Вернутся к фанфику
Часть 5
14 апреля 2026, 15:58Пятница наступила медленно, как будто время нарочно растягивало серые утренние часы, заставляя Сонхёна ворочаться в постели и ловить обрывки тяжёлых, липких снов. Он проснулся задолго до будильника — в половине шестого, когда за окном ещё было темно и только редкие фонари разгоняли предрассветную мглу. В комнате пахло пылью и старыми книгами, которые Джунхён притащил из библиотеки и так и не убрал. Сонхён лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Не резко, не со звоном, а медленно, как сухая ветка под тяжестью снега — сначала трещина, потом ещё одна, и вот уже вся конструкция готова рухнуть.
Проект был почти готов. Ещё одна встреча — и всё. Они больше не увидятся. Не потому, что он так решил, а потому что проект закончится, и предлогов оставаться рядом больше не будет. И это была правда, которую он не хотел себе признавать: он искал эти встречи. Он ждал их. Он жил от понедельника до среды, от среды до пятницы, и в промежутках чувствовал, как время течёт слишком медленно.
«Это же то, чего ты хотел, — сказал он себе. — Ты добился своего. Ты втёрся в доверие. Теперь можно нанести удар».
Но он не хотел наносить удар. Он хотел, чтобы Конхо снова сидел напротив в библиотеке, водил карандашом по бумаге и иногда поднимал голову, чтобы улыбнуться той улыбкой, от которой у Сонхёна замирало сердце. Он хотел, чтобы они снова пили ванильный кофе и спорили о том, какая сцена в поэме важнее. Он хотел, чтобы Конхо снова пришёл к нему в общежитие, уставший и растрёпанный, и просто сидел рядом, не требуя слов.
В шесть утра он сдался. Встал, умылся ледяной водой — она обожгла лицо, но не прогнала тупую тяжесть в голове. Посмотрел в зеркало. Под глазами залегли синие тени, губы потрескались, взгляд стал каким-то пустым. Он не узнавал себя.
В семь пришло сообщение от Чэвон: «Я приеду через час. Не уходи. Нужно поговорить».
Сонхён ответил: «Хорошо».
Он знал, зачем она едет. В последнее время она звонила всё чаще, и в её голосе чувствовалась тревога. Она что-то подозревала. Или знала больше, чем говорила.
Джунхён ушёл на завтрак, и Сонхён остался один. Он сел за стол, включил лампу, посмотрел на портрет, который Конхо подарил ему. Провёл пальцем по стеклу — там, где нарисованная тень ложилась под скулу. В жёлтом свете лампы рисунок казался живым. Казалось, что сейчас Сонхён на портрете поднимет голову и посмотрит на него с немым вопросом.
«Что ты со мной сделал?» — мысленно спросил он у человека, которого не было рядом.
Ответа не было.
Чэвон приехала в половине девятого. Она вошла без стука — резко, стремительно, как ветер, который срывает листву с деревьев. Бросила рюкзак на пол и уставилась на брата. В её глазах горел холодный огонь — тот самый, который Сонхён видел в детстве, когда она защищала его от дворовых хулиганов. Только теперь этот огонь был направлен на него.
Сонхён поднялся.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она. Голос ледяной, как наждак.
Она села на стул, сложила руки на груди, откинулась на спинку. Сонхён остался стоять, прислонившись к подоконнику. Между ними повисла тишина — тяжёлая, колючая, как проволока под напряжением. В комнате было слышно, как тикают часы на стене. Каждый удар секундной стрелки отдавался в висках.
— Я знаю, что вы всё ещё общаетесь, — сказала Чэвон. — Проект почти закончен, но вы продолжаете встречаться. Не ври, что это не так. Я видела вас на прошлой неделе в парке. Вы сидели на скамейке, и он что-то рисовал, а ты смотрел на него. Ты смотрел на него так, как никогда не смотрел ни на кого. Даже на меня.
Сонхён молчал. Отрицать было бесполезно. Он видел себя со стороны — и понимал, что она права.
