Часть 15

Астарион не стал прощаться. Он оставил это Хальсину. Сам Астарион собрал лишь небольшую сумку: свои старые, испорченные вещи, иглу с катушкой ниток — и почти ничего больше. А затем остался стоять у выхода из Рощи, дожидаясь момента, чтобы превратить усталую улыбку Хальсина в настоящую поцелуем. Роща лишилась сразу двух лидеров всего за несколько дней, но тяжесть разочарованных взглядов друидов словно ослабевает с каждым шагом, что уводит Хальсина всё дальше прочь от неё. Башни Восхода. Обещание помощи, данное так давно, что теперь кажется почти забытым. И всё же именно оно ведёт их к лагерю, разбитому компанией, к которой Астарион не испытывает ни малейшей симпатии. Пусть Астарион и меньше всех стремится избавиться от того единственного, что позволяет ему ходить под солнцем, перспектива однажды обзавестись щупальцами его тоже не вдохновляет. А потому он лишь поправляет сумку выше на плече, морщится от того, как новый спальник бьёт его по спине при каждом шаге, и принимается за то, в чём всегда был по-настоящему хорош. Жаловаться. Дорога слишком ухабистая. Насекомых слишком много. Деревья слишком зелёные. И всё это — совершенно искренне, да ещё и с такой театральной выразительностью, что Астариону начинает казаться: ещё немного — и от бесконечных закатываний глаза попросту вывалятся из орбит. Впрочем, жалобы оказываются прекрасным отвлечением, а его неизменное недовольство окружающей природой почему-то особенно веселит друида. Из-за их неторопливого шага они неизменно плетутся в хвосте каравана тифлингов, и это позволяет Астариону без спешки пристроиться рядом со знакомым тифлингом, тянущим за собой доверху нагруженную телегу. — Не найдётся ли в твоей телеге места для ослепительно прекрасного эльфа? Даммон смеётся. Пот стекает по его лбу. — А у этого эльфа, случайно, не слишком ловкие пальцы? — Ни в коем случае! И вообще-то ты забыл сказать «ослепительно прекрасный». — Я бы и без того позволил тебе устроиться в телеге, попроси ты по-хорошему. Но груз у меня и так неподъёмный. Он не врёт. Каждый подъём заставляет Даммона напрягаться изо всех сил, чтобы вытянуть телегу наверх. И упрямства ему тоже не занимать — предложение Хальсина помочь он отвергал уже не раз. Припасы и оружие тифлингов сложены в ящики, и металл гремит и звякает на каждой неровности дороги. — Я слышал и о том, что этот эльф сделал с тем друидом Тени. Если клинок нашёл достойное применение, я не стану сожалеть о его утрате. — Хм. Понятия не имею, о чём ты говоришь, дорогой. Когда они наконец добираются до лагеря, Астарион на мгновение всерьёз задумывается о том, чтобы развернуться и уйти обратно в Рощу. — Боги, — шипит он Хальсину. — И здесь нам предлагают спать? Лагерь оказывается именно таким заурядным, как Астарион и предполагал, — и почему-то от этого делается только хуже. К их прибытию уже сгущается вечер, и палатки вместе с людьми тонут в дрожащем свете большого костра. Алкоголь прибыл раньше них, и теперь уже вскрытая бочка пользуется одинаковым успехом и у тифлингов, и у членов отряда. Впрочем, есть и новое зрелище — и Астарион не упускает возможности высказаться о нём, едва получив в руки выпивку. — А к этим рогам прилагаются какие-нибудь дополнительные преимущества? — с откровенной усмешкой спрашивает он, скользя взглядом по телу Уилла. Человек неловко поднимает руку, будто собираясь прикрыться, но затем опускает её и тяжело вздыхает. — Эм… нет. И, полагаю, мне ещё стоит быть благодарным, что всё обошлось лишь этим. Хотя… привыкнуть будет непросто. Я не привык к… — он запинается, затем качает головой. — Неважно. Это тебя не касается. Астарион задумчиво мычит. — Это правда. Сам я тобой лакомиться не собираюсь. Но стоит тебе влить в себя достаточно этой кислятины — и кто-нибудь наверняка захочет испытать твои новые рожки на практике. Уилл кашляет, пытаясь скрыть, насколько его передёрнуло от замечания Астариона. — Я не такой человек. — В последнее время меня окружают одни чудаки, — Астарион поджимает губы. — Вы все с каким-то подозрительным упорством держите штаны зашнурованными. Вскоре он ускользает из разговора, огибает край костра