Вернутся к фанфику

Часть 4

13 апреля 2026, 17:21
После того дня, когда Конхо пришёл с синяком, и они впервые обнялись — не случайно, не мимолётно, а так, будто оба ждали этого целую вечность, — Сонхён заметил, что между ними будто выросло что-то новое. Невидимое, хрупкое, но вполне ощутимое. Как нить, которую не видишь, но если дёрнуть, отзовётся болью. Они по-прежнему встречались по понедельникам, средам и пятницам в библиотеке. Конхо всё так же влетал с опозданием на пару минут, но теперь вместо виноватой улыбки он бросал короткое «я здесь» и сразу доставал карандаши. Сонхён перестал хмуриться — по крайней мере, специально. Ему нравилось наблюдать, как Конхо с ходу погружается в работу, как его пальцы сами находят нужный карандаш, как он склоняет голову то влево, то вправо, оценивая результат. В среду Конхо работал особенно сосредоточенно — почти не отвлекался, не болтал, не вертелся. Только иногда поднимал голову, смотрел на Сонхёна, и взгляд этот был каким-то… изучающим, что ли. Сонхён чувствовал его кожей — этот взгляд, который задерживался на пару секунд дольше, чем нужно, а потом скользил обратно к бумаге. — Ты сегодня тихий, — заметил Сонхён, когда пауза затянулась настолько, что стало неловко. — Ага, — кивнул Конхо, не поднимая глаз. — Голова шумит меньше, если молчать. Знаешь, у неё внутри будто радиоприёмник, который никак не настроить. Одна станция сменяет другую, и все говорят разом. А когда я рисую, они замолкают. Но сегодня и без рисования тихо. Наверное, потому что я выспался. — Это хорошо, что тихо? Конхо на секунду задумался, потом положил карандаш и посмотрел на Сонхёна. — Не знаю. Привык, когда шумно. Когда тихо — начинаю думать. А думать иногда страшно. Потому что мысли приводят к тому, о чём я не хочу знать. — Например? — Сонхён не ожидал, что спросит, но вопрос вырвался сам. Конхо улыбнулся уголком рта — невесело, но и не горько. — Например, что я никуда не двигаюсь. Что я топчусь на месте уже который год. Что все мои «отношения» — это просто попытки доказать себе, что я могу быть с кем-то, а на самом деле я просто боюсь остаться один. Такие мысли. Сонхён молчал. Он не знал, что сказать. Утешать он не умел, а врать — тем более. — Думать полезно, — сказал он наконец. — Просто не всегда приятно. — Это да, — кивнул Конхо. — Ты, кстати, тоже так думаешь? Или ты из тех, кто вообще не задумывается о такой ерунде? — Задумываюсь. Просто не вслух. — А со мной можешь вслух. Сонхён посмотрел на него долгим взглядом. В глазах Конхо не было привычной беготни — только тихая, спокойная просьба. И Сонхён вдруг понял, что хочет ответить. По-настоящему, не соврав, не отмахнувшись. — Я думаю о том, что слишком много контролирую, — сказал он. — Свою жизнь, свои эмоции, людей вокруг. И что, наверное, это утомляет. Не только меня, но и тех, кто рядом. Конхо слушал внимательно, не перебивая. А потом сказал: — Знаешь, я не устаю от тебя. Если ты это имел в виду. Сонхён не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул и вернулся к ноутбуку, но внутри разливалось что-то тёплое — как от глотка горячего чая в холодный день. Он не знал, как это называется, и пока не хотел знать. — Слушай, — сказал Конхо через несколько минут, откладывая карандаш. — А ты когда-нибудь думал о том, чтобы прийти ко мне в гости? Не сейчас, не завтра, но вообще. Мама уже несколько раз спрашивала. Я ей рассказал про проект, про то, что мы вместе работаем, что ты помогаешь мне с текстом, а я рисую. Она сказала: «Приведи его как-нибудь, я хочу познакомиться с человеком, который терпит твои выходки». Сонхён помолчал, обдумывая. — Я не очень хорошо умею знакомиться с родителями, — признался он. — Со взрослыми я обычно молчу, а