— Ты обещал мне, — продолжала Чэвон, и её голос дрогнул. — Ты обещал, что это только ради проекта. Что ты просто втираешься в доверие, чтобы потом ударить. Ты помнишь? Или уже забыл?
— Я помню, — тихо сказал Сонхён.
— Тогда объясни мне, что происходит. — Она подалась вперёд, и в её глазах блеснули слёзы. — Потому что я смотрю на тебя и не узнаю. Ты проводишь с ним больше времени, чем со мной. Ты забыл, как я плакала? Ты забыл, как я не выходила из комнаты три дня? Ты забыл, как он сказал: «Не ищу ничего серьёзного», будто я была не человеком, а какой-то игрушкой, которую можно взять и выбросить?
Сонхён опустил голову. Внутри всё сжалось — до боли, до тошноты.
— Я не забыл, — сказал он. — Я помню каждое твоё слово. Помню, как ты звонила мне и не могла говорить, потому что задыхалась от слёз. Помню, как я хотел приехать и разбить ему лицо. Я помню всё.
— Тогда как ты можешь сидеть с ним в библиотеке, пить с ним кофе, улыбаться ему? — Чэвон вскочила. Стул отшатнулся в сторону и ударился о кровать. — Как, Сонхён? Как ты можешь?
— Он изменился, — сказал Сонхён. — Или… я не знаю. Может, я просто не знал его раньше.
— О, господи. — Чэвон закатила глаза. — Ты серьёзно? Ты сейчас будешь защищать его? Ты, мой брат? Который должен быть на моей стороне?
— Я не защищаю. Я просто говорю, что он не такой, каким я его представлял.
— А каким ты его представлял? Монстром? Злодеем? — Чэвон усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А он оказался просто бедным несчастным мальчиком, у которого отчим пьёт и мама болеет? И ты решил, что его можно простить? Что он заслуживает второго шанса?
— Я не решал, прощать или нет. Я просто… я увидел в нём человека. Не картинку. Не слух. Не то, что говорят другие. А живого человека. Со своими страхами и болью.
— А я для тебя кто? — Чэвон шагнула к нему, и в её голосе зазвенела обида. — Я твоя сестра. Я кровь. Я плакала из-за него, а ты теперь с ним за ручку ходишь и смотришь на него влюблёнными глазами.
— Я не хожу с ним за ручку, — сказал Сонхён.
— А что вы делаете? — Чэвон повысила голос. — Целуетесь на крыше? Обнимаетесь в твоей комнате, пока я дома реву в подушку? Расскажи мне, Сонхён. Расскажи, как ты предаёшь меня.
Сонхён молчал. Потому что они действительно обнимались. И Конхо целовал его в щёку. И это было самым тёплым, что случалось с ним за долгое время. Он не мог врать. Но не мог и сказать правду — потому что правда причинила бы сестре ещё больше боли.
— Ты не имеешь права, — сказала Чэвон, и голос её сорвался. — Ты не имеешь права быть с ним счастливым после того, как он сделал мне больно. Ты не имеешь права забывать, зачем ты с ним.
— Я не счастлив, — ответил Сонхён. — Я вообще не знаю, что я чувствую.
— А я знаю, что я чувствую. — Чэвон ткнула пальцем ему в грудь. — Я чувствую, что мой брат предал меня. Что он выбрал того, кто меня бросил, вместо меня.
— Я не выбирал.
— Ты выбрал. Каждый день, когда ты шёл с ним в библиотеку. Каждый вечер, когда вы сидели допоздна. Каждый раз, когда ты улыбался ему. Ты выбрал его, Сонхён. Просто не хочешь себе в этом признаться.
Сонхён смотрел на неё. Чэвон стояла перед ним — маленькая, злая, несчастная. Глаза блестели, но она держалась. Он хотел обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но не мог. Потому что это было бы ложью.
— Чэвон, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть.
— А ты обидел. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Очень сильно.
Она повернулась, схватила рюкзак.
