Часть 16

Пальцы Хальсина скользят вдоль края рубашки Астариона — иногда забираясь под ткань, чтобы мимолётно коснуться его бёдер. Большие пальцы находят внутреннюю сторону ног, уверенно сжимают — и снова возвращаются к подолу рубашки. Та с лёгкостью соскальзывает с тела Астариона, оставляя его обнажённым — с полувозбуждённым членом и потемневшим взглядом, сидящего у Хальсина на коленях. Рубашка летит в сторону, а руки друида возвращаются к его коже, и Хальсин глухо стонет от открывшегося зрелища. — Природа превзошла саму себя, создавая тебя. Будь я жеребцом… кабаном или зайцем — я бы не устоял перед твоей охотой. — Но ты не они. — Астарион склоняется ближе, захватывает зубами нижнюю губу Хальсина и грубо тянет её на себя. — Ты медведь, — шепчет он и целует его. И это ощущается как Хальсин. Целиком. Его приоткрытые губы, язык, ладони, сжимающие бёдра Астариона. Здесь нет ничего чужого — никакого пьяного глупца, которого алые глаза и раздвинутые ноги ведут к гибели. Нет. Это тело, рядом с которым Астарион неделями искал утешение. А теперь Астарион хочет большего. Он хочет секса. И на этот раз он не исчезнет. Ни на мгновение. Хальсин, вопреки собственным словам, вовсе не добыча. Он берёт, преследует, присваивает. Засасывает язык Астариона себе в рот и голодно стонет, когда вампир отвечает ему тем же. В дыхании Хальсина нет вина — но он всё равно словно пьёт самого Астариона. Они целуются; губы уже знакомы друг другу, и всё же этого по-прежнему мало. Пока Астарион не отстраняется. Нижняя губа Хальсина уже припухла от укусов, налилась кровью. Ещё пара мгновений — и кожа лопнет. Он мог бы… Укусить сильнее. Губы Хальсина медленно изгибаются в улыбке — почти в ухмылке, если уж на то пошло, — и Астарион моргает. — Маленький эльф, — шепчет Хальсин. Пальцы Астариона тут же торопливо ныряют под его одежду, пытаясь нащупать затёртые шнурки, удерживающие кожаные ремни плотно затянутыми на теле друида. Задача оказывается куда сложнее, когда Хальсин начинает неторопливо целовать его шею — вверх и вниз, заставляя мысли расползаться. Но в конце концов шнуровка всё же поддаётся, и под поток ругательств и язвительных замечаний одежда Хальсина постепенно летит прочь, пока Астарион снова не устраивается у него на коленях. Теперь кожа касается кожи, когда он подаётся вперёд, их плоть встречается в медленном, тягучем скольжении. Тело Хальсина — само воплощение уверенной силы. Его толстый, тяжёлый член прижимается к Астариону, и каждое движение оставляет на бледном животе вампира влажный, серебристый след. Несмотря на собственное желание, тело Астариона откликается медленнее. Но удовольствие уже бежит по спине искрящейся волной, вырываясь из груди тихими, сладостными стонами. Они качаются вместе, пока широкая ладонь Хальсина не обхватывает их обоих, член Астариона твердеет по-настоящему, наливаясь желанием. Большой палец Хальсина собирает каплю влаги с головки и проводит ею вниз по чувствительной коже Астариона. — Хальсин… — выдыхает Астарион. Его бёдра сами подаются навстречу движению руки, и лишь откинувшись назад, он заставляет Хальсина оторваться от изгиба своей шеи. — Ты же друид. Наверняка носишь с собой какую-нибудь мазь, способную заменить… — голос Астариона обрывается, когда ему в руку вкладывают маленький флакон. Он берёт его двумя пальцами и слегка встряхивает. — И для чего это? Надеюсь, ты не предлагаешь мне обмазаться средством от чумы. — Это масло. — Хальсин снова целует его, уже в ключицы. — Для чего? — Для секса. — Какая же ты развратная тварь. Астарион вынимает пробку, и масло, которое он льёт на пальцы, действительно оказывается без запаха — чистым, скользким, словно лесная роса. Он поднимается на колени, опираясь грудью на широкую грудь Хальсина и тянет руку назад. Пальцы Астариона задевают пальцы Хальсина, и хватка на его бедре мгновенно крепнет. Другая ладонь друида скользит вверх по его члену, и вампир стонет в поцелуй, в который его увлекают. Кончики пальцев Астариона нежно ласкают трепетное, чувствительное кольцо. Одного более настойчивого, уверенного движения достаточно — и первый палец медленно