Часть 14

14 Каждая стена в святилище ощущается одинаково. Астарион знает это — потому что Хальсин с поразительным упорством прижимает его к каждой из них. И Астарион упивается этим. Собственничеством. Силой. Давлением, которому он то поддаётся, то отвечает сопротивлением. Он целует Хальсина с той же жадной яростью — прихватывает губы зубами, цепляется за друида так же настойчиво, как тот держит его самого. И всё же их цель — добраться до постели Хальсина, что оказывается неожиданно трудной задачей среди тяжёлых поцелуев и шагов, постоянно сбивающихся друг о друга. В конце концов они всё-таки добираются до неё, почти падая на меха с такой силой, что под ними ощущается камень. Хальсин оказывается между бёдер Астариона, и их тела прижаты друг к другу от головы до пят. Блуждающие руки Хальсина окончательно спутывают кудри Астариона, а тот каждый раз теряется от нового прикосновения к мышцам, которые почему-то оказываются ещё больше предыдущих. Хальсин большой. Тяжёлый. И на этот раз, когда Астарион оказывается прижат под ним, между ними остаётся лишь то напряжение, которому они оба наконец позволяют существовать. Губы Астариона приоткрываются — и Хальсин снова завладевает ими. Они целуются. Их носы скользят друг о друга. Они целуются. Их языки медленно ласкают друг друга. Они целуются. Наверное, они всё ещё целуются. Астарион ощущает прикосновение губ к своим. Но — не чувствует. Он хмурится. «Твои штаны порваны, а волосы полны грязи. Недостаток ума ты, по крайней мере, компенсируешь тем, что унижаешь себя даже сильнее своих братьев и сестёр». Они целуются. Он чувствует, как чьи-то руки сжимают его бёдра. Но — не чувствует. Астарион делает вдох. Затем перестаёт дышать. Потом снова вдыхает, уже не понимая, зачем вообще это делает. Его пальцы за что-то цепляются. За что именно — он не знает. Они целуются. Астарион подчиняется, потому что именно этого от него и ждут. Он действует по привычке: касается, выдыхает, изображает отклик. Они целуются. Он ощущает твёрдость между своих бёдер. Но — не чувствует. — Астарион. Его глаза резко распахиваются. Взгляд тут же сталкивается со взглядом Хальсина — тем самым, который замечает каждую реакцию Астариона раньше, чем он сам успевает её осознать. — Прости, милый. Я просто… Не желая так легко выдавать всё до конца, Астарион улыбается. — Я… — Астарион, — тихо повторяет Хальсин. И Астарион словно сдувается. — Меня здесь не было. Я был… где-то за миллионы миль отсюда. Моя ошибка, дорогой. Мы можем продолжить, — говорит он, даже несмотря на то, что улыбка уже соскальзывает с его лица, а Хальсин отстраняется. — Нам не нужно ничего делать. — Не говори глупостей. — Лицо Астариона искажается. — Могучему дубу не нужно тянуться к воде каждый раз, когда она оказывается рядом. Сердце моё, нам вовсе не обязательно продолжать, если ты этого не хочешь. — Нет, — резко бросает он. — Я хочу. Хочу. — Астарион закидывает руку на лицо и стискивает зубы. — Я не какой-нибудь… какой-нибудь невинный мальчишка, пугающийся секса. — Раздражение только усиливается от того, как быстро Хальсин отступает, и в итоге Астарион хватает его за ворот одежды, снова утягивая на себя. — Не надо, — выдыхает Астарион. Почти умоляет. — Любовь моя… — Я смотрю на тебя и чувствую желание, — признаётся он. — Чувствую. После стольких бесчисленных людей — чувствую. И, дорогой… что я говорил насчёт жалости? — Что ты её не хочешь, — тихо отвечает Хальсин. Астарион едва слышно подтверждает это. И, убедившись, что Хальсин не отстранится снова, поднимает руку к его лицу — проводит пальцами по шрамам, по складкам у губ, оставленным улыбкой, ощущает под ладонью кожу, не прятавшуюся от солнца. — Я хочу этого. Большой палец медленно скользит по губам Хальсина. — Скажи, что ты хочешь сделать со мной. На мгновение между ними воцаряется тишина. Хальсин снова ищет глазами правду — всматривается глубже цветистых слов Астариона и на этот раз находит