Вернутся к фанфику

Часть 7

16 апреля 2026, 14:25
Три удара. Сонхён не сразу понял, что это стук в дверь. Он сидел на кровати, уставившись в стену, и время снова потеряло форму. Джунхён ушёл несколько часов назад — или минут? — и комната погрузилась в ту тягучую, давящую тишину, которая стала его единственным собеседником. Где-то за стеной играла музыка — глухо, сквозь бетон, как воспоминание. Сонхён не вслушивался в мелодию, только чувствовал ритм, который отдавался где-то в груди, смешиваясь с биением собственного сердца. Второй стук — громче, настойчивее. Он поднял голову. Медленно, будто тело не слушалось. Встал. Ноги затекли — он сидел неподвижно несколько часов, и теперь колени ныли, а по спине пробежали мурашки. Пол под ногами был ледяным — он давно перестал носить тапки, не видел смысла. Прошёлся по комнате, не слыша собственных шагов. В горле пересохло, и он сглотнул — трудно, с усилием, будто глотал не слюну, а песок. Открыл дверь. В коридоре, в тусклом свете дежурных ламп, стоял Конхо. Сонхён не поверил своим глазам. Он моргнул — раз, другой. Фигура не исчезла. Конхо был здесь, в нескольких сантиметрах от него — мокрый, осунувшийся, с синяком, который расползался по скуле лиловым пятном. Волосы слиплись от дождя и висели сосульками, на куртке темнели влажные разводы. Под глазами залегли тени — глубокие. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Или несколько недель. Они смотрели друг на друга. Сонхён не дышал. Конхо — тоже. Тишина повисла между ними — не та, что раньше, наполненная смыслом и ожиданием. Другая. Пустая. Как комната, из которой вынесли всю мебель. — Привет, — сказал Конхо. Голос сел, охрип, будто он не разговаривал долгое время. — Я… я не знаю, зачем пришёл. То есть знаю, но не могу объяснить. Просто… я шёл по городу, и ноги сами принесли меня сюда. Сонхён стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк. Он хотел что-то сказать — но слова застряли в горле, превратившись в комок, который не получалось проглотить. Внутри всё дрожало — от напряжения, от неверия, от чего-то ещё, чему он боялся дать имя. — Пустишь? — спросил Конхо. В его голосе не было просьбы. Не было надежды. Была усталая констатация — он здесь, он пришёл. Сонхён отступил в сторону. Конхо вошёл. Остановился посреди комнаты, огляделся. Взгляд упал на стол — пустой, без ноутбука, без книг, только настольная лампа с перегоревшей лампочкой. На кровать — не заправленную, скомканную. На окно — за которым моросил дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя за собой мокрые дорожки. — У тебя ничего не изменилось, — сказал Конхо. — У меня ничего не изменилось, — повторил Сонхён. Голос был чужим — хриплым, будто он не разговаривал несколько дней. Конхо скинул рюкзак на пол. Провёл рукой по лицу — стёр капли дождя. — Можно сесть? — спросил Конхо. — Садись. Конхо сел на стул у стола, откинулся на спинку. Сонхён остался стоять у двери. Тишина снова повисла между ними. Тяжёлая, но без злости. В ней была только усталость — такая глубокая, что, казалось, она проникла в стены, в пол, в потолок, и теперь давила на них обоих. — Он опять, — сказал Сонхён. Не вопросительно. — Ага, — кивнул Конхо. — Опять. Больше он ничего не добавил. Не стал рассказывать подробности. Не жаловался. Просто подтвердил очевидное. Сонхён смотрел на синяк под глазом, на разбитую губу, на то, как ровно и спокойно сидит Конхо — без дрожи, без нервных жестов. Он выглядел как человек, который привык к боли и перестал её замечать. — Зачем ты пришёл? — спросил Сонхён. — Я уже сказал. Шёл по городу. Ноги принесли. — Это не ответ. Конхо поднял голову. Посмотрел на Сонхёна долгим, усталым взглядом. — А какой ответ ты хочешь? — спросил он. — Что я соскучился? Что я думал о тебе? Что я не мог спать, потому что в голове застрял твой голос? Это правда. Но это не объяснение. Я не знаю, почему пришёл. Просто пришёл. Сонхён медленно отлепился от косяка. Сделал шаг — первый за последние минуты. Второй. Подошёл к кровати, сел на край — напротив Конхо, на расстоянии вытянутой руки. — Я не знаю, что сказать, — сказал он. — Я не умею говорить. Ты знаешь. — Знаю, — кивнул Конхо. — Ты никогда не умел. Поэтому я сам говорю. Не привыкать. Он усмехнулся — невесело, но и не горько. Скорее устало. — Ты изменился, — сказал Конхо. — Выглядишь… пустым. — Я и есть пустой, — ответил Сонхён. — Я тоже. Они замолчали. Дождь за окном почти стих, превратившись