— Я не прошу тебя бросать его, — сказала она, не оборачиваясь. — Я просто хочу, чтобы ты знал: то, что ты делаешь, — это предательство. И я никогда этого не забуду.
Она вышла. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.
Сонхён остался один. Он сел на кровать, уставился в пол. Внутри было пусто. И холодно.
Чэвон вышла из общежития и долго стояла на крыльце, глядя на серое небо. Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их — пусть текут. Пусть видят все, какой у неё брат. Какой у неё брат, который выбрал человека, разбившего ей сердце.
«Он выбрал его, — думала она. — Мой собственный брат выбрал человека, который сказал: «Не ищу ничего серьёзного», будто я была не человеком, а развлечением. Который заставил меня поверить, что я ему нужна, а потом выбросил, как надоевшую игрушку».
Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла номер Конхо — он сохранился ещё с тех времён, когда они встречались. Она не удалила его. Не знала зачем. Может, ждала этого момента. А может, просто не могла стереть последнюю ниточку, которая связывала её с тем временем.
Она написала: «Мы можем встретиться? Сегодня. Мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно».
Ответ пришёл через минуту: «Где и когда?»
«В кафе на улице Чхонса. В три часа».
«Хорошо».
Чэвон убрала телефон и пошла к автобусной остановке. Слёзы высохли. Осталась только глухая, тяжёлая решимость.
---
Конхо пришёл в кафе ровно в три. Он не знал, зачем Чэвон его позвала, но чувствовал — что-то не так. В воздухе висела тревога, как перед грозой. Она сидела за столиком у окна, перед ней стояла чашка чая, давно остывшего. Значит, ждала давно.
— Привет, — сказал Конхо, садясь напротив. — Ты хотела поговорить.
Чэвон подняла на него глаза. Красные — она плакала. Недавно.
— Да, — сказала она. — О моём брате.
Конхо напрягся. Внутри всё сжалось в тугой комок.
— Что с ним?
— Ничего. Пока. — Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом выдохнула — глубоко, как перед прыжком в воду. — Ты знаешь, почему он начал с тобой общаться?
Конхо замер. Сердце пропустило удар.
— Он хотел отомстить тебе, — сказала Чэвон. — За меня. За то, что ты со мной сделал. Он сблизился с тобой, чтобы втереться в доверие, а потом сделать больно. Такой у него был план.
Конхо смотрел на неё, не мигая. Слова падали один за другим, и каждый был как удар под дых. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как мир теряет цвета, как воздух становится слишком плотным, чтобы дышать.
— Он сам мне рассказал, — продолжала Чэвон. — Не сразу. Но рассказал. Он хотел, чтобы я знала, что он меня не предаёт. Что он просто ждёт подходящего момента. Но потом… я не знаю, что случилось. Он перестал об этом говорить. Стал другим. Я спросила его сегодня: «Ты помнишь, зачем всё это?» А он не ответил. Он сказал, что не может сделать тебе больно.
Конхо сидел, не двигаясь. Внутри него что-то ломалось. Не быстро — медленно, как ледник, который трескается под собственным весом. Сначала тонкая паутина, потом глубокая расселина, потом — пропасть.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. Голос сел, стал хриплым, чужим.
— Потому что ты имеешь право знать, — ответила Чэвон. — И потому что я устала врать. Я думала, что хочу мести. Но я не хочу. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.
Она встала, положила на стол деньги за чай.
— Я не прошу тебя прощать его, — сказала она. — Я просто прошу… не ненавидеть его. Он не плохой. Он просто запутался.
Она ушла. Конхо остался сидеть, глядя на остывшую чашку.
Он сидел в кафе ещё долго. Мимо проходили люди, кто-то заказывал кофе, кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то неважном. А он смотрел в одну точку на стене и переваривал то, что услышал. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, слов. Он пытался собрать их в одну картину, но она распадалась на куски, как пазл, в котором не хватает половины деталей.
«Всё это время, — думал он. — Каждая улыбка, каждое слово, каждый взгляд — всё это было ложью».