если говорю, то получается слишком сухо. И они думают, что я высокомерный. Конхо хмыкнул. — Да все так думают, пока не узнают тебя. Моя мама не исключение. Но если она увидит, как ты пьёшь чай с её печеньем и слушаешь её рассказы про то, как я в детстве разбил вазу, она поймёт, что ты нормальный. Просто молчаливый. — Ты разбил вазу? — Огромную. Мамину любимую. Мне было пять лет, я бегал по квартире с мячом и не заметил. Она тогда не разговаривала со мной два дня. А потом сказала: «Ваза — это вещь, а ты — мой сын. Вещи бьются, сыновья — нет». С тех пор я перестал бояться, что она меня разлюбит за то, что я что-то сломал или забыл. Сонхён смотрел на Конхо и думал о том, как сильно ему повезло — иметь такую мать. И о том, что сам он никогда не разбивал ваз, потому что не бегал по дому с мячом. Он вообще не бегал. Он сидел в своей комнате и читал. — Я подумаю, — сказал он наконец. — О твоём приглашении. Конхо кивнул и снова взялся за карандаш. Больше они к этой теме не возвращались. --- В пятницу вечером, когда они уже начали собираться, Конхо вдруг замер, покопался в рюкзаке и достал лист бумаги, сложенный пополам. — Подожди, не уходи. Я хочу тебе кое-что показать. Только не смейся, ладно? — Я никогда не смеюсь над твоими рисунками, — сказал Сонхён. — Это не рисунок в привычном смысле. Это… ну, в общем, смотри. Он протянул лист. Сонхён развернул его и узнал. Тот самый портрет, который Конхо рисовал несколько недель назад и тогда не дал посмотреть. Конхо говорил, что ещё не закончил, что нужно доделать детали, что «потом, когда будет готово». Теперь он был готов. Сонхён смотрел и не мог отвести взгляд. На рисунке он сидел за столом в библиотеке, склонившись над книгой. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая скулы, край челюсти, прядь волос, упавшую на лоб. И в этом лице не было привычной напряжённости — той, которую Сонхён видел в зеркале каждое утро. Конхо нарисовал его почти спокойным. Почти умиротворённым. Будто в тот момент, когда щёлкал невидимый затвор, Сонхён на секунду забыл, что нужно быть собранным, и просто… читал. — Я закончил его вчера ночью, — сказал Конхо, глядя куда-то в сторону. — Не спал до трёх, всё никак не мог поймать тень под твоей скулой. Она у тебя сложная — то есть, не сложная, а… ну, в общем, я перерисовывал раз пять. Думал, может, оставлю себе, но потом решил, что правильно будет отдать тебе. Ты можешь оставить его у себя или выбросить, если не нравится. Как хочешь. Сонхён провёл пальцем по краю листа. Бумага была плотной, дорогой — Конхо явно купил специальный блокнот для своих работ. Линии были мягкими, почти нежными — не такими резкими, как обычно рисовал Конхо. В этом рисунке чувствовалось что-то очень личное. Будто Конхо видел его не таким, каким Сонхён привык себя считать, а каким-то другим — более… живым, что ли. — Похож? — спросил Конхо, и в его голосе слышалась неуверенность, которую он обычно прятал за бравадой. — Не знаю, — ответил Сонхён честно. — Я себя таким не помню. — А каким ты себя помнишь? Сонхён задумался. Он смотрел на рисунок, на себя — чужого и одновременно родного. — Вечно напряжённым. Собранным. Как будто жду, когда что-то пойдёт не так. В детстве я постоянно ждал, что родители начнут ссориться. Они, кстати, не ссорились почти никогда, но я всё равно ждал. А потом привык ждать всегда. И теперь даже когда всё хорошо, я внутри наготове. Конхо слушал, не перебивая. Он редко так слушал — обычно его пальцы сами тянулись к карандашу, глаза бегали по сторонам. Но сейчас он замер, будто боялся спугнуть эту откровенность. — А здесь ты не напряжён, — сказал он, кивая на рисунок. — Здесь ты просто сидишь и читаешь. Я хотел показать, какой ты, когда не думаешь о том, как выглядишь со стороны. Ты в такие моменты… другой. Мягче, что ли. Не знаю, как объяснить. Сонхён перевёл взгляд с рисунка на Конхо. — Спасибо, — сказал он. — Я оставлю. И не выброшу. Конхо выдохнул — так явно, что Сонхён почти услышал, как с его плеч упал груз. — А я боялся, что ты рассердишься, — признался Конхо. — Подумаешь, что я лезу не в своё дело, что рисую тебя без спроса, что это… ну, слишком личное. — Ты лезешь, — ответил Сонхён. — Но мне, кажется, уже всё равно. Конхо улыбнулся — открыто, без привычной защитной бравады. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у Сонхёна замерло сердце. Всего на секунду, но он успел заметить. Он убрал рисунок в свою папку, застегнул рюкзак, и они вышли из библиотеки. На улице моросил дождь — не сильный, но противный, тот самый, который пробирается под воротник и заставляет зябко ёжиться. Конхо, как обычно, забыл зонт. Сонхён молча раскрыл свой — большой, чёрный, совершенно скучный — и шагнул ближе, чтобы накрыть их обоих. — Спасибо, — сказал Конхо, прижимаясь плечом к плечу. — Я вечно забываю этот дурацкий зонт. Мама уже купила мне три штуки за последние полгода, и все три я где-то потерял. Один, кажется, остался в школе, второй — в автобусе, третий… не помню. Наверное, его украли. — Или ты его выбросил вместе с мусором, — предположил Сонхён. — Тоже вариант. Я однажды выбросил свой пропуск в школу. Прямо в мусорку, вместе с обёрткой от шоколадки. Хорошо, что заметил сразу и достал. Представляешь, если бы не заметил? — Ты бы ходил без пропуска и каждый день объяснял охраннику, что ты ученик. — Охранник меня знает, — усмехнулся Конхо. — Я его уже достал своими вечными опозданиями. Он меня даже проверять перестал. Просто машет рукой: «Проходи, Конхо, только не беги, а то опять упадёшь». Они шли медленно, потому что под одним зонтом на двоих быстро не походишь. Конхо нёс рюкзак впереди себя, чтобы он не намок, и это делало его похожим на маленького ребёнка, который собрался в школу. — У тебя плечо тёплое, — заметил Конхо. — У тебя холодное. Потому что ты без куртки. — Я не замёрз. — Ты дрожишь. Конхо на секунду замер, будто только сейчас осознал, что действительно дрожит. — Это не от холода, — сказал он. — Это от волнения. Сонхён не стал спрашивать, от какого именно волнения. Просто шёл рядом, держа зонт, и старался не думать о том, как приятно чувствовать тепло чужого плеча через мокрую ткань куртки. В субботу Сонхён остался в общежитии один. Джунхён уехал к девушке на весь уикенд, и комната опустела. Сонхён закончил все дела к обеду — перечитал свою часть проекта, исправил пару абзацев, проверил список литературы. Остался вечер, который нужно было чем-то занять, но ничего не хотелось. Он сидел за столом, смотрел в окно на серое небо и думал о том, что скучает. Странное чувство — он никогда не скучал раньше. Ему всегда было достаточно самого себя. А теперь тишина казалась слишком громкой, а комната — слишком пустой. В дверь постучали. Сонхён открыл. На пороге стоял Конхо — растрёпанный, в толстовке с рюкзаком за спиной и какими-то пакетами в руках. Под глазами залегли синие тени, но он улыбался — не широко, скорее виновато. — Привет, — сказал он. — Я знаю, что мы не договаривались, и что я уже достал тебя своими внезапными визитами, и что, наверное, тебе хочется побыть одному, но я не мог оставаться дома. Отчим опять напился, мама с ним ругается, и этот крик… он проникает в голову и застревает там, понимаешь? Я вышел на улицу, побродил по городу, зашёл в магазин, купил чего-то к чаю, а потом понял, что иду к тебе. Можно я посижу у тебя? Недолго. Я не буду мешать, честно. Сонхён молча отступил в сторону, пропуская его. Конхо вошёл, огляделся. В