Часть 12

Несколько дней спустя Астарион устраивается на винной бочке, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди; на лице — откровенное безразличие, пока он наблюдает, как тифлинги снуют туда-сюда со своими пожитками. Месяцы, проведённые в Роще, обернулись тем, что в этом месте они успели выстроить подобие прежних домов. Палатки. Столы. Стойки. Постели. Теперь они забирают всё это с собой — и всё приходится разбирать. И какой же шум это поднимает. Даже выбравшись из тени пещеры и устроившись там, где солнце может коснуться его лица, Астарион вынужден терпеть однообразный гул тифлингских разговоров и стук дерева. Впрочем, не всё так плохо. Хальсин, этот большой дурак, им помогает. А когда Хальсин помогает, Астарион наблюдает. Разумеется, незаметно. Он не настолько склонен к подглядыванию, чтобы отказываться от тёплого солнечного света на коже, но всё же краем глаза следит за Хальсином всякий раз, когда тот оказывается в поле зрения. Он давно… не смотрел на мужчину так. Он вообще ни на кого не смотрел. Когда-то, в первое десятилетие своего плена, Астарион мечтал о прекрасном принце, который придёт его спасти. Глупость, конечно. В итоге его вытащила не сказка, а слепой случай — вырвал с городских улиц и выбросил в дикую глушь. К тому же, Хальсин выглядел бы ужасно в доспехах. При всей неприязни Астариона к самой идее посвящать жизнь облизыванию деревьев, он всё же не может представить Хальсина кем-то иным. За более чем два столетия Астарион повидал в людях самое худшее. И теперь с трудом находит в Хальсине ту же тьму. Вместо этого его тянет к нему — и это собственное притяжение, эта потребность, ставит его в тупик. Возможно, дело в том, как Хальсин умеет расположить к себе каждого — даже в этом своём огромном теле, которое, казалось бы, должно пугать, а не успокаивать. Он лёгок и беззаботен; будь это кто-то другой, Астарион решил бы, что в несуществующих карманах у него припрятаны сладости — так охотно к нему тянутся самые маленькие тифлинги. — Я думал, ты уже помер, когда Хальсин тебя притащил! Впрочем, не только дети. Астарион перегибается через бочку и кривится, замечая тифлингского мальчишку, уставившегося на него снизу вверх. Маленький засранец стоит, уперев руки в бока, с широкой зубастой ухмылкой. — Но ма говорит, что это потому, что все лунные эльфы такие! — он машет рукой. — Ну, знаешь. Бледные и какие-то болезненные. Лицо Астариона дёргается, и он наклоняется ближе, шипя: — Детей ведь так легко заменить, если один вдруг пропадёт. Надеюсь, ты это понимаешь. Мальчишка моргает, на секунду теряясь, и начинает пятиться назад — пока к нему не подбегает другая девчонка. Она указывает на большой мешок, оставленный ещё одним ребёнком, который безуспешно пытается дотащить его к выходу из Рощи. Мешок набит до отказа, и теперь грязные руки оставили на ткани разводы. — Поможешь? — Разумеется, нет, — скалится Астарион и откидывается назад, чтобы дети снова исчезли из его поля зрения. — Почему нет? Маттис сказал, что он спросит... — Эти ногти не созданы для подобного труда. — Архидруид помогает, — не сдаётся она. — Да — и ты видел его ногти? — Астарион издаёт звук откровенного отвращения и затем отмахивается от детей ногой. — Вон. Вы мне свет загораживаете. Тифлинги едва достают до края бочки, но всё же поспешно разбегаются, оставляя Астариона вздохнуть, закрыть глаза и откинуться на скалу за спиной. Солнце приятно. Тёплое. И Астариону нравится, как даже сквозь закрытые веки свет всё равно проникает, окрашивая темноту в мягкое оранжевое сияние. Он впитывает это ощущение — поцелуй солнца, которого был лишён веками. Тень падает на него, и лоб Астариона морщится от раздражения, пока он не приоткрывает один глаз. Это Хальсин. Кожа его