Вернутся к фанфику

Часть 6

15 апреля 2026, 18:57
После той пятницы, когда дверь библиотеки закрылась за спиной Конхо с глухим, неумолимым стуком, время для Сонхёна потеряло свою форму. Оно перестало быть линейным — не делилось на утра, дни и вечера, не отмечалось будильниками и расписанием пар. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, которая текла медленно, как смола, и застревала в лёгких, мешая дышать. Сонхён не мог сказать, сколько прошло дней — два, десять, двадцать. Он смотрел на календарь на стене, но цифры ничего не значили. Они были просто чёрточками на белой бумаге. Джунхён вставал по утрам, гремел тумбочкой, ругался на будильник, который он вечно забывал выключить. Его шаги — быстрые, деловитые — проходили по комнате, иногда задевая край кровати Сонхёна. Джунхён что-то говорил — про погоду, про учёбу, про то, что в столовой дают рисовые шарики с начинкой, а не просто рис, как в прошлый раз. Сонхён слышал звуки, но не вслушивался в смысл. Голос Джунхёна был как радио, которое играет фоном — ты знаешь, что оно включено, но не можешь различить ни одной мелодии. Когда дверь закрывалась и шаги затихали в коридоре, Сонхён оставался один. Лежал на спине, глядя в потолок. В комнате было холодно — батареи грели едва-едва, и по утрам из щелей в окне тянуло сыростью. Он чувствовал этот холод кожей, но не двигался. Зачем? Тепло не изменит того, что внутри. Внутри было холоднее, чем на улице. Он вставал, когда солнце начинало резать глаза — не потому что хотел, а потому что не мог больше лежать. Механически чистил зубы, смотрел в зеркало. Из отражения на него глядел чужой человек — бледный, с провалившимися щеками, с синими тенями под глазами, которые стали такими глубокими, будто кто-то нарисовал их углём. Сонхён не узнавал себя. Он провёл пальцами по лицу — кожа была сухой, шершавой. Он перестал пользоваться кремом. Перестал следить за собой. Зачем? Ему не перед кем было выглядеть хорошо. Он садился за стол, открывал ноутбук. Экран загорался, показывая рабочий стол — чистый, без единого лишнего значка. Сонхён смотрел на него несколько минут, потом закрывал крышку. Открывал снова. Закрывал. Иногда он открывал браузер, заходил на страницу с новостями, читал заголовки, но через строчку забывал, о чём прочитал. Слова распадались на буквы, буквы — на чёрточки. Джунхён оставлял на тумбочке еду. Сначала Сонхён не трогал её — она стояла, остывала, покрывалась плёнкой. Потом Джунхён начал оставлять записки. «Съешь, иначе я скажу твоей маме». «Я купил твой любимый йогурт, но если ты не съешь, я съем сам, и тебе ничего не достанется». «Ты выглядишь как зомби из дорамы, которую мы смотрели. Только зомби хотя бы двигались». Сонхён читал эти записки, и где-то глубоко, на самом дне пустоты, шевелилось что-то тёплое. Джунхён был дураком, но дураком, который заботился. Он начинал есть — не потому что хотел, а потому что не хотел, чтобы Джунхён волновался. Еда не имела вкуса. Йогурт казался водой, хлеб — ватой. Но он жевал, глотал, запивал водой из-под крана, и его желудок переваривал это, не подавая сигналов голода или насыщения. Портрет, который Конхо подарил ему, лежал в ящике стола. Сонхён убрал его на второй день после ссоры — не потому что хотел забыть, а потому что не мог смотреть. Каждый раз, когда взгляд падал на этот рисунок, внутри начинало болеть. Не физически — нет, физическая боль была бы легче. Болело там, где раньше были чувства. Там, где теперь зияла чёрная дыра. Он открывал ящик по ночам. Включал настольную лампу — тусклый жёлтый свет, который не будил Джунхёна. Доставал портрет, клал на стол. Водил пальцем по стеклу — там, где нарисованная тень ложилась под скулу, где край губы чуть приподнят в полуулыбке. Эта улыбка была его, но он не помнил, когда так