комнате царил идеальный порядок — книги на полках корешками в одну сторону, ноутбук в центре стола, зарядка аккуратно смотана и лежит рядом. Никаких лишних вещей. Конхо выложил пакеты на стол — там оказались печенье, мармелад и две банки газировки. — Я не знал, что ты любишь, — сказал он, разбирая покупки. — Поэтому взял ассорти. Печенье с шоколадом, мармелад в виде мишек и апельсиновую газировку. Если не будешь это есть, я сам съем, так что ничего не пропадёт. Сонхён сел за стол, наблюдая за этим разворачивающимся хаосом. — Ты мог просто прийти, — сказал он. — Без еды. — Не мог. Я же гость. Гости должны приносить угощение. Это правила этикета. — С каких пор ты следуешь правилам этикета? — С сегодняшних, — усмехнулся Конхо, плюхаясь на кровать. — Решил стать культурным человеком. Как ты. — Я не культурный. Я просто не люблю беспорядок. — Это одно и то же, — отмахнулся Конхо. Он стянул рюкзак, положил его в ногах, обхватил колени руками. — У тебя здесь как в музее. Всё на своих местах. Я бы у тебя всё перепутал за пять минут. — Поэтому ты не будешь ничего трогать. — А я уже тронул. Я сижу на твоей кровати. Это действие. Сонхён вздохнул, но без раздражения. Он уже привык к тому, что Конхо нарушает все мыслимые границы. И, странное дело, это перестало его бесить. — Хочешь чай? — спросил он, вставая. — А газировка? — Газировка — это не чай. — Ну давай чай. С печеньем. Сонхён вскипятил воду в электрическом чайнике, достал две кружки — свои любимые, тёмно-синие. Конхо следил за его движениями, не говоря ни слова. Только иногда переводил взгляд с рук Сонхёна на его лицо и обратно. — Слушай, — сказал Конхо, когда Сонхён поставил перед ним дымящуюся кружку. — А ты когда-нибудь хотел просто взять и уехать? Куда-нибудь далеко, где тебя никто не знает. Где можно начать всё с нуля, без всего этого… груза. Сонхён сел напротив, обхватил свою кружку ладонями. — Нет, — ответил он. — Я не умею убегать. — А я умею, — Конхо провёл пальцем по краю кружки, собирая капельки пара. — Я постоянно от чего-то убегаю. От дома, от школы, от людей. От девчонок, с которыми встречаюсь, когда становится слишком серьёзно. Бегу так быстро, что не смотрю под ноги. А потом останавливаюсь и понимаю — стою на том же месте, с которого начал. Потому что от себя не убежишь. Он замолчал, отпил чай, поморщился — слишком горячий. Сонхён молча ждал. — Ты когда-нибудь чувствовал, что живёшь не свою жизнь? — спросил Конхо. — Не то чтобы чужую, но… неправильную. Как будто ты ошибся дверью, а обратно уже не пускают. Сонхён задумался. Раньше он никогда об этом не думал. Его жизнь казалась ему правильной — распланированной, упорядоченной, логичной. Но сейчас, в эту секунду, глядя на Конхо с его вечно взлохмаченными волосами и синяками под глазами, он почувствовал, что, возможно, в его жизни чего-то не хватало. Чего-то, что появилось только недавно. — Иногда, — сказал он. — Но я не уверен, что это чувство — настоящее. Может, это просто усталость. Конхо поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то вроде облегчения. — Правда? — Правда. Конхо кивнул, допил чай, поставил кружку на стол. — Спасибо, — сказал он. — Что не выгнал. — Ты не мешаешь. — Ты это уже говорил. — А ты забываешь. Конхо улыбнулся — неярко, но искренне. Прикрыл глаза, откинулся на подушку. — Можно я здесь посижу? — спросил он. — Просто посижу. Тихо. Я не хочу возвращаться домой. — Сиди, — ответил Сонхён. Он вернулся к ноутбуку, открыл документ, но работать не получалось. Он смотрел на Конхо — на его расслабленное лицо, на то, как медленно поднимается и опускается его грудь, на пальцы, которые иногда начинали шевелиться, будто рисовали в воздухе — и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Не