покрыта слоем песка, пыли и древесной стружки, но улыбка — такая же широкая, как и всё в нём. — Мы разобрали палатки. Иногда легко забыть о течении времени — пока природа не напомнит. Песка оказалось немало. — Правда? Ни за что бы не догадался, — лениво тянет Астарион. — Если ты всерьёз рассчитываешь, что я пущу тебя в нашу постель в таком виде… боюсь, не старость станет причиной твоей встречи с богом. Наша постель. Срывается слишком легко. — Я надеялся, что ты присоединишься ко мне. У источника, — говорит Хальсин, и брови Астариона почти исчезают в его кудрях. Эти слова тоже прозвучали слишком легко. Значит, вот к чему они пришли? Легко скользят вокруг друг друга. Раньше они всегда мылись порознь. Астарион успел оценить, насколько прекрасно — иметь возможность уединиться, выбирая время для купания так, чтобы избегать и друидов, и тифлингов. Хальсин же, напротив, относился к этому проще — и к тому, с кем делит такие моменты. Но мысль о совместном купании с тех пор больше не поднималась — с тех самых пор, как её однажды озвучил сам Астарион. И он считает нужным напомнить об этом. — О? Дорогой, ты упустил шанс увидеть меня обнажённым и теперь просишь второй? — дразнит Астарион, спрыгивая с бочки. — Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты бы уже успел насмотреться на это, — он широким жестом проводит рукой по своему телу, — раз сто. — Маленький эльф, здесь нет... — «Ожиданий», — перебивает Астарион, понижая голос до нарочито пародийного, от чего Хальсин невольно смеётся. — «Маленький эльф, ты ничем мне не обязан. Свобода в природе — дар Отца Дуба!» Ха! Боги, да ты драматичнее меня! — Я лишь подумал, что это могло бы быть тем, чем мы могли бы насладиться вместе. Астарион тихо фыркает, поднимает руку и проводит ей по пыльной поверхности кожаных одежд Хальсина. За ним остаётся чистая полоска; он лениво стряхивает пыль с кончиков пальцев. — Да, конечно. Само благородство, — усмехается он. — Ладно, я пойду с тобой, милый. Пусть слухи множатся. Они и так уже множатся. Астарион не слеп — он видит взгляды, которые бросают на вампира, сумевшего устроиться в постели архидруида. В них нет враждебности — лишь любопытство. У Нетти — и вовсе лёгкая насмешка. — Друиды не судят ни себя, ни других за то, с кем проводят время. Слепота Хальсина в этом его забавляет. — Ах, мой любимый друид! Отсутствие осуждения вовсе не означает отсутствие слухов. Они легко шагают рядом, подстраиваясь друг под друга. Астариону больше не нужно следовать за Хальсином, и, миновав Священный источник, он сам выходит вперёд, ведя их под знакомый уступ скалы, мимо старого пня. Астарион раздвигает кусты вдоль тропы и останавливается, когда чувствует, как земля у кромки воды становится мягче. Он находит валун, чтобы оставить на нём обувь, не спеша развязывает шнурки и тянется к рубашке — но замирает. Ткань скользит по спине, касаясь старых шрамов — давно затянувшихся, но по-прежнему отзывающихся глухим, тягостным чувством при одном воспоминании о них. Астарион поворачивается к архидруиду. Хальсин раздевается куда быстрее. Он уже обнажён — уверенный, спокойно стоящий на поляне, — и первым нарушает гладь воды. Почти сразу входит по пояс, с облегчением выдыхает и, не медля, окунается, смывая с себя пыль. Выныривает — вода блестит на коже в солнечном свете, волосы потемнели от влаги, грудь тяжело вздымается от холода. — Астарион, — выдыхает он. — Вода прекрасна. Астарион смеётся. Он аккуратно складывает рубашку, стараясь не примять оборки, откладывает её вместе с брюками и входит в воду куда медленнее, чем Хальсин. Позволяет воде коснуться икр, затем колен, прежде чем устраивается на плоском камне у края источника. Он болтает ногами в воде, сгибает и разгибает пальцы, расслабляется. Здесь, где