улыбался в последний раз. Казалось, что тот Сонхён, которого нарисовал Конхо, умер. Осталась только оболочка. Он смотрел на рисунок долго — иногда час, иногда больше. Потом снова убирал в ящик, выключал лампу, ложился на спину. В темноте было легче. В темноте не видно было пустоты. Сообщения, которые он отправлял Конхо в первую неделю, повисли в чате без ответа. Сонхён перечитывал их иногда — не все подряд, а последние, те, что писал уже после того, как разбитая губа зажила. Короткие, отчаянные, сбивчивые. Они казались ему чужими, будто писал кто-то другой — более слабый, более открытый, более живой. Тот Сонхён, который появился всего на несколько недель, а потом исчез, оставив после себя только стыд и пустоту. Через две недели после ссоры, в субботу, к нему приехала Чэвон. Она не предупреждала — просто появилась на пороге в середине дня, когда Джунхён ушёл на обед, а Сонхён сидел за столом и смотрел в стену. Он услышал шаги в коридоре — быстрые, уверенные, не такие, как у других жильцов. Чэвон всегда ходила так, будто опаздывала на поезд, даже когда никуда не спешила. Дверь открылась без стука. Чэвон вошла, остановилась, огляделась. На ней была тёмно-синяя куртка, которую Сонхён подарил ей на прошлый день рождения, и джинсы с потёртостями на коленях. Волосы она собрала в небрежный пучок — несколько прядей выбились и падали на лицо. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, в уголках губ застыла складка, которой раньше не было. Она скинула рюкзак на пол, села на стул, сложила руки на коленях. Несколько секунд молчала, разглядывая брата. — Ты выглядишь дерьмово, — сказала она наконец. В её голосе не было злости. Была констатация факта — сухая, как осенний лист. — Спасибо, — ответил Сонхён. Голос сел, стал хриплым — он почти не разговаривал последние дни, и связки отвыкли от звука. — Не за что. Это не комплимент. Она помолчала, разглядывая его. Под глазами — синие тени, щёки впали, губы потрескались, делая его старше, чужим. Чэвон смотрела и, кажется, не узнавала. — Ты вообще ешь? — спросила она. — Иногда. — Когда «иногда»? — Когда Джунхён заставляет. Чэвон вздохнула. Провела рукой по волосам — жест, который Сонхён помнил с детства. Она всегда так делала, когда злилась, но не хотела кричать. Или когда не знала, что сказать. — Я не за тем пришла, чтобы читать тебе нотации, — сказала она. — Я пришла, потому что хочу понять. Что с тобой происходит? Ты был собранным. Всегда. Даже когда мама с папой разводились, даже когда я плакала из-за того парня в десятом классе, даже когда у тебя самого были проблемы — ты держался. А теперь… я смотрю на тебя и не узнаю. Сонхён молчал. Он не знал, с чего начать. И нужно ли вообще начинать. Чэвон всегда была той, кто требовал объяснений, но сейчас в её глазах не было требования. Было что-то другое — растерянность, смешанная с усталостью. — Это из-за него? — спросила Чэвон. — Из-за Конхо? — Да, — сказал Сонхён. — Из-за него. Чэвон кивнула, будто ожидала этого ответа. В её взгляде не было той злости, что в прошлую их встречу. Скорее усталость. И боль — но не острая, а притупившаяся, как старая рана, которая ноет к погоде. — Я думала, мне станет легче, когда вы поссоритесь, — сказала она. — Думала, что ты вернёшься ко мне. Ко мне, а не к нему. Что мы снова будем, как раньше. Ты — мой брат, я — твоя сестра, и никакой Конхо между нами. Она замолчала, глядя в окно. За стеклом моросил дождь — мелкий, противный, тот самый, который не прекращался уже несколько дней. Серая пелена затянула небо, и казалось, что весь мир стал монохромным — ни красок, ни теней, только оттенки серого. — Мы и так были как раньше, — сказал Сонхён. — Ты просто не замечала. — Нет, не были. Ты изменился. Ты стал смотреть на него так, как никогда не смотрел на меня. Ты