Хозяин. Он не может дышать! Астарион дёргается, сползая с меха под собой, и встречает холод камня — постель оборачивается стеной камеры. Запястья зудят, будто по коже скребётся изорванное кружево. Он мечется в панике, с силой врезаясь ногами в камень — так, что хрустят пальцы, — и вслепую выбрасывает руку, ударяя по тёплой массе, на которую до этого наполовину опирался. Чем дольше слово остаётся непроизнесённым — чем дольше титул Касадора не срывается с губ — тем явственнее оно ощущается, словно песок, скребущий изнутри горло. Астариону снова заткнули рот, челюсти раздвинуты, и он вынужден снова и снова этот мерзкий, захлёбывающийся звук. Он не может..! — Астарион. Астарион резко дёргается назад — и в следующее мгновение широкая ладонь ложится ему на затылок, удерживая, не давая удариться о край постели, пока сознание лихорадочно догоняет очевидное: это Хальсин, не Касадор, шепчет его имя. Хальсин — тот, к кому Астарион прижимается каждую ночь с тех пор, как Кага была изгнана. Прошло… несколько дней. Ночи сменяли друг друга: сначала — тяжёлый, изнурённый сон, давно необходимый, а затем — спокойные трансы. За это время тяжёлое горе понемногу осело, переходя в тихую, приглушённую скорбь, и по ночам святилище снова начало наполняться друидами. Хальсин оказался прав: многие по-прежнему предпочитали чувствовать лунный свет на собственной коже, и потому покои так и не заполнялись полностью. Для Астариона и Хальсина сама мысль о раздельном отдыхе даже не возникала. Лежанки здесь тесны, и Астарион едва в них умещается, но каждую ночь он закидывает ногу на Хальсина, пряча лицо у него на груди. Этот контакт был… необходим. Желанен. За месяцы, проведённые рядом, в прикосновениях Хальсина укоренилось в нём чувство безопасности. И потому Астарион сжимал их нить в ладони — и отдыхал. По-настоящему. Отдыхал. Хотя бы затем, чтобы порой выходить из транса раньше Хальсина — лишь для того, чтобы лежать, глядя на его расслабленное лицо, и задумываться, не предпочёл бы он тело, покрытое шерстью. Сейчас — глухая ночь, и Астарион слышит сон остальных друидов в святилище. И слышит собственное захлёбывающееся дыхание. Он дрожит. Астарион видит Хальсина — его лицо стянуто тревогой. Тот едва вынырнул из прерванного транса, но уже осторожно удерживает его, не позволяя перекатиться и сорваться с ложа, — и делает это достаточно мягко, чтобы само прикосновение не стало удушающим. Астарион хочет, чтобы его задушили. Касадор всё ещё рядом — мерцает на периферии зрения, выжидая, когда он заговорит. «Как думаешь, ты сможешь принять наказание за свою сестру? Мм? Она будет висеть на крюке, а ты положишь руку на камень и станешь дробить каждую кость ниже запястья, пока я не сочту, что ты достаточно извинился». Хозяин! Пожалуйста! Астарион не может говорить. Не может извиниться. Попытка заканчивается кашлем — слюна вырывается наружу, он не в силах сомкнуть рот. Он зажмуривается, и пальцы на ощупь находят ткань ночной одежды Хальсина, в которую он вцепляется, не отпуская. Где-то рядом во сне всхрапывает друид — унизительное напоминание о том, что они не одни. — О, маленький эльф… — тихо произносит Хальсин, чтобы никого не разбудить. Он опускает руку ниже, по-прежнему поддерживая затылок Астариона, и большим пальцем находит линию его челюсти. Хальсин нажимает — едва ощутимо. — Там ничего нет, — тихо произносит он, мягко разминая кожу и незаметно надавливая на нижнюю челюсть Астариона. Ресницы Астариона влажны. Но шёпот Хальсина мягче, чем голос Касадора. И под шероховатыми пальцами на коже рот Астариона начинает смыкаться. Он открывает глаза. Вдыхает. Дышит. Лёгкие будто благодарны за это. Воздух входит — и тут же уходит, так и не став дыханием, срываясь дрожащим выдохом. Астарион делает ещё несколько таких вдохов, пока изнутри вдруг не поднимается тихий, сдавленный всхлип. Он цепляется за Хальсина, не в силах вымолвить ни слова, глаза широко раскрыты, лихорадочно скользят по чертам друида. Он… пытается за что-то зацепиться. Найти опору, за которой можно укрыться, чтобы не выдать свой страх чужим ушам. Ему нужно выровнять дыхание, заглушить звук, рвущийся наружу. Он не смог произнести титул Касадора — но теперь его слабость сама пытается разжать губы. Звук всё же прорывается. В его ушах он звучит оглушающе. Он... Хальсин накрывает ладонью его рот. Это должно быть неправильно. Должно лишь усилить панику. Но Хальсин — не холодный металл в руках гоблина. Он тёплый, знакомый, и когда этот срывающийся звук наконец вырывается, он глохнет, приглушённый его ладонью. — Сердце моё, — шепчет Хальсин; слова едва различимы, почти теряются в