её. — Я бы хотел целовать тебя, — наконец произносит он. Астарион смеётся. — И это всё? — Да. — Да?! Дорогой, я видел твой член, ты не можешь быть настолько невинным, чтобы… — Я хотел бы поцеловать тебя здесь, — Хальсин заглушает его поцелуем в губы, глубоким и тёплым, таким, что Астарион не успевает ответить. Не успевает даже потянуться следом, когда друид уже отстраняется и прижимается устами к центру его груди. — Здесь. Он поднимается выше и осыпает поцелуями линию челюсти Астариона, щёку, висок, пока снова не находит его губы — уже по-настоящему, жадно и нежно одновременно. — Везде, где ты позволишь, — шепчет он, и голос его звучит как низкий, бархатный гул. — Но если честно… я хотел бы спуститься ниже. Поцеловать тебя между ног, там, где ты наиболее чувствителен. Астарион вздрагивает всем телом. Его член дёргается в ответ. Хальсин замечает всё: сбившийся выдох, расширившиеся глаза Астариона, то, как тот просто смотрит на него снизу вверх, впервые по-настоящему оставаясь в собственном теле и пытаясь осознать желание, которое действительно чувствует. Хальсин прижимается лбом к его лбу и даёт ему время — просто дышать, пережить это ощущение. Позволяет сердцу Астариона биться ровно. И только когда тот наконец сдаётся тому, чего так жаждет тело, Астарион подаётся бёдрами вверх, навстречу ему. Он всё ещё напряжён, не до конца расслаблен. Но медленное движение Хальсина рядом с ним оказывается удивительно приятным — тёплая волна, чувство, которого Астарион не позволял себе слишком давно. Меха под ним сминаются, Хальсин держит его всё крепче, особенно когда с губ Астариона срывается тихий выдох. Он не хочет исчезать. Поэтому цепляется за верёвку, протянутую между ними: их пальцы переплетаются поверх неё, ладонь на ладони, и он крепко держится, чтобы не сорваться в пустоту. Астарион выгибается дугой, всем телом прижимаясь к Хальсину. — Дорогой, мне казалось, ты хотел меня целовать, — шепчет он. Его пальцы тянутся к рубашке, развязывая кожаный шнурок, удерживающий рюши у воротника. Он ослабляет его, пока ткань сама не начинает соскальзывать, распахиваясь всё шире на груди, открывая Хальсину первые намёки на соски. Рюши теряют форму, но Астариону всё равно, когда Хальсин целует его между грудных мышц. Пальцы друида проскальзывают под хлопок, и он отводит рубашку в сторону, обнажая ещё больше. Однако, возможно, Хальсин слишком нетерпелив в своих исследованиях, потому что внезапно замирает с приоткрытым ртом прямо над соском Астариона. Показывается кончик языка, и Астарион задумывается, не выгнуться ли ему навстречу — чтобы твёрдый бугорок задел губы Хальсина и соблазнил его втянуть его в рот. — Если я начну, боюсь, уже не смогу остановиться, — тихо произносит Хальсин. — Так почему бы и нет? — дразнит Астарион. Они оба знают ответ. Хальсин улыбается ему снизу вверх. А затем нарочно оставляет поцелуй прямо под соском. Астарион смеётся, запрокидывая голову, и теперь уже очередь Хальсина распутывать следующие шнурки. Его пальцы быстро справляются с завязками на штанах, ослабляя их ровно настолько, чтобы стянуть ткань — вместе с нижним бельём — вниз по бёдрам Астариона. Член Астариона уже наполовину твёрд и лежит вдоль ложбинки бедра. Он шевелится, протягивая руку, чтобы обхватить себя и довести до полной твёрдости, но Хальсин мягко отводит его ладонь и вместо этого помогает Астариону перевернуться на живот. Вампир крепко зажмуривается, отталкивая воспоминания о бесчисленных встречах, где он оказывался в точно таком же положении, и открывает глаза, лишь когда убеждается, что всё ещё находится в святилище. Стены святилища невероятно скучны. Он оглядывается через плечо — и сразу понимает, что снова оказался пойман. — Я здесь, — говорит он в ответ на вопросительный взгляд Хальсина. Астарион всегда тайно наслаждался мощью этого тела. Теперь же он упивается ею без остатка: широтой ладоней, что ложатся на его бёдра, словно владение, а затем