Он вспомнил, как Сонхён пришёл к нему в школу. Как стоял у ворот с этим своим невозмутимым лицом, с руками в карманах куртки, и говорил ровным голосом: «У меня есть проект по литературе. Нужны иллюстрации». Как будто это было самое обычное дело в мире. Как будто он не замышлял ничего, кроме безобидного сотрудничества.
Он вспомнил, как Сонхён пил ванильный кофе, хотя говорил, что не любит сладкое. Как морщился от первого глотка, а потом допивал до конца. Как поправил его куртку — тогда, в библиотеке, в первый раз. Как поставил напоминание в телефоне, чтобы он не забывал о встречах.
«Ты — первый человек, с которым мне не хочется притворяться», — сказал он тогда Сонхёну.
А Сонхён притворялся. Все это время. Каждый день. Каждый раз, когда смотрел ему в глаза.
Конхо сжал кулаки. Ногти впились в ладони до боли.
«Я открыл ему душу, — думал он. — Рассказал про отчима. Про маму. Про свои страхи. Позволил себе быть слабым рядом с ним. А он… он просто ждал, когда сможет ударить».
Он вспомнил, как они стояли на крыше. Как Сонхён сказал: «Мне нравится, как ты рисуешь». Как смотрел на звёзды и говорил, что никогда не смотрел на них раньше. Как потом, в общежитии, обнял его в ответ и не отпускал. Как его руки дрожали — тогда, в первый раз, когда Конхо уткнулся лицом в его плечо.
«Это было настоящим? — спросил он себя. — Или он просто играл роль? Просто делал то, что должен был, чтобы я поверил?»
Ответа не было. И от этого становилось только больнее.
— Почему, — прошептал он в пустоту. — Почему ты не сказал мне правду? Почему позволил мне верить? Почему не ударил сразу, зачем тебе было всё это? Зачем ты пил мой кофе, смотрел на мои рисунки, трогал мои руки?
Никто не ответил.
Конхо встал, положил на стол деньги за свой чай — Чэвон оставила только за свой, — и вышел на улицу.
Дождь моросил, мелкий и противный. Он не раскрывал зонт — пусть. Холод помогал не чувствовать того, что творилось внутри. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал.
Он шёл медленно, не торопясь. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, слов. Он пытался собрать их в одну картину, но она распадалась на куски.
«Он хотел отомстить, — думал Конхо. — Он хотел сделать мне больно. Так же, как я сделал больно его сестре».
И в этом была своя правда. Своя справедливость. Конхо знал, что заслужил. Он знал, что поступил как последний мудак с Чэвон. Что не подумал о её чувствах. Что просто взял и ушёл, когда стало страшно. Когда она начала говорить о будущем, о чувствах, о том, как ей хорошо с ним.
«Но я не хотел делать ей больно, — думал он. — Я просто испугался. Испугался, что не смогу ответить тем же. Что она полюбит меня, а я не смогу полюбить её. И я сбежал. Как всегда. Как везде».
Он остановился, глядя на своё отражение в витрине магазина. Мокрый, растрёпанный, с красными глазами. Похожий на бомжа.
«А он не сбежал, — подумал Конхо. — Он остался. Он врал мне в лицо, но он остался. И это… это хуже,
чем убежать. Потому что убежать — это трусость. А врать — это предательство».
Он пошёл дальше. К библиотеке. К месту, где всё началось. Где он впервые поверил, что Сонхёну не всё равно.
---
В пять часов Конхо пришёл в библиотеку.
Он толкнул дверь, и внутри всё замерло — не буквально, конечно, но ему показалось, что время остановилось. Библиотека была почти пуста: только старушка за дальним столиком, которая дремала над книгой, и библиотекарь за стойкой, что-то печатающая на компьютере. И Сонхён.
Сонхён сидел за их обычным столиком у окна. Перед ним ноутбук, стакан кофе — чёрный, без сахара. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая скулы, резкую линию челюсти, тени под глазами. Он выглядел уставшим. Измождённым.