стал… мягче, что ли. И эта мягкость была не для меня. Она говорила тихо, без надрыва. Слова падали медленно, как капли дождя на стекло. — Я ревновала, — сказала она. — По-дурацки, по-детски. Я думала, что если он исчезнет, ты снова станешь только моим. Но ты не стал. Ты стал ничьим. Сонхён поднял голову. Впервые за этот разговор он посмотрел на сестру в упор. — Ты хотела, чтобы я ему отомстил, — сказал он. — Я попытался. И провалился. Потому что он оказался не тем, кого я ненавидел. — А кем он оказался? Сонхён долго молчал, подбирая слова. Как объяснить то, что он сам до конца не понимал? Как рассказать о человеке, который одним своим существованием перевернул всё, во что он верил? — Человеком, — сказал он наконец. — Просто человеком. С болью, страхами, с этой его дурацкой потребностью быть нужным. Я не ожидал, что он будет таким. Я ожидал увидеть монстра. А увидел того, кто боится одиночества так же сильно, как я боялся его когда-то. Чэвон слушала, не перебивая. Её пальцы теребили край рукава — нервный жест, который Сонхён тоже помнил с детства. — Я смотрел на него и не мог сделать то, что задумал, — продолжал Сонхён. — Потому что он доверял мне. Он открывался, рассказывал о том, о чём не рассказывал никому. Он рисовал меня. Он… он был настоящим. А я притворялся. — А потом перестал притворяться? — спросила Чэвон. — Я не знаю. Может быть. Я запутался. Я забыл, зачем всё это начал. Я просто… хотел быть рядом. Без плана. Без цели. Просто быть. Чэвон долго молчала. Потом встала, подошла к окну, встала рядом с братом. Дождь всё моросил, и на стекле собирались капли — они медленно ползли вниз, оставляя за собой мокрые следы. — Знаешь, — сказала она. — Я до сих пор злюсь на него. За то, что он сделал. За то, что сказал «не ищу ничего серьёзного», будто я была какой-то вещью, которую можно взять на прокат и вернуть, когда надоест. Я не могу это забыть. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. — Я не прошу тебя прощать его, — сказал Сонхён. — Я знаю. Ты вообще никого ни о чём не просишь. Это твоя проблема. Она повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы — не те, которые проливают, когда больно, а те, которые выступают от усталости и бессилия. — Но я не хочу, чтобы ты страдал, — сказала она. — Даже если я пока не готова принять, что ты… что он тебе важен. Даже если внутри меня всё ещё живёт та девчонка, которая плакала в подушку и ненавидела его за каждую слезу. Я не хочу, чтобы ты был один. — Я не один. У меня есть ты. — Я не про это. Я про то, что ты заперся в своей комнате и перестал жить. Ты не выходишь, не ешь, не спишь. Ты стал тенью. А тень не может быть счастливой. Сонхён опустил голову. Она была права. Как всегда. — Он мне важен, — сказал он. — Я не знаю, любовь это или что-то ещё. Но без него внутри пусто. Совсем. Чэвон смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула. — Тогда иди к нему, — сказала она. — Не сиди здесь. Не жди, пока он сам придёт. Иди. — Я не могу. Он не захочет меня видеть. — Откуда ты знаешь? Ты пробовал? Сонхён промолчал. Он не пробовал. Он писал сообщения, но не приходил. Боялся. Боялся увидеть в глазах Конхо ту же боль, что видела Чэвон в его собственных. Боялся, что если они встретятся, он не выдержит и разобьётся окончательно. Или, что хуже, — что Конхо посмотрит на него с равнодушием, и тогда уже не останется ничего, даже надежды. — Ты всегда был трусом, — сказала Чэвон. — Только прятал это за холодностью. А теперь холодность ушла, и остался просто трус. — Спасибо за поддержку, — сказал Сонхён. — Не за что. Я не умею поддерживать так, как ты хочешь. Я умею только говорить правду. Она взяла рюкзак, направилась к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь. — Сонхён-а, — сказала она. — Что? — Если