Глава 31: Материнский гнев

      Аластор всё ещё стоял на коленях, продолжая косплеить коврик и не смея поднять глаз.       Хорошо. А чего ещё он ожидал? Что матушка погладит его по головке и скажет: «О, мой мальчик, ну, убил ты там пару человек, невелика беда»? Ха! Какая наивность.       И, конечно же, мы проигнорируем тот факт, что Аластор вовсе так не думал — совсем наоборот, он прекрасно знал: как только мать увидит, во что превратился её мальчик, тогда...       Впрочем, прямо сейчас Лоретта была весьма снисходительна к Аластору. Просто потому, что в её руках ещё не было полотенца.       Оленю стоило бы молиться, чтобы полотенце никогда не попало ей в руки. Это было настолько абсурдное зрелище, что Винсент, подойдя ближе, замер на секунду, пытаясь осознать увиденное. И одновременно пытаясь не заржать. Пытаясь не последовать примеру Лют, которая едва сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху.       Радиодемон — Оверлорд Ада, гроза эфира, существо, заставляющее трепетать даже самых заматерелых грешников — сейчас напоминал нашкодившего подростка, пойманного за курением в школьном туалете.       Вот только вместо курения тут были каннибализм, садизм, убийства, ложь, манипуляции и много чего ещё. Но мы ведь здесь не для того, чтобы обсуждать послужной список одного из Оверлордов Ада, верно? Верно? Верно.       Плечи радиоведущего были слегка приподняты, улыбка исчезла с лица, а алые глаза смотрели куда-то в сторону, избегая встречи со взглядом матери. Лоретта, напротив, стояла прямо. Её фигура — невысокая, домашняя, обычно такая уютная — сейчас излучала нечто такое, что даже Лют, наблюдавшая из угла, невольно выпрямила спину в тот момент, когда Лоретта посмотрела на неё.       Материнский гнев — страшная сила. И неважно, чья это мать, потому что по загривку получат все... И это в лучшем случае.       Женщина скрестила руки на груди и посмотрела на сына так, как только мать может смотреть на ребёнка, сошедшего с пути истинного. В её взгляде смешались любовь, боль и непоколебимая решимость.       — Аластор, — начала она, и её голос был тихим, но каждое слово прозвенело в тишине комнаты, как удар колокола. В каком-то смысле ей это даже шло. Ну, её молодой версии, потому что в юности её голос был похож на колокольчик. В какой тональности это было сказано — представьте сами. — Я хочу, чтобы ты ответил мне честно. Без твоих фокусов, без твоих радио-штучек, без этих вечных манер. Как сын — матери.       Аластор дёрнул плечом, словно хотел возразить, но промолчал. И правильно. Нет смысла спорить с матерью. Адам, будь он жив — царствие... небесное ему?.. Ну, где бы ни была его душа — полностью бы встал на сторону Лоретты. Потому что, если бы Каин стоял перед ним вот так, он бы съездил ему по кудрявой бестолковой башке.       — Ты убивал? — прямо спросила Лоретта. — Не в бою, не в целях самообороны. Просто... убивал. Даже не здесь. Там? На Земле?       Воцарилась тишина. В этой комнате остались только четверо — мать, сын и два свидетеля, которые не смели громко дышать. На всякий случай... а то и им достанется.       Аластор медленно кивнул.       — Да, — его голос прозвучал необычно. — Я убивал. Многих.       Лоретта закрыла глаза. Её лицо на секунду исказилось, но она взяла себя в руки. Однако рук от лица она не убрала.       — Ты ел? — спросила она ещё тише. — Человеческую плоть?       Аластор не кивнул. Он просто посмотрел на неё — и этого взгляда было достаточно.       Лоретта слегка пошатнулась от осознания. Винсент шагнул вперёд, чтобы поддержать её, но женщина подняла руку, останавливая его. Она справилась сама. Справилась, хоть это и стоило ей видимых усилий.       О, Аластор, Аластор, Аластор. Посмотри, что ты делаешь со своей бедной матерью... Олень ты недоделанный.       — Я растила тебя не для этого, — сказала она, и в её голосе зазвенели горечь и гнев. — Не для этого я учила тебя доброте, милосердию, уважению к ближнему, даже если этот ближний — ужасный человек. Не для этого я учила тебя музыке — чтобы ты научился ценить красоту, а не... не рвать людей на куски.       