скользит внутрь. Тугое, горячее колечко жадно обхватывает его, словно бархатный рот, и с готовностью принимает глубже, когда Астарион добавляет второй. Он погружает в себя два пальца. Масло делает скольжение шелковистым, позволяя пальцам погружаться глубже, почти до самого основания. Растяжение обжигает внезапной остротой, угол неловкий, и Астарион никак не может дотянуться до той заветной точки, что манит его изнутри. Но он всё равно продолжает медленно двигать рукой, привыкая к этой сладкой, тесной полноте, растворяясь в ней с каждым новым вздохом. Он снова тянется к губам Хальсина, сбивчиво выдыхая прямо в поцелуй. Тело цепко удерживает его пальцы, и Астарион жадно гонится за этим ощущением — за растяжением, за наслаждением, — потому что каждый новый толчок собственной руки лишь сильнее приближает прикосновения Хальсина. Ещё немного… Он уже почти… Нетерпение вспыхивает ярче страсти. Астарион резко отдергивает руку и поднимается выше на коленях. Влажные, блестящие пальцы обхватывают тяжёлый член Хальсина, щедро покрывая его маслом, лаская каждую толстую, пульсирующую вену. Хальсин тяжёл и огромен. Широкая, гладкая головка настойчиво прижимается к трепетному кольцу Астариона и, едва тот начинает медленно опускаться, с жаркой, уверенной силой скользит внутрь. Растяжение… Оно… К тому моменту, как Хальсин оказывается внутри хотя бы наполовину, Астарион уже полностью возбуждён. Предэякулят жемчужными каплями стекает по его члену, и мозолистые пальцы Хальсина размазывают эту влагу по чувствительной коже. Бёдра Астариона сладко вздрагивают от каждого прикосновения. Именно поэтому друид наконец отпускает его возбуждённую плоть, предпочитая крепко обхватить ноги вампира обеими сильными ладонями — лишь бы не позволить удовольствию сорваться слишком рано. Всё равно он не может полностью сдержать эти судорожные подёргивания. Оба ловят прерывистое дыхание, которое застревает в горле Хальсина. Астарион чувствует, как напрягаются мышцы друида, когда тот упирается ладонью ему в грудь. Он опускается ниже — и его собственные глаза закатываются, прежде чем он успевает это остановить. Астарион весь состоит из гибких мышц и хищной, утончённой грации; его пальцы… такие же, как и всё остальное в нём. Совсем не похожие на Хальсина — на его тяжёлую, широкую плоть, заставляющую тело Астариона растягиваться и подстраиваться под него с каждым новым движением. Именно это трение, эта невероятная толщина и мысль о том, что сколько бы Астарион ни опускался, впереди ещё столько же, заставляют его рот приоткрыться. — Нгх… Вторая рука тянется к Хальсину: сначала хватает за плечо, потом за волосы, затем пальцы разжимаются и ложатся на его щёку. Желание читается в глазах их обоих — в золотом блеске взгляда Хальсина и в затуманенных, медленных морганиях Астариона. Наконец Астарион опускается до конца, полностью усевшись на бёдра Хальсина. Он до боли наполнен, удовольствие пульсирует по всему телу, и в груди разливается глубокое, тёмное удовлетворение от того, насколько глубоко он принял Хальсина. Он приподнимается.  И снова опускается. Они стонут одновременно. Он поднимается снова. Астарион проводит большим пальцем по татуировке Хальсина, а затем — по другой стороне лица, где от глаза к линии волос тянутся глубокие шрамы. Их явно оставило не оружие, а что-то куда более… дикое. Он снова опускается ниже — вздрагивает — и невольно задаётся вопросом, насколько жадным ему вообще позволено быть. Астарион никогда не позволял себе наслаждаться сексом по-настоящему. Никогда не брал и не принимал — никогда не следовал собственным желаниям. Он медленно перекатывает бёдра, и дыхание тут же сбивается, когда член Хальсина оказывается ещё глубже внутри. Вот так… Астарион начинает двигаться у него на коленях; упивается напряжением в собственных мышцах и ощущением растяжения. Это почти невозможная теснота — и всё же он принимает Хальсина снова и снова. Поднимается и опускается, насаживаясь на член Хальсина, чувствуя, как его собственный шлёпает по животу при каждом движении. Он плотно прижимается к мощным ногам Хальсина и медленно, глубоко вращает своими