дыхании. Астарион издаёт ещё один сдавленный звук. Его рука поднимается и ложится поверх ладони Хальсина — удерживая её там, где она сейчас необходима. Боги… как же ему это нужно. Он вдыхает через нос; дыхание впервые за всю ночь хоть немного выравнивается. Хальсин рядом — тихая, сдержанная сила. Его ладонь — тёплая кожа, к которой так легко прижаться губами; и в этой близости Астарион улавливает его пульс, тонкое движение крови под самой поверхностью. Это отвлекает. И он не позволяет углубляться в это дальше. Хальсин притягивает его ближе, укрывает своим телом, словно мягким щитом, и прячет голову Астариона в изгибе своей шеи. Здесь есть доверие. Выстроенное за недели вынужденной тишины. Доверие Хальсина к Астариону. Доверие Астариона к Хальсину. Слёзы Астариона высыхают в уголках глаз, так и не пролившись, пока он постепенно успокаивается. Касадор исчезает. Уходит обратно в тени. Его власть — по крайней мере сейчас — отступает, сдерживаемая тем самым паразитом, которого Астарион до конца не понимает. Часы тянутся в тумане. Астарион не погружается ни в транс, ни в сон. Пульс Хальсина всё ещё слишком быстрый для полного покоя, и он слишком легко откликается на движение, когда Астарион, наконец, убирает его руку от своих губ и сжимает её между их телами. Они остаются рядом; Астарион медленно моргает, не решаясь полностью закрыть глаза. С рассветом друиды начинают покидать святилище; большинство, как и говорил Хальсин, поднимаются с первыми лучами, чтобы отправиться к омовению. Делают они это с таким воодушевлением, какое скорее приличествовало бы хорошему вину, нежели перспективе провести день, перебирая ветви деревьев. И всё же они уходят тихо и почтительно, оставляя святилище архидруиду и его вампиру. Хальсин не шевелится, пока не шевелится Астарион; лишь чуть поддаётся, когда тот упирается ладонью ему в грудь и поднимается, чтобы сесть. Затем он снова замирает — и ждёт. Астариона — погружённого в собственную, вязкую тишину, с взглядом, упёртым в пол, на пальцы ног, где кожа уже потемнела синевой ушиба. Кости медленно срастаются, и, когда он сгибает пальцы, боль отзывается лишь глухим, едва ощутимым эхом. Наконец Астарион резко поднимает голову. Покои друида неприятно пусты на вид. Скучные. И безопасные. И его раздражает, что он вообще позволил себе подумать, будто Касадор мог скрываться где-то в тенях. — Очевидно, мне приснился кошмар, — произносит он, сжав губы в недовольной складке. — Я не собираюсь это обходить стороной, но, дорогой, если ты сейчас скажешь «это всего лишь сон», лучше не надо. — Я никогда так не скажу. Твоё прошлое для меня не пустяк — сколько бы ты ни решил мне открыть, — отвечает Хальсин. Он не приближается, оставляя между ними пространство. — Оно остаётся с нами. Воспоминания. Сожаления. Даже когда мы хотим от них избавиться. Мне тоже непросто с тем, что Отец Дуба велит мне помнить. — Всегда он. Мой Хозяин. Это почти нелепо — как легко теперь это слово срывается с его губ. Как оно звучит уже не как мольба, а как оскорбление. — Казалось бы, трудно видеть кошмары, когда вся твоя жизнь — один сплошной кошмар, но нет. Боги… безмерно добры, — усмехается Астарион. Затем. — Я хочу напиться. Он произносит это так внезапно, что сам на мгновение теряется. Но, бросив взгляд на Хальсина, не видит в нём удивления — лишь… понимание. Астарион повторяет — уже почти как оправдание. Выпрямляется, сжимает губы в тонкую линию. — Я хочу напиться. Потому что голоден. И потому что Касадор никогда мне этого не позволял. Это первое правило его отродий… и, дорогой, я отказываюсь быть его. — Тебе всегда будет позволено пить мою кровь, маленький эльф, — тихо говорит Хальсин. — Хальсин, мой дорогой… я знаю, ты безгранично добр, но в прошлый раз я едва тебя не убил. Немного больше возражений сделало бы тебя куда более благоразумным. — В прошлый раз ты умирал от голода. Разве я тебя не остановил? Астарион тихо фыркает. Он прав. Где-то там полурослик всё ещё уходит в корни дерева по его вине — но и жертвы Хальсина ничуть не менее реальны. И их куда больше. Этот архидруид, пожалуй, сумел бы справиться с ним — вампир он или нет, если бы до этого дошло. — Ладно, мой сладкий. Ты меня остановишь, — говорит он. — Если понадобится, — отвечает Хальсин с чрезмерной уверенностью в нём. — Да. Лучше сохрани этот румянец на щеках — мне куда больше по вкусу, когда ты не сморщен, как изюм. И жив, — Астарион подаётся ближе. Его взгляд скользит к шее Хальсина, куда более открытой в повседневной одежде, чем под тяжёлыми друидскими одеяниями. Он поднимает руку и большим пальцем находит место, откуда пил кровь несколько дней назад. Следы