и, решив проверить свои подозрения насчёт выпивки, делает глоток из кубка. Его тут же передёргивает. — Пытаешься сохранить лицо? Этот голос Астарион узнаёт сразу. — Получается у тебя из рук вон плохо. Скажи, встреться мы при других обстоятельствах — ты бы попытался скрыть клыки? Он оборачивается. — Ах, моя любимая жрица. — Астарион, — отзывается Шэдоухарт. Как и всегда, её лицо хранит выражение неизменного, почти привычного недовольства. — Знаешь, я почти уверен: стоит нам пережить все угрозы и покушения на мою жизнь — и мы неизбежно проникнемся друг другом, — произносит Астарион. Он лениво касается её кубка своим и приподнимает его в насмешливом тосте. — Я, разумеется, буду прекрасным лунным цветком. А ты… ну, скажем, грибком. — Если выпить достаточно этой бурды, возможно, она законсервирует головастиков. Тогда нам не придётся терпеть общество друг друга. Или, по крайней мере, моя кровь станет достаточно ядовитой, чтобы держать тебя подальше. — Дорогая, для этого вполне хватает твоего характера. Это странное чувство, думает Астарион, наконец сбросив с себя тяжесть взгляда Шэдоухарт, — присутствовать на празднике, устроенном в честь собственной свободы. Ну… не совсем. Тифлинги смеются, суетятся и благодарят отряд, превративший лагерь гоблинов в выжженное пятно посреди пустошей. Освобождение Хальсина оказалось для них приятным дополнением. А освобождение Астариона, вероятно, сочли досадной помехой. «Без меня ты — ничто. Ты тоскуешь по нашей семье, мальчик». Скрыться в лесу оказывается удивительно легко. Тени между деревьями вздрагивают с каждым порывом ветра, и Астарион бесшумно скользит среди них, пока собственная тишина не начинает казаться почти оглушающей на фоне живого дыхания леса. Шум лагеря постепенно растворяется вдали, уступая место звукам, к которым Астарион всё ещё не успел привыкнуть. Он переступает через корни и мох, легко перепрыгивает валуны и обходит кусты, норовящие зацепиться за его рубашку. Пусть эта зелень всё ещё кажется ему чужой, глубже среди деревьев ощущается нечто знакомое. Астарион сосредотачивается на этом чувстве — на пульсе крови и ровном, медленном сердцебиении, слишком спокойном и тяжёлом для мелкого зверья. Хальсин тоже ушёл от лагеря, найдя небольшую поляну для отдыха. — Любовь моя, — произносит Хальсин, когда Астарион выходит из-за дерева. Друид сидит, прислонившись к стволу дерева. Одно колено подтянуто к груди, а пальцы лениво скользят по лозе, направляя её рост вниз с ветвей над головой, пока та не замирает рядом, мягко покачиваясь в воздухе. — О? — Неужели он был недостаточно тих? — Привет, милый. Уловив его удивление, Хальсин сам даёт ответ. — Твой запах так пропитался мной, что, будь я кем-то другим, решил бы, будто ты — это я. Пальцы Хальсина мягко сгибаются, и магия заставляет цветы на лозе распускаться. Один за другим бутоны раскрываются в ночном воздухе. — Ты пометил меня своим запахом, — замечает Астарион. — Ты делил со мной постель, маленький эльф. Позволял мне касаться тебя. Это было… почти неизбежно. Тебе это неприятно? Астарион задумывается лишь на мгновение. Оставив кубок у корней дерева, он выходит в центр небольшой поляны. А затем оборачивается. Они уже не одни. Вокруг созданной Хальсином лозы порхают птицы, зависая у цветов и жадно собирая нектар. — Нет, — отвечает Астарион. И сама мысль об этом ему, пожалуй, даже нравится. Он собирается сесть — но не успевает. Под его ногами уже прорастает зелень. Она тянется от Хальсина, стремительно расцветая вокруг Астариона широким кругом. И когда он наконец опускается вниз, под ним оказывается густой ковёр из клевера, а воздух наполняется сладким запахом пыльцы. Астарион бросает Хальсину насмешливую улыбку, а затем плавно откидывается назад, пока голова не ложится на мягкую зелень, щекочущую уши. Глядя вверх, в переплетение ветвей над головой, он спрашивает: — Неужели компания была настолько ужасной, что ты предпочёл общество деревьев? — Я подумал, что хочу насладиться этим, пока ещё могу, — тихо отвечает Хальсин. — Мне будет не хватать этой силы, с которой деревья здесь держатся за жизнь… и того покоя, в котором живёт