Аластор молчал. Его Тень, обычно такой активный, теперь застыл на полу, съёжившись в маленький, почти невидимый комок. И, конечно же, как только представилась возможность, он смылся.       Предатель. Совсем как в прошлый раз... — подумал он, сердито глядя на свою Тень.       — Ты помнишь, что ты сказал, когда тебе было шесть лет? — продолжала Лоретта. — Ты прибежал ко мне весь в слезах, потому что нашёл птенца, выпавшего из гнезда. Ты сказал: «Мама, он умрёт, если мы не поможем». И мы помогли. Ты сам выкармливал его из пипетки каждые два часа, не спал ночами. А когда он подрос и улетел, ты плакал ещё три дня.       Аластор опустил голову. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Какой позор... С одной стороны. С другой стороны, Винсент ткнул Лют локтем в рёбра, потому что та начала отчётливо хихикать.       Лют, естественно, одарила Винсента раздражённым взглядом, но быстро успокоилась, когда Винсент сунул ей в руки чашку кофе со сливками.       — Куда делся тот мальчик, Аластор? — спросила Лоретта. — Куда делся мой сын — тот, что не мог пройти мимо чужой боли? Который хотел сделать мир лучше, а не... не превращать его в кровавое месиво?       — Мир не стал лучше, — глухо ответил Аластор. О, лучше бы он помалкивал. — Я пытался. Я верил. А потом я понял, что... — он запнулся. — Что доброта — это слабость. Что ею пользуются. Что если ты будешь добрым, тебя сожрут первым.       В этот момент Аластор начал копать себе могилу. Боже мой... Каким же ты иногда бываешь, Аластор...       — И ты решил стать тем, кто ест, а не тем, кого едят? — Лоретта покачала головой. — Я не так тебя воспитывала. Я учила тебя, что сила — это не умение убивать. Сила — это умение оставаться человеком, даже когда весь мир вокруг превратился в Ад.       Она шагнула вперёд и присела перед ним на корточки, заглядывая в глаза. Её рука — тёплая, живая — легла на его холодные пальцы.       — Я знаю, тебе было больно. Я знаю, что мир жесток. Я знаю, что люди, которых ты любил, предали тебя или умерли. Но это не оправдание, Аластор. Ничто не оправдывает каннибализм. Ничто не оправдывает убийство невинных, — начала пожилая женщина.       Кто знает, может быть... Если бы я была храбрее. Если бы я была хоть немного сильнее, тогда... Я смогла бы защитить тебя от него... — подумала Лоретта. Кто знает. Может быть, если бы всё было так, как она говорила себе сейчас, Аластору не пришлось бы брать на себя этот грех.       Но.       Всё сложилось иначе, и винить было почти некого.       Аластор поднял на неё глаза. Впервые за долгое время.       — А что, если те, кого я убил, не были невинными? — спросил он, как будто это могло что-то изменить. — Что, если они были хуже меня?       — Ты не судья, — твёрдо ответила Лоретта. — Ты никто, чтобы решать, кому жить, а кому умирать. Ты не Бог, не ангел, не высшая сила. Ты человек. Ты был человеком. И внутри тебя есть то, что отличает нас от зверей — совесть. Вопрос в том, слушаешь ли ты её?       Аластор молчал. Его Тень медленно, словно нехотя, начал разворачиваться, тянуться к Лоретте, касаясь её руки.       — Я... — начал он и запнулся. Он не знал, что сказать. Что вообще можно сказать в такой ситуации?       Кроме своего любимого сарказма. Но с мамой это бы не сработало, да и что-то подсказывало ему, что мать бы этого не оценила...       — Никогда не поздно попытаться измениться, — сказала Лоретта. — Никогда. Даже в Аду. Даже тебе. — Она сжала его пальцы. — Но для этого ты должен захотеть. По-настоящему. Не играть в раскаяние, не притворяться, что ты изменился, потому что тебе так удобно. А на самом деле взглянуть на себя со стороны. И ужаснуться.       Аластор медленно кивнул. Его плечи не опустились, они стали гораздо более напряжёнными. Аластор не хотел ничего менять; ему нравилась эта жизнь, и он не хотел ничего менять.       И Лоретта это знала, вернее, понимала. Она не была дурой и могла читать своего ребёнка как открытую книгу, несмотря на то, что не разговаривала с ним больше века.       