давно затянулись, но точка кажется знакомой. Словно принадлежит ему. От одной этой мысли Астарион резко подаётся вперёд, перебираясь ближе — опираясь коленом на постель, нависая над Хальсином. В нём слишком много нетерпения. Чуть больше, чем следовало бы. Чуть больше. Да, именно так. Особенно когда пальцы Астариона сжимаются на этих сильных руках, а сам он тянется губами к шее Хальсина. Слишком высоко — кончик носа задевает линию челюсти, прежде чем он медленно спускается ниже. Он выдыхает у самой точки пульса, ощущая, как тот глухо бьётся у его губ. И затем — кусает. Клыки входят глубоко, одним плавным движением, и кровь, наполняющая рот Астариона, так же сладка, как и прежде. Его губы приоткрываются — уже не по чужой воле, не из-за навязанного запрета, а чтобы ловить кровь, стекающую по коже Хальсина с каждым движением языка. Он закрывает глаза, срывается на тихий стон, тянется к крови, крепче сжимает руки Хальсина, чувствуя, как у собственной груди глухо и быстро бьётся его сердце. Это затягивает — так же, как и в прошлый раз. Но когда мир начинает едва заметно покачиваться, дело вовсе не в утрате контроля. Он… мягко оседает на постель, увлекая Хальсина за собой, позволяя тому опуститься сверху. Ох. Хальсин велик. Тяжёл. И Астариону приходится раздвинуть ноги шире, чтобы тот смог устроиться между ними. Он продолжает пить — кровь тёплая, густая, заполняет рот, стекает в горло, наполняя тело. Астарион моргает, глаза приоткрываются… и снова закрываются. Хальсин обвивает его рукой, притягивая ближе, ладонь ложится в изгиб поясницы. Он тихо стонет и сильнее прижимает Астариона к себе. Спина Астариона выгибается. Его бёдра смещаются. Едва-едва. В этом есть близость. Почти — намёк на нечто иное… Астарион окружён. Прижат тяжестью Хальсина; его запах наполняет всё вокруг, вкус его крови остаётся на языке. Он — плотное, ощутимое присутствие между его бёдрами, и Астарион чувствует его дыхание в своих волосах. Тело отзывается, тянется навстречу, стремится подняться к Хальсину. Тепло разливается по груди, глубже — внизу живота, и с его губ срывается тихий, неясный звук, на который Хальсин откликается, притягивая его ещё ближе. Он не возбуждён. Пока. Сама мысль об этом — будоражит. Что мог бы… и что ему это могло бы нравиться. Рука Астариона обвивается вокруг плеч Хальсина. Он пьёт. И наслаждается этим. Его бёдра вздрагивают. Он пьёт ещё. Ещё. Но не слишком. Наконец, когда тело его насыщается, а движение губ замедляется, переходя в ровный, мягкий ритм, он ослабляет хватку — сперва челюсть, затем размыкает клыки. Они выходят, оставляя две тёмные ранки, и Астарион склоняется к ним, снова и снова проводя языком. Он целует — медленно, настойчиво — и глотает то, что остаётся на его губах. Напоследок он медленно проводит языком по шее Хальсина — и откидывается назад. Голова опускается на мех, Хальсин чуть приподнимается над ним. Кудри Астариона путаются в густом мехе, пропитанном его запахом, но его это не заботит. Он открывает глаза, поднимает руку и тыльной стороной ладони спокойно стирает кровь с губ. Это уже не похоже на звериное — не на Астариона, вталкивающего пальцы себе в рот, а на спокойное, почти ленивое движение, стирающее следы. В иной жизни его можно было бы принять за посетителя какого-нибудь заведения — того, кто небрежно проводит по губам после безупречно поданного блюда. — Ты сейчас зальёшь кровью свой нелепый жилет, — шепчет Астарион; голос его всё ещё хриплый, сбитый дыханием. Он отводит взгляд от Хальсина — больше не в силах выдерживать эту затуманенную, тягучую тяжесть во взгляде — и находит странное утешение в том, как кровь собирается в две тёмные капли на его шее, а затем тонкой струйкой стекает к ключицам. Хальсин улыбается, и пальцы Астариона едва заметно вздрагивают. Рука друида соскальзывает с его спины. Хальсин чуть склоняет голову; одно небрежное движение ладони по шее — и вспышка мягкого синего света затягивает проколы. — Так лучше? — Мм. — Астарион поднимает руку и начинает медленно стирать алые следы с кожи Хальсина. — Выглядишь так, будто у тебя была весьма пылкая гостья. Скажи, дорогой, какими ягодами она подкрасила губы? — Теми же, что и ты, — отвечает Хальсин. — Остроумно, — усмехается Астарион. — Пожалуй, украду её себе. — Его голос мягок. Странно спокоен — в этой близости. И именно это спокойствие позволяет ему выпрямиться; они вновь сидят на постели, колени едва касаются друг друга. Всё вокруг — тихо, уединённо, как и каждый их миг наедине. — Ты остановился, — замечает Хальсин после короткой паузы, с лёгкой тенью веселья в голосе, от которой Астарион закатывает глаза.