Увидев Конхо, он поднял голову, и на его лице мелькнуло удивление. А потом — что-то похожее на облегчение.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Да, — ответил Конхо, садясь напротив. — Пришёл.
Он не доставал карандаши. Не открывал рюкзак. Просто смотрел на Сонхёна — долго, в упор, как смотрят на человека, которого видят в последний раз. В его взгляде не было злости. Была усталость. Боль. И ещё что-то, чему Сонхён не мог дать имя.
— Ты правда хотел мне отомстить?— сказал Конхо. Голос ровный, без интонации. Мёртвый. — За Чэвон. Ты сблизился со мной, чтобы потом сделать больно. Это всё правда?
Сонхён замер. Лицо побелело так, что стали видны голубые прожилки под кожей.
— Откуда ты…
— Не важно. — Конхо покачал головой. — Ответь. Правда или нет?
Сонхён смотрел на него. Лгать не хотелось. Говорить правду — страшно. Но врать больше не было сил. Он устал. Устал притворяться. Устал носить эту маску.
— Да, — сказал он. — Сначала. Да.
Конхо кивнул. Медленно, будто ожидал этого.
— Сначала, — повторил он. — А потом?
Сонхён провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.
— Потом я не знал, зачем я это делаю, — сказал он. — Я перестал понимать, где заканчивается месть и начинается… что-то другое.
— Что-то другое? — Конхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты про чувства? Ты хочешь сказать, что у тебя появились ко мне чувства?
— Я не знаю, — честно ответил Сонхён. — Я никогда не умел их называть.
Конхо долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Разочарование? Надежда? Он сам не знал.
— Ты знаешь, что самое обидное? — сказал Конхо. — Я бы, наверное, понял, если бы ты ударил меня сразу. Если бы пришёл и сказал: «Ты сделал больно моей сестре, сейчас получишь». Я бы даже уважал тебя за это. Но ты не ударил. Ты пришёл с улыбкой. С проектом. С кофе. Ты заставил меня поверить, что я тебе интересен. Что я тебе нужен. Что я не один.
Голос его дрогнул.
— А я ведь правда поверил, — продолжал он. — Я поверил тебе. Потому что ты был другим. Ты не смеялся над моими рисунками. Ты не говорил, что я слишком громкий. Ты просто… был рядом. И я подумал: «Может, наконец-то? Может, этот — настоящий?»
Он замолчал. В библиотеке было тихо — только шуршание страниц и тиканье настенных часов.
— А ты оказался таким же, — сказал Конхо. — Ты использовал меня. Как вещь. Как инструмент. «Ан Конхо, нарисуй мне иллюстрации, а заодно влюбись в меня, чтобы потом я мог сделать тебе больно». Красивый план, Ом Сонхён. Очень красивый.
— Это не так, — сказал Сонхён.
— А как? — Конхо подался вперёд. — Объясни мне, как. Потому что я видимо тупой. Раз не понимаю, как можно смотреть человеку в глаза, обнимать его, пить с ним кофе, говорить «ты мне небезразличен» — и при этом думать о том, как сделать ему больно.
— Я не думал об этом.
— А о чём ты думал? — Конхо повысил голос. — О чём ты думал, когда я лежал на твоей кровати и рассказывал про отчима? О чём ты думал, когда я плакал у тебя на плече? О чём ты думал, когда я рисовал твой портрет и дарил тебе?
Сонхён молчал. Потому что не знал, что ответить.
— Ты не помнишь, — сказал Конхо. — Потому что тебе было всё равно. Ты просто плыл по течению. Ждал, когда всё само рассосётся. А я ждал. Ждал, что ты скажешь правду. Что ты признаешься. Но ты не сказал. Ты молчал. Ты продолжал врать.
Он встал. Стул скрипнул по полу.
— Я не врал тебе про свои чувства, — сказал Сонхён, тоже вставая.
— А про что ты врал? Про то, зачем ты здесь? Про то, почему ты пьёшь тот кофе, которое я тебе приносил, хотя терпеть не можешь сладкое? Про то, почему ты смотрел на мои рисунки и говорил «хорошо»? — Конхо шагнул к нему. — Всё это было ложью, Сонхён. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение.