скользят выше, обхватывая ягодицы. Когда Хальсин сжимает их, разводя в стороны, крепкие пальцы глубоко тонут в податливой плоти, заставляя её соблазнительно выпирать между ними. Мозоли на этих ладонях принадлежат только Хальсину. Как и жар его губ, когда они прижимаются к коже. Именно это позволяет Астариону отвести взгляд. Позволяет уронить голову на меха, зная: весь мир сейчас — это Хальсин. Он чувствует нос друида, скользящий ниже, твёрдый подбородок, горячее, неровное дыхание… и, наконец, первый поцелуй — влажный, благоговейный, прямо в самое сокровенное, трепещущее кольцо. — Х-Хальсин… Руки-великаны сжимаются сильнее, разводят его ещё шире, открывая полностью. Хальсин целует снова. Медленнее. Глубже. А потом проводит языком — долгим, горячим, от самого низа промежности вверх, обводя чувствительную плоть широким, влажным движением. Его никогда не целовали так раньше. Добыча Астариона всегда слишком спешила задрать юбки или расстегнуть брюки, желая лишь тех частей его тела, которые могли удовлетворить их самих. Только Хальсин теперь касается его иначе — медленно, внимательно, изучая каждую возможную реакцию. И Хальсин — не добыча. Он ласкает его медленно, жадно, с почти священным терпением: языком проходит по каждой складочке, кружит вокруг тугого входа тёплым, настойчивым кончиком, дразнит, втягивает нежную кожу в рот. Губы обхватывают, сосут, ласкают — влажные, горячие, ненасытные. Каждое движение рождает дрожь в бёдрах Астариона, каждое прикосновение языка разжигает тяжёлый, сладкий жар, разливающийся по низу живота золотистой, пульсирующей волной. Хальсин улавливает момент, когда желание окончательно пробуждается в Астарионе — раньше, чем сам вампир успевает это осознать. Широкая, горячая ладонь обхватывает уже твёрдый, пульсирующий член и мягко, но властно отводит его назад, к себе. Так, чтобы губы друида, скользящие вниз по трепещущей промежности, могли продолжить священный путь: по тяжёлым, налитым яичкам, а затем — по всей бархатной, жилистой длине ствола. Хальсин целует головку с почти благоговейной нежностью. Язык медленно снимает прозрачную, жемчужную каплю, словно вкушая первую сладость, и тут же возвращается выше — к трепещущему, ждущему кольцу. Прижимается к нему всем жаром рта, ненасытным и горячим. Язык ложится широко и плоско, влажный, бархатный, пируя над каждым трепетом, каждой дрожью запретной плоти. Он пробует, ласкает, запоминает. А затем проникает глубже — и Астарион чувствует, как его собственные тугие стенки жадно сжимаются вокруг живого, подвижного, обжигающе горячего языка. Астарион срывается на ругательство. На тихий, сорванный звук. Почти шипит от ощущения, настолько непривычного по сравнению со всем, что было раньше. Это хорошо. Так чертовски хорошо. Хальсин не спешит — только продолжает, заставляя его тело расслабляться всё сильнее, пока внутри не становится жарко и влажно от его прикосновений. Он входит снова и снова — то глубоко, заполняя до предела, то едва касаясь краёв — и трахает Астариона своим языком с медленной, упоительной, почти ритуальной страстью. С преданностью дикого зверя, знающего толк в поклонении. Астарион извивается на мехах, как в лихорадке, отчаянно подаётся бёдрами назад, насаживаясь на этот влажный, неумолимый жар. Хальсин отстраняется, и воздух холодит мокрую, разгорячённую плоть. — Ещё? — голос низкий, тёмный, вибрирующий от сдерживаемой улыбки. Астарион чувствует эту улыбку каждой своей клеточкой кожи. — Боги… ты настоящее животное, — выдыхает он дрожащим, почти сломленным голосом. Пока Астарион искал силы для ответа, Хальсин вновь опускается ниже. Он целует нежную кожу позади яичек, облизывает тяжёлый, туго натянутый мешочек долгими, ласковыми движениями языка — словно смакуя каждую секунду. А затем, с влажным, непристойно сладким звуком, поднимается и снова погружается лицом между упругих ягодиц вампира, резко и глубоко вталкивая свой чудесный, ненасытный язык