Хальсин не скрыт тенью впадины, Астарион может свободно наслаждаться и им, и солнцем. Хальсин велик. Астарион это знал. Когда они стоят рядом, ему приходится запрокидывать голову, чтобы не разговаривать с его грудью. А ночью, когда они переплетаются друг с другом, кажется, что в Хальсине — бесконечность, за которую можно держаться. Но обнажённым он кажется ещё больше. Его мышцы плотные, перехваченные жгутами на руках и ногах — массивность, непривычная для эльфа. Он широк в плечах, высок, и лёгкая полнота смягчает очертания, придавая фигуре округлость. Мягкость, лежащая поверх силы — то, что Астарион уже успел узнать на ощупь и теперь внимательнее разглядывает. Если кожа Астариона по-прежнему сохраняет гладкость юности, то кожа Хальсина несёт на себе следы прожитых веков. Мелкие шрамы, затянувшиеся порезы, участки, где плоть срослась заново — несовершенства, которые он и не пытался скрыть магией. И ещё — эта густая поросль волос, ещё одно заметное различие между ними. И, к тому же, сложен безупречно… там, где это имеет значение. — Ты, оказывается, не прочь выставить себя напоказ, — замечает Астарион. И всё же, когда Хальсин оборачивается, именно он сам оказывается разложен, словно выверенное произведение: лениво раскинувшись, не скрывая наготы, позволяя прохладной воде играть у своих ног. Хальсин смеётся, принимая эту иронию без тени смущения. Он зачерпывает воду, вновь обдавая грудь, и медленно проводит ладонями по коже, смывая пыль. Кажется, он вовсе не против того, чтобы Астарион пил столько, сколько пожелает, — и это невольно заставляет того задуматься о собственной тяге к нему. Это, пожалуй, больше всего, что Астарион видел от Хальсина в этом облике: открытая кожа, по которой свободно скользит вода, и руки, чью шершавость он уже успел запомнить. И — почти никакой седины. Мысль приходит внезапно. — Ты и в другом облике моешься? — спрашивает Астарион. — В этом нет необходимости. Но если хочется просто насладиться водой — иногда, — отвечает Хальсин. — А сейчас можешь? Хальсин бросает на него взгляд. Астарион внезапно замирает на месте; рука сжата, на лице — притворное безразличие. — Если ты хочешь, — медленно отвечает Хальсин. Золотистое свечение вспыхивает узнаваемо — сперва в глазах, затем разливается по коже. И вдруг — резкий, ослепляющий всплеск света, от которого Астарион невольно щурится. Из груди медведя вырывается глухое, тяжёлое рычание. Тёплый выдох дрожью проходит по воде у самой морды, и серый мех темнеет, почти уходя в чёрный там, где его касается источник. Астарион не может дышать. Но он может двигаться. Он срывается с места, резко отталкиваясь от камня, на мгновение теряя равновесие, и устремляется сквозь воду, всё ещё осыпаемый остатками вспышки. В его движениях — поспешность, почти отчаяние; взгляд неотрывно прикован к фигуре Хальсина. Он тянется вперёд, ещё не приблизившись, пальцы беспомощно сжимаются в воздухе — и на последних шагах он спотыкается. Он врезается в медведя, и руки сами находят его тело, обвиваясь вокруг. Пальцы зарываются в густую шерсть, лицо прячется в широкую шею. И только тогда он снова может дышать. Это знакомо. Недели и недели, в которых он находил в этом утешение. Он прижимается теснее, наваливается всем телом, как когда-то в клетке, и позволяет себе раствориться в этом ощущении — кожа к шерсти, без тени холодного металла, что прежде разжимал ему губы. — Сначала я не знал, что с тобой делать. Когда ты перестал быть таким… волосатым. Вода сбивает шерсть Хальсина в тёмные, заострённые пряди; капли задерживаются на кончиках, и Астарион, разжимая пальцы, стряхивает их там, где держится. Вода — вместо песка и пыли. Прохладный покров, лёгший поверх тепла, исходящего от тела Хальсина. Он