в едва слышный шелест. В комнате стало тихо — но не давяще. Скорее уютно. Как в помещении, где наконец перестал капать кран. — Он ударил меня, — сказал все таки Конхо. Буднично, без надрыва. — Я заслонил маму. Он не любит, когда я встаю между ними. — Ты в порядке? — спросил Сонхён. — Буду. Сонхён кивнул. Не стал спрашивать подробностей. Не стал предлагать помощь — он знал, что Конхо не примет. По крайней мере, сейчас. — Ты поэтому пришёл? — спросил он. — Потому что не мог оставаться там? — Да, — сказал Конхо. — Не мог. Шёл по городу. Думал. А потом понял, что иду к тебе. Не хотел. Но шёл. — Почему не хотел? Конхо посмотрел на него долгим взглядом. — Потому что я не простил тебя, — сказал он. — Я не забыл. Я не могу. И если я приду, это будет значить, что я… не знаю. Что я слабый. Что мне нужен тот, кто меня предал. — Ты не слабый, — сказал Сонхён. — Я знаю. Но чувствую себя слабым. Он замолчал, уставившись в пол. Пальцы его лежали на коленях неподвижно. — Я не жду, что ты простишь, — сказал Сонхён. — Я знаю, что не заслужил. — Это не вопрос заслуг, — сказал Конхо. — Это вопрос… я не знаю. Доверия. Ты его разрушил. А строить заново — тяжело. Я не знаю, есть ли у меня силы. — Ты не должен строить. Я буду строить. Если ты позволишь. Конхо поднял голову. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Ничего, — сказал Сонхён. — Я не предлагаю. Я просто говорю, что буду здесь. Если ты захочешь прийти — придешь. Если нет — нет. — А если я никогда не захочу? Сонхён молчал несколько секунд. — Тогда я буду здесь один, — сказал он. — Как и раньше. Конхо кивнул. Будто проверял, так ли это. — Ты не умеешь врать, — сказал он. — Сейчас — не умеешь. — Я больше не хочу врать. — Никому? — Никому. Особенно тебе. Конхо долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. — За окном дождь, — сказал он. — Я люблю дождь. Он смывает всё. Жаль, что он не может смыть то, что внутри. Сонхён встал, подошёл к нему. Остановился рядом — не касаясь, но близко. — Ты останешься? — спросил он. — На сегодня. Не надо ничего решать. Просто… останься. Конхо повернул голову. Их лица были близко — Сонхён видел каждую трещинку на его губах, каждую ресницу. — Я останусь, — сказал Конхо. — Но не потому, что простил. А потому, что мне некуда идти. — Я знаю, — сказал Сонхён. — Мне ничего не нужно. Просто будь здесь. Они сели на пол. Прямо на холодный линолеум, прислонившись спинами к кровати. Конхо обхватил колени руками, уставился в одну точку — туда, где тень от уличного фонаря падала на стену. Сонхён сидел рядом — не касаясь, но близко. Чувствовал тепло, которое исходило от Конхо, хотя тот был мокрым и замёрзшим. — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Конхо. — Что угодно. Просто говори. Я хочу слышать твой голос. — О чём? — Не знаю. О школе. О Джунхёне. О том, как ты чуть не сдох от голода. Сонхён усмехнулся — невесело, но и не горько. — Джунхён оставлял мне записки, — сказал он. — «Съешь, иначе я расскажу твоей маме». Он прикалывался, но я знал, что он волнуется. — Хороший у тебя сосед, — сказал Конхо. — Да. Он хороший. — А я? — спросил Конхо. — Я хороший? Сонхён посмотрел на него. В полумраке лицо Конхо казалось чужим — осунувшимся, старше. Но глаза были теми же — живыми. — Ты хороший, — сказал Сонхён. — Ты всегда был хорошим. Я просто не хотел этого видеть. — А теперь хочешь? — Теперь хочу. Конхо кивнул. Прикрыл глаза. — Я, наверное, посплю, — сказал он. — Если ты не против. Я не спал нормально несколько дней. — Спи, — сказал Сонхён. — Я буду здесь. Конхо сполз на пол, положил голову на рюкзак. Свернулся калачиком, как ребёнок. Сонхён снял с кровати одеяло, накрыл его. — Спасибо, — прошептал Конхо, уже проваливаясь в сон. — Не за что, — ответил Сонхён. Он сидел рядом, глядя на спящего Конхо, и чувствовал, как внутри, в той пустоте, где не осталось ничего, вдруг затеплилось что-то маленькое, почти незаметное. Не надежда на прощение. На что-то другое. На то, что, возможно, однажды они смогут быть рядом — не как враги, не как жертва и палач, а просто как два человека, которые прошли через боль и остались живы. Дождь за окном стих окончательно. В комнате стало тихо. Тихо, как в тот вечер, когда Конхо впервые сказал: «С тобой я могу молчать». Теперь они молчали снова. И это молчание было другим — не тёплым, не спокойным. Оно было больным. Но оно было.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!