то которое бывает от чая или обогревателя. Другое. Глубокое. «Что ты со мной делаешь?» — подумал Сонхён. Но ответа не было. Конхо просидел около часа. Не спал — просто сидел с закрытыми глазами, иногда менял позу, перекладывал ногу на ногу, подтягивал колени к груди. Сонхён не мешал. Он читал, но на самом деле просто водил глазами по строчкам, не вникая в смысл. Потом Конхо открыл глаза, потянулся, хрустнул шеей и сказал: — Сонхён-а. — М? — Ты знаешь, что с тобой я могу молчать? И мне от этого не страшно. Обычно, когда я молчу в компании, я начинаю паниковать. Думаю: «Сейчас они подумают, что я скучный. Что я обиделся. Что я вообще не умею общаться». И я начинаю говорить какую-то чушь, лишь бы заполнить тишину. А с тобой… не надо. Ты не ждёшь от меня ничего. Ты просто… есть. Рядом. И этого достаточно. Сонхён отложил ноутбук. Он смотрел на Конхо — на его лицо, освещённое лампой, на то, как тени ложатся под скулами, на этот спокойный, почти умиротворённый взгляд. — Ты тоже для меня… — начал он и запнулся. Слова не шли. Он не привык говорить такие вещи. — Что? — Конхо подался вперёд. — Ты не безразличен мне. Слова вырвались сами, без разрешения. Конхо замер, потом медленно сел прямо. — В каком смысле? — спросил он тихо. В его голосе не было привычной игривости. Только осторожное, почти испуганное любопытство. — Я не знаю, — ответил Сонхён. — Я не умею это называть. Я не умею называть такие вещи вообще. Но когда ты уходишь, в комнате становится пусто. Даже если я не один. Даже если вокруг люди. Конхо смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты это серьёзно? — Я не шучу про такие вещи. Конхо молчал несколько секунд. Потом встал, обошёл стол и сел на кровать рядом с Сонхёном. Так близко, что их колени почти соприкоснулись. — Можно? — спросил он. Сонхён не спросил, что именно «можно». Он просто кивнул. Конхо обнял его. Осторожно, будто боялся причинить боль или сломать что-то хрупкое. Сонхён почувствовал, как чужие руки легли на его спину, как голова Конхо опустилась ему на плечо, как тёплое дыхание коснулось шеи. И через секунду его собственные руки тоже поднялись и обняли Конхо в ответ. Сначала неуверенно, потом крепче. — Ты пахнешь деревом, — сказал Конхо в его плечо. — И мятой. Как лес после дождя. — Ты говоришь глупости. — А я умею только глупости. Ты же знаешь. Сонхён не удержался — хмыкнул. Конхо ощутил это вибрацией и тихо засмеялся. Они стояли так посреди аккуратной комнаты, обнявшись, и Сонхён думал: «Почему это кажется таким правильным? Почему я не хочу, чтобы он отпускал?» Он не находил ответа. И впервые за долгое время не искал. --- В понедельник Конхо пришёл в библиотеку с новым рисунком. На этот раз — не портрет, а зарисовка городской улицы. Фонари, мокрый асфальт, отражающий жёлтый свет, и две фигуры под одним зонтом. Фигуры были нарисованы схематично — без лиц, только силуэты, — но Сонхён узнал их сразу. — Это мы? — спросил он, разглядывая рисунок. — Ага, — кивнул Конхо, смущённо почёсывая затылок. — Я в пятницу нарисовал, когда домой пришёл. Не мог уснуть — в голове крутилась эта картинка: мы идём под зонтом, дождь, фонари. Я её вроде бы видел, а вроде бы придумал. Не знаю. Просто захотелось перенести на бумагу, пока не забыл. Сонхён рассматривал рисунок долго. Две фигуры — одна чуть выше, другая чуть ниже — идут под чёрным зонтом, и между ними нет расстояния. Они почти сливаются в одно целое. — Хорошо получилось, — сказал он. — Правда? — Правда. Особенно свет. Как ты передал этот жёлтый свет от фонарей на мокром асфальте — я не понимаю, но это красиво. Конхо просиял. Не как обычно — громко, на весь мир, — а тихо, по-домашнему. — Я рад, что тебе нравится, — сказал