бёдрами, словно в древнем, чувственном танце. Каждое движение разливается по телу густым, тёплым блаженством, и Астарион тонет в нём без остатка. Лицо Астариона напрягается, он издаёт низкий горловой звук и переходит на короткие, резкие толчки, которые удерживают Хальсина глубоко внутри, но дают желанное трение по стенкам. Хватка Хальсина на нем крепнет, и Астарион ощущает, как напрягается всё его тело — та железная, первозданная выдержка, с которой друид сдерживает рвущиеся вперёд движения. Сердце Хальсина колотится часто и мощно, гулко отдаваясь под ладонью Астариона, прижатой к широкой груди. Но этого всё равно мало. Он хочет слышать, как сердце Хальсина грохочет у него в ушах. Ему не нужна выдержка — Астарион хочет, чтобы Хальсин взял его. «И ты узнаешь, что принадлежишь м…» Астарион резко подаётся вверх, крепко обхватывая Хальсина за челюсть, и алые глаза встречаются с серыми. — Ты ведь зверь, не так ли? — шипит он. — Так и возьми меня как зверь. Что-то вспыхивает во взгляде Хальсина — и тут же исчезает; контроль сменяется золотом, загорающимся на ресницах. Хальсин позволил бы Астариону самому довести их обоих до края и остался бы доволен этим. Но теперь Астарион даёт ему разрешение на большее. Нет — требует этого. И Хальсин берёт. Астарион знает, насколько он силён. Видел это и в поступках, и в тяжести его мускулов. И всё же с его губ срывается короткий вскрик, когда Хальсин внезапно поднимает его. Хальсин выскальзывает из него, встаёт и, крепко держа партнёра под ягодицы, несёт вперёд. Друид дышит тяжело — не от усилия, а от желания, — пока движется, а затем опускает его вниз. Вампир приземляется среди клевера. Если бы он вообще обращал внимание на окружение, то заметил бы, как стебли тянутся к Хальсину, будто сами жаждут его прикосновения, сейчас полностью отданного Астариону. Взгляд вампира не отрывается от друида. Он проводит глазами вверх: от толстого члена, покрытого маслом и его собственной смазкой, по мощному телу и до глаз, прищуренных в охотничьем азарте. Астарион быстро переворачивается на живот. Хальсин хватает его за талию, рывком поднимает на колени и прижимает к своим бёдрам. Его член ложится вдоль тела вампира, оставляя влажные следы предэякулята на пояснице. Но времени на дразнящие игры уже не остаётся. Вскоре Астарион чувствует, как головка Халсина снова прижимается к его входу и толкается внутрь, возвращаясь туда, где была мгновение назад. — Возьми меня, — выдыхает Астарион. Хальсин входит глубоко. Ещё глубже — так, что растянутая плоть Астариона смыкается у основания, там, где на теле друида начинаются тёмные завитки волос. — Да… — выдыхает Астарион, роняя голову вниз. — Чёрт… Он хочет видеть золото в глазах Хальсина. Хочет, чтобы магия под его кожей бурлила так яростно — зверь, скрытый прямо под ней, — чтобы каждый толчок будто вдавливал это сияние в само тело Астариона. Астарион выгибается ему навстречу, жаждая, чтобы член Хальсина проникал как можно глубже. Он просил зверя, и теперь, когда Хальсин накрывает его своим телом и низкий рык вибрирует у него в груди, Астариона захлёстывает волна голода. Хальсин берёт его. Снова. И снова. И снова. И снова. Безжалостно вбивается в него, не давая передышки, и — о, боги… Вот оно. Хальсин вонзается в него так, что удовольствие прошивает самые чувствительные места внутри Астариона — не выученной техникой, нет, а чистой, звериной потребностью. Его бёдра сильные, тяжёлые; каждый толчок даёт Астариону именно то, чего он просил, вколачивая память о себе глубоко в тело. Когда Хальсин берёт его, он становится почти ненасытно жадным до прикосновений. Огромные, тяжёлые ладони накрывают кожу Астариона повсюду: сжимают ягодицы, обхватывают талию, хватают всё, до чего могут дотянуться, пока плоть не поддаётся под его пальцами — и только тогда Хальсин тянется за новой частью тела Астариона. А где не дотягиваются руки — там касается всё остальное. Его тяжёлая мошонка ритмично шлёпает по яйцам Астариона. Каждый влажный удар отдаётся острым, сладким всплеском удовольствия, от которого нежная кожа на задней стороне мошонки вампира уже пылает