здешнее зверьё. — Дорогой, пусть ты и единственный в своём роде исполинский дуб, сами деревья всё же встречаются довольно часто. У тебя ещё будет предостаточно возможностей искать утешение в их обществе, когда устанешь от моего внимания. — Никогда, — Хальсин улыбается, но улыбка медленно тускнеет. — И всё же там всё будет иначе. Башни Восхода и земли вокруг них осквернены. — Мы ещё очень долго не услышим звуков леса. Я даже не знаю, осталось ли хоть что-то в тех землях — стоят ли там ещё хотя бы пустые остовы деревьев. Это противоестественно. — Как и я. Собственные слова удивляют Астариона. Он приподнимается на локтях, и его лицо вдруг сжимается от странной, нервной неуверенности. — Осквернённые земли? Звучит так, будто мне там самое место. — Сердце моё… — в голосе Хальсина слышится тихая тоска. — Ты слышишь ночь? Как спокойно она принимает твоё присутствие? Хальсин не отводит от него взгляда, но глаза самого Астариона невольно поднимаются вверх. Птицы его не боятся; насытившись нектаром, они расселись в ветвях и теперь по очереди подхватывают ночную песню, когда другая птица замолкает. И дело не только в них. Во всём вокруг. Жизнь продолжает течь рядом с ними. Шуршит в темноте, движется среди травы и корней — и не делает его чудовищем лишь потому, что он принадлежит ночи, а не солнцу. — Астарион, природа не считает тебя чужим. Всё в тебе — твои инстинкты — не несёт в себе стыда. Не больше, чем медведь, насыщающийся добычей, или лисица, выходящая на охоту ночью. Астарион проводит языком по кончикам клыков. Он уже не может вспомнить, когда в последний раз ощущал их чем-то неправильным. — Всё во мне? Даже вот это? — Астарион лениво качает ногой в сторону Хальсина. На нём новые сапоги — куда более пригодные для лесных троп. И всё же по взгляду Хальсина ясно: именно они сейчас нравятся ему меньше всего. — Нет. Мне нужен только ты, — тихо отвечает Хальсин. Его голос опускается ниже обычного — становится глубже, мягче. Но сам Хальсин по-прежнему не двигается, позволяя Астариону самому сокращать расстояние между ними. — Тогда, пожалуй, стоит от них избавиться. Астарион выскальзывает из сапог и отбрасывает их за пределы зелёного круга. Затем поднимается и устраивается перед Хальсином на коленях. — Секс естественен… или, по крайней мере, я очень хочу, чтобы он таким был. — Астарион опускает взгляд туда, где под слоями одежды уже ощущается пробуждающееся возбуждение. — Ты бы запретил одежду, будь у тебя такая возможность. От чего избавился бы первым? — Одна рука Хальсина играет с кружевом его рубашки, другая тянет за ткань брюк, и совершенно очевидно, какая часть наряда раздражает его сильнее. В его глазах уже разгорается золотое кольцо — тёплое пламя, которое Астарион отчётливо различает своим ночным зрением. — Уже? — дразнит он. Обе руки скользят вниз, быстро распускают шнуровку, и вскоре всё, что было ниже пояса, оказывается отброшено в сторону. — Ты позволишь мне сохранить хотя бы видимость скромности, оставив рубашку, но при этом выставив мой член напоказ? Астарион подаётся вперёд, и слова его — сладкая ложь, потому что скромности в нём сейчас нет ни капли. Распахнутая рубашка свободно спадает с плеч, ничего не скрывая. И когда он начинает медленно двигаться ближе, то прекрасно понимает, как выглядит: опасный, с алыми глазами и улыбкой, обнажающей острые клыки. Он слышит, как у Хальсина сбивается дыхание, чувствует лёгкую дрожь, проходящую по его телу вместе с выдохом. Руки Астариона исчезают в высокой траве клевера, а затем появляются вновь и уверенно ложатся на бёдра друида. Он придвигается ближе, сжимает крепкие мышцы и проводит своей щекой по его бедру в долгой, чувственной ласке. — Я был одет именно так, когда ты меня пожирал… Я начинаю подозревать, что тебе это нравится, милый. Он грациозно опускается Хальсину на колени и медленно, томительно двигается вперёд, пока их дыхания не смешиваются в один прерывистый, жаркий стон. — Сегодня ночью я хочу видеть тебя полностью обнажённым… если ты мне это позволишь. — Раздень меня, — шепчет он прямо в приоткрытые губы друида, и в этом шёпоте — и мольба, и приказ одновременно.