внутрь. Лоб Астариона скользит по мягким мехам. Он издаёт глухой, протяжный стон. Наслаждение разливается по телу острыми, золотыми иглами, проникая до кончиков пальцев. Член яростно пульсирует, истекает прозрачными каплями, а большая рука Хальсина продолжает играть с головкой — большой палец медленно, мучительно водит по сверхчувствительной коже, заставляя всё тело Астариона дрожать и звенеть в едином, сладостном ритме. Он глубоко вдыхает запах Хальсина, пропитавший меха, и пальцы его судорожно сжимаются в густом ворсе. Желание закипает в животе Астариона, разливается по телу искрящейся дрожью с каждым новым движением языка Хальсина — с каждым вихрем, каждым глубоким, настойчивым толчком внутрь. Друид проводит пальцем вокруг влажной, блестящей от слюны плоти. Когда Астарион сам подаётся назад, навстречу прикосновению, большой палец Хальсина медленно погружается внутрь. — Ммнх! Хальсин мягко разводит его, удерживая раскрытым. Вампир теперь дышит тяжело, приоткрыв рот, лишившись слов, способных описать то, что он чувствует. Астарион поворачивает голову через плечо и полуприкрытыми глазами ловит зрелище: его возлюбленный зарылся лицом между его ягодиц, погружённый в него с головой. Выражение лица Хальсина — насколько Астарион может его разглядеть — тоже затуманено. Ресницы трепещут, почти сомкнутые, а губы вампир ощущает на своей промежности, а язык — глубоко внутри. В полуприкрытых глазах друида мерцает золотистый отблеск. Они оба изголодались. Там, где влажные выдохи Астариона растворяются в воздухе, горячее дыхание Хальсина обжигает самые чувствительные места, заставляя кольцо сжиматься в сладкой судороге — лишь для того, чтобы язык снова и снова раскрывал его. Хальсин не торопится. Он дарит удовольствие глубокими, тяжёлыми волнами и жадно впитывает каждую ответную дрожь Астариона — прерывистыми вдохами и низким, рокочущим стоном. Он ловит каждую реакцию и выманивает всё новые, ещё более острые. Большой палец едва проникает и выходит за пределы кольца — лишь приоткрывая путь для языка, но никогда не заменяя его. Он оставляет Астариона дрожащим, с растянутой, чувствительной плотью и внутренностями, которые судорожно сжимаются вокруг вторгающегося тепла. Астарион не настолько вынослив, чтобы оставаться невозмутимым под этими ласками. Теперь он наверняка распух, его кольцо… пухлое, воспалённое, ярко-красное от жадных посасываний Хальсина и обильно влажное от его языка. Оргазм настигает Астариона внезапно, словно удар молнии. И он — оглушительный. Будто плотина в его сознании рухнула, и наслаждение хлынуло через все барьеры, которые он когда-либо возводил. Это больше не мимолётная физическая разрядка, которой жаждал пьяный партнёр. Это глубокое, всепоглощающее чувство и дрожь каждой взбудораженной нервной клетки. Это Хальсин. Он довёл его до края и мягко, но неумолимо толкнул за него. Член Астариона извергается, пачкая меха под ним густыми, горячими струями, а сам вампир кричит — лицо искажено, рот широко раскрыт. Пальцы ног судорожно поджимаются, веки трепещут. Соски напряжены до боли. — А-а-а… Большой палец Хальсина уже покинул его, скользнув назад, чтобы нежно массировать промежность, оставляя чувствительное кольцо свободным для последних, благоговейных поцелуев. Друид издаёт низкий, рокочущий гул удовольствия. Наконец Хальсин отстраняется — медленно, с цепочкой горячих поцелуев, тянущихся к задней стороне правого бедра Астариона. И когда его губы наконец отрываются от кожи, Астарион обессиленно падает вниз с протяжным стоном и размазывает собственную влагу по животу, пока ноги его скользят по мехам. Он позволяет себе мгновение одиночества: тяжело дышит, запускает пальцы в растрёпанные кудри, проводит ладонью по влажному лбу. Рубашка совсем сползла с одного плеча, но Астарион не спешит её поправлять. Он ждёт, пока дыхание выровняется, а горло снова сможет глотать, затем переворачивается на бок и смотрит на Хальсина. Брови