нежным, глубоким румянцем. —Мхм…! Астарион сминает клевер целыми горстями. Ладони распластаны в зелени, скрыты среди стеблей, пока удовольствие не заставляет пальцы судорожно сжиматься в кулаки — листья липнут к влажной коже, застревают между пальцами. Язык тяжелеет во рту, тело переполнено и раскачивается вперёд-назад на члене Хальсина. Астарион дышит рвано, губы приоткрыты и влажны от собственной слюны. Он втягивает воздух, который ему вовсе не нужен, и чувствует, как наслаждение заполняет его до краёв. Здесь нет места терпению. Ни одному из них оно не нужно. Всё обостряется до невыносимой остроты. Толчки Хальсина глубоки, почти до самого сердца, но его толстый, тяжёлый член касается самых сокровенных глубин Астариона лишь мимолётным, жгучим мгновением. Он скользит по простате вампира — неумолимо, властно и так восхитительно, что каждый раз по телу разливается жидкое, золотое пламя. Всё тело Астариона звенит от удовольствия. Напряжение поднимается вдоль позвоночника и собирается горячим узлом внизу живота. С губ срывается жалобный всхлип. Хальсин резко подаётся вперёд. — Х— х-ах—! От толчков Хальсина раздаётся влажный, непристойно чавкающий звук. Он уже давно наполняет Астариона своей смазкой, густо размазывая её по внутренним стенкам, и теперь это смешивается с маслом — громко, мокро, развратно. Каждый такой звук заставляет член Астариона болезненно пульсировать, а мошонку — туго подтягиваться от одной только мысли, что Хальсин метит его изнутри. Руки дрожат, локти утопают в клевере. Астарион издаёт отчаянный, нуждающийся вскрик. Он весь обхватывает жаркий, твёрдый член Хальсина — пульсирующий, жаждущий, распутный. И впервые в жизни ему не стыдно за это. В их сексе нет ни капли грации. Хальсин тяжёлой массой наваливается на его спину, горячее дыхание обжигает плечо, жёсткие волосы на груди трутся о кожу Астариона. Если бы силы вампира сейчас оставили его, они оба рухнули бы в клевер и продолжили яростно совокупляться прямо там. Но Хальсин, похоже, не собирается этого допускать. В следующее мгновение Астарион чувствует, как его резко тянут вверх, отрывая локти от земли. Он задыхается — и снова падает обратно на толстый член Хальсина. Теперь они оба стоят на коленях; тело Астариона прижато к Хальсину от бёдер до плеч, и каждое движение снова сталкивает их вместе. Астарион распахивает глаза. — Ч-чёрт… — срывается с его губ дрожащий звук. Магия Хальсина, просачиваясь наружу, изменила сам лес вокруг них. Ветви в кронах вытянулись, переплелись, лаская друг друга среди темноты. Вокруг мерцает свет — ночное зрение больше не нужно. Цветы распускаются и увядают, чтобы расцвести вновь, а мягкое сияние леса ложится на их кожу синими и фиолетовыми отблесками. Звуки, которые издаёт Астарион, непривычны даже ему самому: сбивчивые вдохи, дрожащие стоны — неловкие, настоящие. — Я здесь — я здесь… ах! — выдыхает он. Когда-то они встретились как загнанные звери. Теперь же, слыша стоны Хальсина у собственного уха и ощущая, как сталкиваются их тела, Астарион опускает голову ему на плечо. И чувствует себя свободным. Секс окончательно растрепал кудри Астариона — теперь они влажно липнут ко лбу. На руках остались следы от примятого клевера, отпечатавшегося на коже узорами. Он обхватывает свой член рукой и начинает яростно двигать рукой в такт мощным толчкам бёдер Хальсина. Астарион хочет кончить. Ему необходимо это. — Мой маленький эльф… С губ Астариона срывается звук, ломаясь в стон. Ох… ч-чёрт… Он ищет Хальсина почти вслепую — пальцы скользят по его щеке, носу, пока Астарион не просовывает два пальца ему в рот, притягивая его лицо ближе к себе. Хальсин кусает их. Засасывает. Между ними рвутся приглушённые стоны. Лоб Астариона трётся о лоб Хальсина, и он чувствует лёгкое покалывание магии, переполняющей друида. — Да, — шепчет он. — Да. Да! Блять…! Он ласкает свой член, сбиваясь с ритма, пока его задница шлёпает о тело Хальсина. Хальсин продолжает отдавать. А Астарион — брать. Брать и брать ещё. Втягивает рваные вдохи и жадно целует всё, до чего могут дотянуться его губы. Всё вокруг пахнет сексом. Всё вокруг звучит как секс. И