он, забирая рисунок и бережно убирая его в папку. — Я вообще редко показываю кому-то свои работы. Только маме. И тебе. Сонхён кивнул, не зная, что ответить. Слова опять застряли где-то в горле. Они работали до вечера. Конхо рисовал финальную сцену — примирение Чхунхян и Моннёна, — а Сонхён правил последние абзацы. Проект был почти готов. Ещё пара встреч — и можно сдавать. Сонхён старался не думать об этом. Конец проекта означал конец их регулярных встреч. А он уже привык. Привык к этим вечерам в библиотеке, к запаху карандашей и кофе, к тому, как Конхо иногда трогает его за рукав, когда хочет что-то показать. К его голосу, к его смеху, к его тихим минутам, когда он просто молчал и рисовал. — Сонхён-а, — сказал Конхо, когда они уже начали собираться. — М? — А что будет, когда проект закончится? Ну, мы перестанем встречаться? Или… может, будем иногда видеться? Не для проекта, а просто так? Сонхён замер. Он ждал этого вопроса, но всё равно оказался не готов. — Я не знаю, — ответил он. — Я не умею просто так встречаться. Я всегда планирую, всегда знаю, зачем и почему. А «просто так» — это не про меня. Конхо помолчал, собирая карандаши в пенал. — А я не умею планировать, — сказал он. — Я живу спонтанно. И поэтому теряю вещи, опаздываю, забываю обещания. Но есть вещи, которые я не теряю. Даже если не планирую. — Например? Конхо поднял на него глаза. — Например, ты, — сказал он. — Я не хочу тебя терять. Даже если проект закончится. Сонхён смотрел на него. Конхо не отводил взгляд — впервые за долгое время. В его глазах не было привычной беготни, только спокойная, тихая решимость. — Мы будем видеться, — сказал Сонхён. — Если ты хочешь. — Хочу, — выдохнул Конхо. — Очень. Он улыбнулся — светло, беззащитно, и Сонхён почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не больно, нет. Приятно. Как будто кто-то настроил инструмент, который раньше фальшивил. «Что же ты со мной делаешь?» — подумал Сонхён. Но теперь в этом вопросе не было страха. Только удивление — как можно так сильно привязаться к человеку, которого ещё недавно считал безответственным эгоистом. В среду Конхо пришёл с пакетом, из которого пахло корицей и ванилью. — Мама напекла, — сказал он, выкладывая на стол свёрток. — Целую гору. Сказала передать тебе. И ещё сказала, что если ты не придёшь в гости в ближайшее время, она сама придёт в твою библиотеку знакомиться. И тогда ты не отвертишься. Сонхён развернул пакет. Печенье было ещё тёплым — Конхо, видимо, бежал с ним, укутав в куртку, чтобы не остыло. Коричные звёздочки, песочные колечки, какое-то печенье с джемом. — Передай ей спасибо, — сказал Сонхён, беря одно. — Сам передашь, когда придёшь, — усмехнулся Конхо, плюхаясь на стул. — Я ей так и сказал: «Мама, он не придёт, он стеснительный». А она мне: «Стеснительные люди — самые надёжные. Они не болтают лишнего и не бросают слов на ветер». Представляешь? Она тебя ещё не видела, а уже защищает. Сонхён жевал печенье и думал о том, что мама Конхо, судя по всему, обычная женщина — с тёплыми руками, которые пекут печенье, и с сердцем, которое волнуется за сына. Ничего страшного. Ничего, чего стоило бы бояться. — В субботу, — сказал он. — Если она не против. Конхо чуть не поперхнулся воздухом. — Правда? Ты придёшь? — Я же сказал. — Ты сказал «в субботу», это ещё не «приду». На твоём языке «в субботу» могло означать «я подумаю» или «отстань», или «может быть, когда рак на горе свистнет». — На моём языке «в субботу» значит «в субботу». Я не использую кодовые фразы. — Используешь, просто не замечаешь, — сказал Конхо, но глаза его сияли. — Ладно. В субботу. Я предупрежу маму. Она, наверное, начнёт уборку генеральную и испечёт что-нибудь особенное. — Не надо