Образ маленького мальчика с сияющим, улыбающимся лицом, чёрными кудрями и яркими карими глазами наслоился на его нынешний облик.       Это создавало жуткий контраст.       Лоретта печально улыбнулась, глядя на молчащего Аластора. Может, стоило отлупить этого своенравного ребёнка? Что ж, идея неплохая, но для начала она понаблюдает за его поведением.       Если он не исправится хотя бы немного... тогда... Лоретте придётся прибегнуть к грубой силе. Но пока... пусть живёт.       Лют, стоявшая у окна, отвернулась.       Винсент наблюдал за этой сценой и чувствовал, как внутри него всё переворачивается.       Аластор, Оверлорд Ада, каннибал и убийца, сидел на коленях перед матерью и... плакал. А его мать, обычная женщина из Рая, стояла перед ним.       В этом было что-то неправильное — и одновременно, пожалуй, единственно верное во всей вселенной.       Спустя долгое мгновение Лоретта провела рукой по его ставшим теперь рыжими волосам и отстранилась. Она поправила платье.       — А теперь, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — мы будем это исправлять. Это будет долго. Это будет больно. Гарантий нет. Но ты попробуешь. Ты меня понял?       Аластор, всё ещё сверля взглядом пол — в котором он готов был прожечь дыру, — ответил:       — Да, мама.       Винсент перевёл взгляд на Лют. Заметив его внимание, она молча развела руками — мол, посмотри на этот бардак, я тут ни при чём.       Лют, больше не сдерживаясь, самодовольно улыбнулась.       Лоретта встала, расправила юбку и посмотрела на Лют с лёгким упрёком:       — Лют, дорогая, сейчас не время для шуток.       — Для шуток всегда есть время, — ответила Лют, но в её голосе не было привычной резкости. — Особенно когда всё вокруг катится к чертям. В буквальном смысле.       Винсент вздохнул и покачал головой.       Лют усмехнулась. Лоретта вздохнула.       А потом всё началось сначала. Потому что Лоретта почувствовала, что Аластор недостаточно хорошо её понял. Почему?       Да потому что с какой стати он заговорил про район Каннибалов!

***

      Следующие два часа Лоретта отчитывала Аластора.       Без перерыва, не повышая голоса, не прибегая к крику. Просто — методично, основательно, с той самой убийственной материнской последовательностью, от которой не спасали ни титулы «Оверлорда Ада», ни репутация безумного Радиодемона.       Она перебирала его грехи, словно чётки.       — Убийство, — сказала она, загибая палец. Аластор сидел на коврике, опустив голову, и молчал. — Не в бою, не в целях самообороны. Убийства слабых, испуганных, тех, кто не мог дать сдачи. Я растила тебя не для этого.       Каннибализм. Палец.       — Ты сказал мне, что это традиция. Что так принято в твоём кругу. А я говорила тебе — традиции не оправдание для жестокости. Ты не ел людей, когда был маленьким, — женщина недовольно вздохнула.       Тысячи жертв. Палец.       — Я не знаю, сколько их было. Ты, вероятно, и сам не знаешь. Сбился со счёта. И каждый раз, когда я вижу новый отчёт о твоих «подвигах», я чувствую... — Аластор вздрогнул, словно от пощёчины, но головы не поднял.       — Я не оправдываюсь, — тихо проговорил он.       — И правильно, — отрезала Лоретта. — Потому что оправданий нет.       Она замолчала на минуту, переводя дыхание. В комнате было тихо — слишком тихо для Ада. Лют сидела на подоконнике, скрестив руки и наблюдая с выражением, в котором смешивались удовлетворение и какая-то странная, неловкая жалость. Винсент стоял у двери, прислонившись плечом к косяку и стараясь не смотреть на Аластора.       Ему было не по себе. Странное чувство для ангела, который видел многое, но не привык присутствовать при семейных разборках.       — А теперь, — голос Лоретты изменился. Стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Я хочу поговорить с Винсентом.       Винсент выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Со мной? — переспросил он, надеясь, что ослышался.       — С тобой, дорогой, — Лоретта повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Винсент видел лишь несколько раз — когда она спорила с Мартой, когда отстаивала своё право на тишину и покой в шумном Раю. — Иди сюда.       