чувствует себя в безопасности. Но это ничем не отличается от ночей, когда он сворачивался рядом со своим друидом. Ничем — и это знание одновременно будоражит и пугает его. — Обернись обратно, — шепчет Астарион. — Обернись. Снова вспыхивает золото — на этот раз так близко, что Астарион ощущает, как волны расходятся от меняющегося тела Хальсина. Вода ударяет в его живот и, постепенно утихая, замирает между ними — двумя эльфами, стоящими в источнике. Астарион выдыхает и запрокидывает голову, подставляясь под лёгкий дождь брызг. Он тянет за нить, связывающую их. Астарион уже собирается притянуть её ближе, но его пальцы наталкиваются на пальцы Хальсина — тот держится за тот же участок, сжимая его столь же крепко. Туман рассеивается, оставляя на лице Астариона россыпь капель. Они цепляются за ресницы и медленно скатываются по щекам, стоит ему моргнуть. — Дорогой, ты уже отверг меня однажды, так что теперь твоя очередь сделать первый шаг, — шепчет он; последние слова едва слышны, когда Хальсин склоняется к нему. Сначала соприкасаются лбы, затем друид приближается ещё, закрывая глаза, их носы касаются друг друга. Холодное дыхание Астариона смешивается с теплом Хальсина. Ладони ложатся на лицо Астариона, пальцы зарываются в его волосы, большие пальцы скользят по скулам. — Сердце моё, — шепчет Хальсин. — Ты уже так меня называл. — Да, — отвечает Хальсин и целует его. Их губы расходятся — и снова встречаются. Тихий вдох — и ещё один поцелуй. Астарион поднимает руку, накрывает ладонь Хальсина, сжимает его пальцы своими. А затем тянется выше — и снова целует его. Вода стекает с волос Хальсина — скользит по лбу, по линии носа, затем касается кожи Астариона и тонкой струйкой уходит дальше, срываясь с его подбородка обратно в воду. Другие капли ловятся в их поцелуях, исчезают между губами, которые не хотят размыкаться. Астарион целовал тысячи губ — и ни одни не удержались в памяти так, как губы Хальсина. Лишь в них он находит удовольствие, лишь им готов отдаваться — снова и снова. И всё это — Хальсин. Медведь. Эльф. Архидруид. Человек, чьи губы касаются его. Всё сливается в одно. Астариону не нужна шерсть под пальцами, чтобы желать его. Чтобы доверять ему — даже те части себя, что были изуродованы и изрезаны клинком. Он тянется навстречу, прижимаясь к губам Хальсина, улавливая на них едва заметную улыбку — и то, как она откликается на его собственных губах. Астарион опускается обратно на ступни. И думает, не разрушит ли всё следующими словами. — Я… я хочу кое-что тебе показать, — произносит он, пока ещё может. Затем хмурится, уже недовольный тем, как выражение Хальсина темнеет от его тона, но всё равно добавляет: — И, дорогой, только попробуй посмотреть на меня с жалостью — я это сразу замечу. Он не даёт Хальсину ответить — боится замедлиться, боится замереть. Резко отворачивается, застывает, впившись взглядом в камень перед собой. — Касадор воображал себя поэтом, когда вырезал это у меня на спине. Его напускное равнодушие не выдерживает долго. Голова опускается, руки обхватывают грудь — и почти сразу размыкаются, чтобы вновь сжать себя, беспомощно, не находя, куда им деться. — Для него это было представлением. Я кричал — и портил его «искусство» своими судорогами… и тогда в следующий раз он резал глубже. Он был художником, а я — его холстом. Астарион опускает руки, позволяя им сжаться в кулаки под самой поверхностью воды. — Когда ты впервые открылся мне, я решил, что ты пришёл вернуть меня к нему. А когда этого не случилось… я начал думать, что мне придётся сделать, чтобы больше не оказаться в его руках. Он чувствует взгляд Хальсина на своей спине — почти видит, как тот медленно скользит по приподнятым шрамам. — Я не вижу своего отражения, но знаю, что