это до одури хорошо. Астарион отчаянно сжимает и гладит свой член, подгоняя себя всё ближе к краю и одновременно толкая бёдра назад, навстречу Хальсину. Его мощно наполняют, пронзают до самого сердца, и в животе разливается жидкий, обжигающий жар. Стенки внутри трепещут вокруг толстого члена Хальсина — горячие, податливо растянутые, вход нежно-красный и жадно сжимающийся. На его пальцах слюна Хальсина. Они скользят по подбородку, указательный впивается в щёку друида, а средний и безымянный теперь носят отпечатки зубов Хальсина. — Хальсин… — Х-Хальсин… — Нн! Х-ха…! Астарион кончает с надломленным вскриком. Тело судорожно сжимается, но Хальсин продолжает двигаться, вытягивая из него остатки наслаждения. Астарион изливается себе в ладонь и на живот, а последние капли теряются в клевере под ними. Хальсин обволакивает его всем своим могучим телом, словно тёплый лесной сумрак. Одной рукой он крепко прижимает ладонь к груди Астариона, пальцами жадно лаская и покручивая набухший сосок. Другой — обхватывает его всё ещё трепещущую плоть, не обращая ни малейшего внимания на густые, горячие струйки спермы, которые стекают по его пальцам и запястью. Он прижимается ближе, отчаянно, рычит, стонет. Продолжает касаться, явно наслаждаясь тем, насколько отзывчивым остаётся тело Астариона. И даже когда на краю ощущений начинает проступать болезненная чувствительность, с губ вампира всё равно срывается стон, когда Хальсин наконец изливается в него. Они медленно разъединяются. Астарион ловит последние рваные вдохи, пока член Хальсина покидает его, оставляя после себя мучительную пустоту и тёплое, густое семя. Вампир упирается руками в землю, принимает на них свой вес и обессиленно падает в зелень, переворачиваясь на спину. Высоко над ними магия Хальсина скрыла само ночное небо. Будто укрыла их даже от взглядов богов. Ветви в кронах деревьев всё ещё переплетены и не спешат размыкаться — словно и сами не желают расставаться после такой близости. — Боги… — хрипло выдыхает Астарион. Между бёдер влажно, живот липнет от пота и семени, а когда он наконец опускает взгляд на собственное тело, замечает, что клевер окрасил его колени зелёными пятнами. Астарион смеётся при виде этого — лениво, легко, почти беззаботно. И, судя по всему, Хальсину этот звук нравится, потому что, устраиваясь рядом, он заметно расслабляется. Напряжение постепенно покидает его, и впервые Астарион ощущает в себе ту же мягкость, которая всегда была присуща Хальсину. Впрочем, лишь один из них тянется заключить другого в объятия — и Астарион с удовольствием позволяет Хальсину притянуть себя ближе. Клевер мягко пружинит под телом, Хальсин прижимается к его боку, а большой палец лениво поглаживает бедро Астариона. Во взгляде друида есть что-то, над чем ещё несколько недель назад Астарион непременно бы насмехался. И слово для этого чувства у него тоже находится — если бы только хватило смелости произнести его. Голубоватый свет скользит по профилю Хальсина, и лишь на мгновение прерывается, когда Астарион поднимает руку, ловя это сияние на собственной коже. — Мне… иногда бывало трудно сдерживать себя. Не только эта форма наслаждалась твоими прикосновениями. Золото почти исчезло из глаз Хальсина, осталось лишь в уголках — там, где медведь внутри него уже погружается в сон. И всё же Астарион берёт его ладонь в свою и медленно сгибает пальцы один за другим в кулак. А потом снова расправляет их и переплетает со своими. Именно по желанию Астариона границы Хальсина начали размываться. И теперь именно его рукой они вновь становятся чёткими. Лучше пока оставить Хальсина в приятно-эльфийском облике. Пока что. — Честно говоря, я не был уверен, что смогу… что вообще когда-нибудь смогу… — Астарион обрывает себя, сам потянувшись за поцелуем. Он медленный. Нежный. Совсем не похожий на то, что происходило между ними раньше, — пока Астарион не отстраняется, оставляя между их губами всего дюйм расстояния. Хальсин не тянется следом. Пока нет. Пока Астарион молча перебирает собственные мысли, закрывая глаза и вновь открывая их. — Спасибо. За то, что позволил мне потеряться в тебе.