его сдвигаются, когда он видит, как огромный друид сидит на краю постели, обхватив свой член рукой и неспешно лаская себя. — Ты не собираешься меня трахнуть? — спрашивает Астарион. — Ты уже кончил, — спокойно отвечает Хальсин. Астарион хочет сказать «И что?», — ещё пару недель назад он бы именно так и сказал. Но теперь он лишь плотно сжимает губы в тонкую линию и, приподнявшись, прижимается всем телом к друиду, словно пытаясь слиться с ним. Астарион отводит руку Хальсина и обхватывает пальцами его тяжёлый член. Он толстый. Мясистый. Такой тяжёлый, что если отпустить, тот наверняка тяжело ударится по бедру вампира от собственного веса. — Иногда, — шепчет Астарион, — я думаю, ты слишком бескорыстен. — Его большой палец медленно скользит вверх по толстой, пульсирующей вене. — Только глупец отказался бы иметь меня, распростёртого на своём члене. Хальсин глухо стонет, широкая грудь тяжело вздымается, и Астарион понимает: он не единственный, кто сейчас ярко представляет эту картину. — Тогда я — глупец, моё сердце, — выдыхает Хальсин, опуская взгляд на крупную, дрожащую жемчужину предэякулята, повисшую на головке. Астарион ловко снимает её пальцем и размазывает по коже. После своего освобождения мышцы Астариона расслаблены и мягки, а тело Хальсина — напротив, натянуто, как тетива. Вампир чувствует, как они напрягаются: силу огромных рук, мощных бёдер, широкой груди — и понимает, насколько легко управляет этой силой одним лишь движением своей ладони на члене друида. — Дорогой, — Астарион целует напряжённый бицепс и крепче прижимается к нему всем телом. Член Хальсина толкается в его кулак, подёргиваясь между пальцами. — Когда ты будешь меня трахать… я хочу, чтобы ты взял меня. По-настоящему. — Я возьму тебя так, как ты пожелаешь… — низко стонет Хальсин, — прижимая твоё тело к своему… пока с твоих губ будут срываться только крики удовольствия. Астарион выдыхает дрожаще, прерывисто. Ему бы этого хотелось. Отдавать своё тело лишь до тех пор, пока он сам наслаждается. Мысль, которую он не позволял себе больше двух веков — настолько нелепой и опасной она когда-то казалась. Он закидывает одну ногу поверх мощного бедра Хальсина, удерживая его сильные ноги широко раздвинутыми. Пальцы уверенно обхватывают тяжёлый член, позволяя друиду толкаться вверх, в его ладонь, а затем рука спускается ниже, подхватывая полные, налитые яички и нежно покачивая их на раскрытой ладони. Они тоже тяжёлые. И явно истомились от желания излиться. — Я мог бы взять тебя в рот, — предлагает Астарион низким, бархатным шёпотом. — Ты же знаешь, мне не нужно дышать, любовь моя. В глазах Хальсина снова вспыхивает яркое, первозданное золото, когда его взгляд приковывается к губам вампира. Зверь, что дремлет под человеческой кожей, жаждет того же сладостного освобождения. Это зрелище доставляет Астариону острое, почти хищное удовольствие. Однако, когда он делает движение, чтобы соскользнуть на пол и устроиться между бёдер друида, Хальсин вместо члена подставляет ему своё обнажённое горло. — Ох… Губы Астариона медленно изгибаются в тёмной, торжествующей улыбке. Он слегка сжимает член в кулаке. — Ты отказываешь мне во вкусе своего семени? Какой же ты сладострастный грешник, — шепчет он, придвигаясь ближе. Астарион удобнее устраивается на бедре Хальсина и начинает неторопливо целовать вниз от челюсти, улыбаясь, когда чувствует, как под его губами бешено пульсирует живая артерия. — Возможно… я не совсем… бескорыстен, — выдыхает Хальсин прерывисто. Сердце его резко подскакивает, когда язык Астариона медленно проводит по этому трепещущему месту, а член обильно роняет густые капли. Пальцы Астариона скользят вниз, затем вверх, ладонь настойчиво и умело трётся о чувствительную, набухшую головку. И в тот самый миг, когда Хальсин изливается в его руку горячими, мощными толчками, Астарион вонзает клыки в податливую шею и чувствует, как на язык стекает густая, сладкая, живая кровь.