— Нет, — сказал Сонхён. — Рисунки — нет. Я правда считаю, что ты талантлив. И кофе… я привык. Мне понравилось.
— Тебе понравился кофе? — Конхо засмеялся — горько, надрывно. — А я тебе понравился? Или я просто приложение к кофе и рисункам?
— Ты мне нравишься, — сказал Сонхён. — По-настоящему.
Конхо замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — надежда? Боль? Он не знал. Он смотрел на Сонхёна, пытаясь разглядеть правду в его глазах. Но глаза Сонхёна были тёмными и непроницаемыми.
— Ты врёшь, — сказал Конхо тихо. — Ты сам не знаешь, нравлюсь я тебе или нет. Ты запутался. Ты сам сказал.
— Я знаю, что не хочу делать тебе больно.
— Этого мало. — Конхо покачал головой. — Мало просто не хотеть делать больно. Надо хотеть быть рядом. Надо выбирать человека. Каждый день. Не потому, что тебе жалко. Не потому, что тебе удобно. А потому, что без него ты не можешь.
Сонхён молчал. Потому что он не знал, может ли он без Конхо. Он никогда не проверял. Он всегда был один, и ему было хорошо. Но теперь, когда он представил, что Конхо исчезнет — что не будет больше встреч, не будет рисунков, не будет его голоса, его смеха, его тёплого плеча под зонтом — внутри стало пусто. Страшно пусто.
— Я не могу без тебя, — сказал он. Голос сорвался.
Конхо смотрел на него. Долго. Внимательно.
— Ты говоришь это сейчас, — сказал он. — А завтра ты проснёшься и поймёшь, что это была ложь. Что ты просто испугался потерять то, к чему привык. Не меня. А привычку.
— Это не привычка, — сказал Сонхён.
— А что?
— Я не знаю. Я не умею это называть.
Конхо шагнул к нему. Они стояли лицом к лицу — близко, слишком близко. Сонхён чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое.
— Ты не умеешь это называть, — повторил Конхо. — Ты ничего не умеешь, Сонхён. Ты не умеешь говорить о чувствах. Ты не умеешь быть честным. Ты не умеешь любить. Ты просто существуешь. Сухой, правильный, идеальный. И ты думаешь, что это нормально. Но это не нормально. Это больно. Мне больно.
— Мне тоже больно, — сказал Сонхён.
— Тебе? — Конхо усмехнулся. — Тебе больно, потому что твой план не сработал? Потому что я не разбился вдребезги, а стою перед тобой и требую ответов?
— Нет. Мне больно, потому что я сделал тебе больно.
— О, какая чувствительность, — Конхо скривился. — Ты сделал мне больно, и тебе от этого больно. Замечательно. Мы квиты.
— Это не игра, — сказал Сонхён. — Не надо превращать это в игру.
— А во что это превращать? — Конхо повысил голос. — Во что, Сонхён? В романтическую комедию, где в конце все обнимаются и прощают друг друга? В драму, где ты падаешь на колени и умоляешь о прощении? В чём?
— Это была не комедия, — сказал Сонхён.
— А что это было? Драма? Трагедия? Фарс? — Спросил он. — Ты знаешь, что самое страшное? Я бы простил тебе месть. Правда. Я понимаю, почему ты хотел сделать мне больно. Но ты не просто хотел отомстить. Ты врал. Ты смотрел мне в глаза и врал. Ты позволял мне думать, что я тебе небезразличен, что я что-то значу, что я не один. А на самом деле я был просто мишенью. Целью в твоей дурацкой игре.
Сонхён смотрел на него. Внутри всё дрожало — от напряжения, от страха, от чего-то ещё, чему он не давал имени.
— Я не прошу прощать меня, — сказал Сонхён. — Я знаю, что просить прощения бесполезно. Я просто хочу, чтобы ты знал. То, что я чувствовал к тебе в конце — это не было ложью. Я не врал тебе, когда говорил, что ты мне небезразличен.