генеральной уборки. Я не санитарная комиссия. — Попробуй ей объясни. Она всё равно сделает. Это её способ показать, что она рада гостям. Остаток вечера Конхо рисовал с какой-то особенной лёгкостью, почти напевая что-то под нос — не мелодию, а так, ритмичное мычание. Сонхён смотрел на него и ловил себя на мысли, что ему нравится видеть Конхо таким. Спокойным. Почти счастливым. После того, как библиотека начала закрываться и им пришлось уйти, Конхо настоял, чтобы они поднялись на крышу. — Закат сегодня должен быть красивый, — сказал он, когда они вышли из библиотеки. — Я проверял прогноз. Облачно, но между тучами будут просветы, и солнце окрасит их в розовый. — Ты смотришь прогноз погоды ради закатов? — А ты нет? — Я смотрю прогноз, чтобы знать, брать зонт или нет. — Скучный ты человек, Ом Сонхён, — покачал головой Конхо, но без осуждения. Они поднялись на крышу. Конхо не ошибся — небо действительно было красивым. Тяжёлые сизые тучи подсвечивались снизу розовым, и этот цвет разливался по горизонту, делая город похожим на декорацию к какому-то старому фильму. — Я хотел сказать тебе кое-что, — начал Конхо, глядя вдаль. — Не знаю, как это правильно сформулировать, чтобы не звучало слишком… ну, ты поймёшь. — Говори как есть, — сказал Сонхён. — Я не жду от тебя правильных формулировок. Конхо помолчал, собираясь с мыслями. — С тех пор как мы начали работать вместе, я изменился, — сказал он. — Не то чтобы стал другим человеком — я всё так же теряю вещи, опаздываю, говорю глупости. Но внутри что-то сдвинулось. Понимаешь? Как будто я всю жизнь ехал на велосипеде с перекошенным рулём, а теперь кто-то его выпрямил. Ехать всё ещё трудно, но направление понятнее. Сонхён слушал, не перебивая. — И я понял, что ты для меня важнее, чем я думал, — продолжал Конхо. — Сначала ты был просто «парнем, который меня недолюбливает». Потом — «партнёром по проекту». Потом — «человеком, с которым можно молчать». А теперь… я не знаю, кто ты теперь. Но ты не просто кто-то. Ты — важен мне. Сонхён молчал. Внутри всё дрожало — не от холода, от напряжения. — Я не прошу тебя ничего говорить в ответ, — сказал Конхо, поворачиваясь к нему. — Просто хочу, чтобы ты знал. Он поднял глаза. В темноте они блестели. — Спасибо, — сказал Сонхён. — Что сказал. Конхо улыбнулся — робко, почти неуверенно. Потом шагнул вперёд и поцеловал Сонхёна в щёку. Легко, быстро, будто проверяя, не отшатнётся ли тот. Сонхён не отшатнулся. Он стоял, чувствуя тепло на своей щеке, и не мог пошевелиться. — До завтра, — сказал Конхо и, развернувшись, почти побежал к выходу с крыши. Сонхён остался один. Он поднял руку, коснулся щеки — там, где губы Конхо только что оставили след. И почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, незнакомое. «Что это было?» — подумал он. Ответа не было. Но сердце колотилось так, будто только что случилось что-то очень важное. Что-то, что он не мог контролировать, не мог объяснить, не мог вписать в свои аккуратные планы. Сонхён спустился с крыши, вышел на улицу и долго стоял под фонарём, глядя на звёзды, которые сквозь городскую подсветку были едва видны. Ветер трепал его волосы, и в ушах всё ещё звучал голос Конхо: «Ты важен мне». Он не знал, что с этим делать. Не знал, как теперь смотреть на Конхо в пятницу в библиотеке. Не знал, что ответить, если тот спросит. Но он знал одно: его идеальный план, его месть, его обещание сестре — всё это осталось где-то далеко, в другой жизни. А здесь, сейчас, был только этот поцелуй в щёку, только этот ветер на крыше, только этот человек с вечно растрёпанными волосами и синяками под глазами. И Сонхён почему-то не хотел возвращаться в ту, другую жизнь.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!