он для тебя правда важен — не сдавайся. Даже если он злится. Даже если он ненавидит. Просто будь рядом. Не навязчиво. Не громко. Просто… будь. Чтобы он знал, что ты есть. Она вышла. Дверь закрылась тихо — без хлопка, без звона стёкол. Сонхён остался сидеть, глядя на закрытую дверь. «Будь рядом», — сказала Чэвон. Но как быть рядом, если тебя оттолкнули? Как быть рядом, если каждый шаг кажется вторжением? Как быть рядом, когда единственное, что ты умеешь, — это молчать и ждать? Он не знал. Но внутри, в той пустоте, где не осталось ничего, вдруг шевельнулось что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда. Так, намёк. --- Конхо перестал рисовать. Это случилось не в один день — постепенно, незаметно, как река, которая мелеет и превращается в ручей, а потом и ручей пересыхает. Сначала он просто рисовал меньше — не каждый вечер, а через один. Потом раз в три дня. Потом раз в неделю. А потом карандаши остались лежать в стакане на столе, нетронутые, пыльные. Он смотрел на них иногда — когда проходил мимо, когда случайно задевал взглядом. И не чувствовал ничего. Ни желания взять в руки, ни страха, что не получится. Просто пустота. Такая же, как во всём остальном. Дома всё было как обычно: отчим приходил пьяный, мама плакала, стены дрожали от криков. Конхо затыкал уши наушниками, но музыка не помогала — раньше он рисовал, чтобы заглушить шум внутри. Теперь нечем было заглушать. Голоса в голове стали громче, назойливее. Они повторяли одно и то же: «Ты никому не нужен. Ты всегда был никому не нужен. Ты просто игрушка, которую используют и выбрасывают». Конхо перестал выходить из комнаты по вечерам. Сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене — туда, где раньше висели его рисунки. Он снял их на второй день после того разговора в библиотеке. Сложил в папку, убрал в шкаф. Не хотел, чтобы они напоминали ему о том, что он потерял. Но пустая стена напоминала ещё больше. Друзья звонили. Хёнджу — несколько раз, потом перестал. Конхо не отвечал. Ему нечего было сказать. Что он мог сказать? «Я влюбился в человека, который использовал меня, и теперь не могу забыть его даже после того, как он разбил мне сердце»? Это звучало жалко. Даже для него. Он лежал на кровати, смотрел в потолок. На потолке была трещина — длинная, изогнутая, похожая на молнию. Конхо изучал её часами. Смотрел, как свет от уличного фонаря падает на неё, как тени ползут по белой поверхности. Иногда ему казалось, что трещина становится больше. Или он просто сходит с ума. Однажды ночью, когда отчим уснул и в доме наконец стало тихо, Конхо сел за стол. Долго смотрел на чистый лист бумаги. Белый, нетронутый, пустой. Как он сам. Как его жизнь. Он взял карандаш — самый мягкий, который оставлял глубокие, жирные линии. Пальцы помнили, как держать инструмент, но движения были неуверенными, дрожащими. Он сделал первый штрих — не глядя, на автомате. Второй. Третий. Через десять минут он смотрел на рисунок. Это был профиль Сонхёна — та самая линия скулы, которую он вырисовывал так тщательно в том портрете, что подарил. Те же тени под глазами, тот же изгиб губ. Но в этом рисунке было что-то другое — боль, отчаяние, что-то надломленное. Конхо смотрел и не мог отвести взгляд. «Почему, — думал он. — Почему я не могу тебя забыть?» Злость поднялась изнутри — горячая, тяжёлая, как лава. Злость на себя. На него. На то, что он сделал. На то, что не может отпустить. Он схватил лист, разорвал пополам. Потом на мелкие куски. Клочки бумаги упали на пол, как снег — белые, бесшумные. Конхо сидел, глядя на них. Дышал тяжело, часто. В груди колотилось сердце — так сильно, что он чувствовал удары в висках. Потом он встал. Опустился на колени. Начал собирать клочки — аккуратно, один за другим. Разложил их на столе. Начал склеивать — полоска за полоской, край к краю. Пальцы дрожали, скотч не слушался, но он продолжал. Он не мог оставить рисунок разорванным. Не мог. Когда рисунок был восстановлен — весь в шрамах, склеенный, но узнаваемый, — Конхо долго смотрел на него. Провёл пальцем по линиям, которые сам же и нарисовал. Почувствовал шершавость скотча под подушечками. «Я не могу тебя забыть, — подумал он. — И это хуже всего». Он положил рисунок в ящик стола. Туда же, где лежали другие рисунки — те, что он не отдал. Двое под зонтом. Крыша и звёзды. Сонхён спящий. --- Они встретились через три недели после ссоры. Случайно. Как будто кто-то наверху решил поиздеваться. Сонхён шёл из аптеки — у Джунхёна разболелась голова, и он попросил купить таблетки. Обычный день, обычный маршрут. Он вышел из аптеки, сунул пакет в карман куртки, поднял воротник — ветер был холодным, пронизывающим. Небо затянуло серыми тучами, и в воздухе пахло снегом, хотя до зимы было ещё далеко. Он переходил дорогу на зелёный свет, когда поток людей на другой стороне замедлился, и он увидел его. Конхо стоял в нескольких метрах, тоже на переходе, с другой стороны. В чёрной куртке, с рюкзаком за спиной, с этими вечно взъерошенными волосами, которые ветер трепал, как сухую траву. Он смотрел прямо на Сонхёна. Время остановилось. Сонхён слышал, как бьётся его сердце — гулко, тяжело, как колокол на старой церкви. Он видел, как машины застыли на светофоре, как капли дождя зависли в воздухе, как лица прохожих стали размытыми пятнами. Был только он — Конхо — и расстояние между ними, которое можно было измерить в шагах, но не в словах. Конхо не двинулся. Сонхён не двинулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Сонхён видел, как изменилось лицо Конхо — осунулось, стало старше. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Губы сжались в тонкую линию. Он выглядел уставшим. Потерянным. Таким же потерянным, как чувствовал себя сам Сонхён. «Сделай шаг, — кричало внутри. — Сделай хоть что-нибудь. Скажи что-нибудь. Просто открой рот». Но Сонхён не мог. Потому что боялся. Боялся, что если подойдёт, Конхо отшатнётся. Или ударит. Или скажет что-то, после чего всё станет ещё хуже. Или, что страшнее, ничего не скажет — просто пройдёт мимо, как мимо пустого места. Конхо отвернулся первым. Медленно, будто ему было больно отводить взгляд. Пересёк дорогу, прошёл мимо, не взглянув. Растворился в толпе. Сонхён стоял на переходе, пока не загорелся красный. Кто-то толкнул его плечом, кто-то выругался. Он не слышал. Он смотрел в ту сторону, где исчез Конхо, и чувствовал, как внутри разрывается что-то, что он пытался склеить все эти недели. В тот же вечер дома у Конхо всё пошло по кругу. Отчим вернулся пьянее обычного. Конхо услышал его шаги ещё на лестничной клетке — тяжёлые, неровные, с остановками. Он замер, прислушиваясь. Мать тоже замерла — он видел, как её плечи напряглись, как она опустила руки, перестав мыть посуду. Дверь открылась с грохотом. Отчим ввалился в прихожую, шатаясь. От него пахло перегаром и мокрой кожей — он промок под дождём, но не заметил или не захотел заметить. — Есть что? — спросил он, не здороваясь. — Суп на плите, — тихо сказала мать. — Суп? — Отчим усмехнулся. — Я хочу мяса. Где мясо? — Мы не покупали. Денег нет. — Денег нет? — Он шагнул к ней. — А где деньги? Ты опять их на свои таблетки потратила? На бесполезные таблетки, которые не помогают? — Я не покупала таблетки. Я купила продукты. — Какие продукты? Этот доширак, который ты называешь едой? Конхо сжал кулаки, но остался сидеть в своей комнате. Не выходи. Не вмешивайся. Это было правилом, которое он выучил за годы: не вмешивайся, станет только хуже. Но отчим не успокаивался. Он кричал громче, мать отвечала тише. Потом послышался звук удара — глухой, влажный. Конхо