Конхо смотрел на него. Глаза его блестели — слёзы, которые он сдерживал, наконец прорвались и покатились по щекам.
— Ты не имеешь права говорить мне, что было правдой, а что нет, — сказал он. — Потому что ты сам не знаешь. Ты сам сказал — ты запутался. А я не запутался. Я знал, что чувствую. С первого дня, как ты пришёл ко мне в школу. Я знал, что ты для меня важен. Я знал, что хочу быть рядом. Я знал, что ты — первый человек, с которым мне не страшно молчать. С которым я могу быть собой. С которым я могу плакать и не бояться, что надо мной будут смеяться.
— А ты врал, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты врал каждый день. Ты смотрел на меня, слушал меня, позволял мне обнимать тебя — и всё это время ты думал о том, как сделаешь мне больно. Как ты мог? Как ты, блядь, мог?
Он стоял напротив, сжав кулаки. Внутри всё кипело — обида, злость, боль. И вдруг, без всякой мысли, без решения, он замахнулся и ударил.
Не сильно — скорее отчаянно. Кулак скользнул по скуле, содрав кожу. Сонхён пошатнулся, схватился за край стола.
Кровь выступила мгновенно — тонкая струйка потекла по щеке к подбородку.
Конхо повернулся и вышел. Дверь закрылась глухим стуком.
Сонхён поднял руку, коснулся щеки. Пальцы окрасились в красное.
Он сел на стул, уставился на разлитый кофе, который растекался по деревянной столешнице тёмной лужей. Внутри было пусто. Холодно. Как в могиле.
Он просидел в библиотеке до самого закрытия. Библиотекарь подошла, вежливо сказала, что пора. Сонхён кивнул, закрыл ноутбук, вышел.
На улице моросил дождь. Он раскрыл зонт — чёрный, скучный — и пошёл к метро.
На полпути он остановился. Достал телефон. Открыл чат с Конхо.
Написал: «Мне жаль. Не потому что я боюсь последствий. А потому что я сделал тебе больно. Это хуже всего».
Отправил.
Ответа не было.
---
Прошла неделя. Конхо не выходил на связь.
Сонхён закончил проект один. Получил высший балл. Конхо — тоже, потому что рисунки были великолепны.
Он знал, что Конхо получил свою оценку от учителя. Они больше не должны были встречаться.
Но он не мог забыть.
Каждый вечер он смотрел на портрет, висящий над столом. Каждую ночь он прокручивал в голове их разговор в библиотеке — каждое слово, каждый взгляд, каждую слезу.
Он написал ещё раз, через неделю: «Я сижу в своей комнате. На стене висят твои рисунки. Портрет, который ты мне подарил. И открытка с полярной звездой. Я смотрю на них и не могу поверить, что я все это разрушил. Своим руками. Своей глупостью. Своей местью, которая оказалась мне не нужна. Ты был прав: я не знаю чего хочу. Но я знаю, что хочу видеть тебя рядом. Не как мишень. Не как цель. А как... как единственного человека, рядом с которым я переставал бояться. Если ты когда нибудь прочитаешь это – знай. Я не заслуживаю второго шанса. Но я буду ждать. Даже если ты не придёшь. Даже если ты никогда не ответишь. Я буду ждать. Потому что ты – единственное, что имело значение. Прости».
Конхо прочитал. Не ответил.
Сонхён убрал телефон и сел за стол. На стене, над ноутбуком, висели два рисунка — портрет, который Конхо подарил ему, и открытка с Полярной звездой.
Он смотрел на них и думал о том, что, возможно, потерял Конхо навсегда. И что заслужил это.
Но внутри теплилась маленькая, глупая надежда — что однажды Конхо ответит. Или позвонит. Или просто появится на пороге, как появлялся раньше — без предупреждения, с рюкзаком за спиной и пакетом печенья.
«Только не смей влюбляться», — сказал он себе тогда, в самом начале.
Но было уже поздно. Он влюбился. И теперь платил за это.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!