красив. Знаю, как нравиться людям. Астарион обнажён перед ними обоими: взгляд Хальсина медленно скользит по его шрамам, тогда как сам он смотрит вниз — на тело, которое раз за разом превращали в чужое представление. Астарион шепчет: — Я думал… тогда, в той пещере, до Рощи. Я подумал, что ты мог бы — что для тебя это было бы так просто —… Он резко выдыхает, и следующие слова срываются выше обычного, с пустым, ломким смешком: — О, теперь это кажется таким нелепым. «Ты решил, что он стоит того, чтобы ослушаться меня? Ты думал — сбежать? Я заставлю тебя пожалеть о своём решении, мальчик». Астарион резко оборачивается через плечо — и видит: Хальсин сдержал слово. Маска холодности, которой он прикрывался, осыпается, оставляя лишь лёгкий румянец на его щеках и вспышку гнева в глазах — направленного на человека, которого Астарион поклялся убить. — Значит, без жалости, дорогой? — Ты сам этого хотел. Он снова отворачивается. — Ты знаешь… ты можешь к ним прикоснуться. — Ты хочешь, чтобы я это сделал? Астарион словно сдувается. — Нет. Пожалуй, нет, — выговаривает он. — Тогда не буду, — отвечает Хальсин, и всё оказывается так просто. Астарион пожимает плечами. — Дело не в том, что они чувствительные. Это даже не самая сильная боль, что причинил Касадор. Но это — то, что он намеренно оставил. Подарок от хозяина. И… я просто не хочу сейчас о нём думать. Я убью Касадора. Я ещё не решил, как именно, но уверен — буду смеяться, когда раздавлю его сердце. — Моя любовь. О чём бы ты хотел думать? Снова — он спрашивает, чего хочет Астарион. К этому можно привыкнуть. — Дорогой, я думаю о том, что хочу искупаться. И что хочу снова тебя поцеловать. Несмотря на порядок собственных желаний, Астарион первым делом тянется за поцелуем. Один — к губам Хальсина, затем ещё один — в уголок рта, и последний — к щеке. Он отстраняется, ускользает из-под руки, уже тянущейся вернуть его обратно, и уходит глубже в воду — туда, где по скале струятся тонкие потоки источника. Он чувствует улыбку Хальсина — она вернулась. И свою собственную — тоже. Пальцы Хальсина скользят в его волосы, мягко перебирая спутанные пряди, смачивая их так, что кудри послушно ложатся назад, когда руки друида убирают их со лба. Астарион откидывает голову ещё дальше. Вздыхает, наслаждаясь тем, как вода струится по его коже. — Спасибо, что доверяешь мне. Во всём. Астарион открывает глаза — он даже не помнит, когда успел их закрыть.  — Ну… я всего лишь решил немного опередить события. Полагаю, совсем скоро мы будем валяться в траве, собирая травяные пятна там, где им вовсе не место — так что ты всё равно это увидел бы, — Астарион смеётся, и смех постепенно стихает. Он улыбается. — Я хотел, чтобы ты узнал это от меня. — И этого ты хочешь, маленький эльф? Валяться в траве? — Знаешь, я оказывался на спине тысячи раз — и не помню, когда это было по моей воле. Долгое время мне казалось, что я больше никогда не захочу чьего-то прикосновения. — Но, дорогой… мне это, пожалуй, даже пришлось по вкусу. Нам. Честно говоря, я не до конца понимаю, что именно между нами происходит. — Та лёгкость, с которой срывается это признание, удивляет даже самого Астариона; в этом есть что-то почти волнующее — произносить подобное вслух. — Прости, если мне немного любопытно, где ещё твои прикосновения могли бы быть желанны… теперь, когда у меня есть право выбирать. — Хм… — Хальсин мягко касается губами его волос. — Отец Дуба позволяет нам пускать корни там, где мы пожелаем. Мы можем разрастаться вширь, переплетаться с другими или расти рядом. Это наш выбор — как познавать друг друга: телами или одними лишь мыслями. — Надеюсь, ты сейчас не намекаешь, что я — сорняк, любовь моя, — улыбается Астарион, прежде чем снова потянуться к его губам.