вскочил. Когда он выбежал в коридор, мать стояла, прижав руку к щеке. Глаза её были мокрыми, но она молчала. — Не трогай её, — сказал Конхо. Отчим обернулся. Глаза его были мутными, красными — он ничего не соображал. — Что ты сказал? — Я сказал, не трогай маму. Удар пришёлся в скулу — тяжёлый, со всего размаха. Конхо пошатнулся, но устоял. Вкус крови во рту — знакомый, солоноватый. Он поднял р уку, коснулся губы — пальцы окрасились в красное. Отчим и ушёл в спальню, хлопнув дверью. Мать заплакала — тихо, безнадёжно, прижимая ладони к лицу. Конхо стоял, сжимая кулаки, и смотрел в пол. Внутри всё кипело — от бессилия, от злости, от страха. «Сколько ещё? — думал он. — Сколько это будет продолжаться?» Он вышел в коридор, надел куртку. Мать спросила: «Ты куда?» Он не ответил. Не мог. Если бы он открыл рот, из него вырвалось бы что-то, о чём он потом пожалел бы. На улице было холодно. Дождь всё моросил — мелкий, противный, тот самый, который не прекращался уже несколько дней. Конхо не раскрывал зонт. Пусть. Холод помогал не чувствовать того, что творилось внутри. Он шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его куда-то. Он думал о том, что больше не может так. Не может возвращаться в этот дом, слушать крики, терпеть удары. Не может сидеть в своей комнате и смотреть на склеенный портрет человека, который его предал. Не может делать вид, что всё нормально, когда внутри всё разорвано в клочья. «А кто у тебя остался? — спросил он себя. — К кому ты можешь пойти?» Друзья? Хёнджу был хорошим другом, но Конхо не хотел грузить его своими проблемами. Не хотел, чтобы кто-то видел его слабость. Не хотел, чтобы Хёнджу смотрел на него с жалостью. Мать? Она сама нуждалась в защите. Она не могла защитить его — он должен был защищать её. И он не справлялся. Никогда не справлялся. Оставался только один человек. Тот, кто сделал больно. Тот, кто врал. Тот, кто заставил его поверить, что он кому-то нужен, а потом разбил эту веру в щепки. «Я не прощаю тебя, — подумал Конхо. — Я не могу тебя простить. Но мне больше некуда идти». Он шёл долго. Через парк, через мост, через спальные районы. Несколько раз останавливался, садился на лавочку, смотрел на пустую улицу. Вставал и шёл дальше. Он знал адрес Сонхёна. Был там один раз — в ту субботу, когда они обнимались в его комнате. Запомнил дорогу, хотя обычно запоминал всё, что видел. Тогда, в той комнате, он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время. Ирония судьбы — единственное место, где ему было спокойно, принадлежало человеку, который использовал его. Общежитие встретило его тусклым светом в коридорах и запахом дешёвого стирального порошка. Конхо поднялся на третий этаж. Прошёл по длинному коридору, мимо одинаковых дверей. Остановился перед нужной. Дверь была закрыта. За ней — тишина. Конхо поднял руку. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от деревянной поверхности. «Постучи, — сказал он себе. — Ты пришёл не для того, чтобы стоять здесь как дурак». Но рука не двигалась. Он вспомнил, как Сонхён смотрел на него на пешеходном переходе. Как в его глазах было что-то — не жалость, не вина, а что-то другое. То, что Конхо не мог прочитать. Боль? Тоску? Отчаяние? Или всё вместе? Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Конхо опустил руку. Сделал шаг назад. Потом ещё один. «Трус, — сказал он себе. — Ты всегда был трусом. Ты сбежал от Чэвон, когда стало страшно. Ты сбежал от Сонхёна, когда узнал правду. Ты сбегаешь от всего, что требует силы. А теперь ты сбегаешь от себя». Он повернулся, чтобы уйти. Но в последний момент — не думая, не анализируя, просто подчиняясь какому-то отчаянному импульсу, который был сильнее страха, — он снова подошёл к двери.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!