Винсент подошёл. Потому что спорить с Лореттой было бесполезно, а игнорировать — только делать хуже себе же.       — Садись, — она указала на диван.       Винсент сел. На полу рядом сидел Аластор. На расстоянии, но достаточно близко, чтобы чувствовалось его присутствие — подавленное, странно не угрожающее.       Лоретта стояла перед ними обоими.       — Я очень люблю тебя, Винсент, — начала она. — Ты это знаешь. Ты мне как второй сын. Может быть, даже ближе, чем первый, учитывая, что первый предпочёл мне Ад и каннибализм.       Аластор дёрнулся, но промолчал.       — Но я не ожидала этого от тебя, — продолжала Лоретта, и её голос дрогнул. Впервые за всё это время. — Ты знал. Ты знал о поведении моего сына. Ты знал о его... наклонностях. И ты ничего мне не сказал.       Винсент открыл рот, чтобы возразить, но Лоретта подняла руку.       — Не перебивай старших. Я понимаю, ты не хотел вмешиваться. Не хотел создавать конфликт. Боялся меня расстроить. — Она вздохнула. — Но знаешь что, Винсент? Я расстроена прямо сейчас. Расстроена тем, что мой друг, мой почти-сын, скрывал от меня правду о моём настоящем сыне.       — Я не... — начал Винсент.       — Ты не считал это своим делом, — закончила за него Лоретта. — Я знаю. Знаю твою логику. «Не моя проблема», «не хочу ввязываться», «само рассосётся». — Она покачала головой. — Но когда дело касается семьи, Винсент, чужих проблем не бывает. Я бы хотела знать. Да, это больно. Да, это ужасно. Но это правда. А правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше, чем ложь умолчания.       Винсент молчал. Внутри него боролись два чувства: привычное желание оправдаться, доказать, что он не виноват — и что-то новое, странное, сродни стыду.       — Мне... жаль, — сказал он наконец. Коротко, без объяснений. Потому что объяснения были бы оправданиями, а оправдания сейчас были неуместны.       Лоретта посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. Затем перевела его на Аластора, который всё так же сидел на коврике, как провинившийся школьник.       — Вы оба меня разочаровали, — тихо сказала она. — По-разному, но разочаровали. Ты, — она кивнула на Аластора, — своими поступками. Ты, — на Винсента, — своим молчанием.       Она умолкла. В комнате снова воцарилась тяжёлая, давящая тишина, прерываемая лишь далёким гулом адских улиц.       — Я не сержусь, — произнесла Лоретта после паузы. — Ну, не совсем. Я разочарована. И мне нужно время, чтобы с этим справиться. Но я не сержусь. Потому что гнев — это тупик. А я хочу, чтобы вы оба стали лучше. И я прослежу за этим, сколько бы времени это ни заняло.       Она подошла к Винсенту и положила руку ему на щёку.       — В следующий раз, когда у тебя возникнут проблемы — скажи мне. Даже если это касается моего сына. Даже если ты думаешь, что это меня расстроит. Потому что узнавать правду от чужих людей в сто крат больнее, поверь мне. — Винсент кивнул. Сглотнул.       — Хорошо, — сказал он. — ...Я обещаю.       Лоретта похлопала его по плечу, затем повернулась к Аластору:       — Ты. Вставай.       Аластор поднялся. Его лицо было бледнее обычного, а в алых глазах, обычно таких насмешливых и холодных, плавало что-то похожее на детскую обиду.       Лоретта обняла его — нежно, по-матерински, несмотря ни на что. Несмотря на его рост, на его рога, на его репутацию. Она просто обняла его, как будто он был маленьким. Аластор замер. А затем его руки — те самые руки, что убивали, пытали, разрушали — медленно поднялись и обхватили её за спину.       Винсент отвернулся, чувствуя себя лишним. Лют молча спрыгнула с подоконника и вышла из комнаты, жестом приглашая его следовать за ней.       Они вышли в коридор, и Лют негромко свистнула.       — Что ж, — сказала она. — Это было... трогательно.       — Заткнись, — устало ответил Винсент.       — И не подумаю, — ухмыльнулась Лют. — Но если серьёзно, ты молодец. Сдержался. Я думала, ты сбежишь.       Винсент вздохнул и прислонился к стене, закатив глаза.

***

      После разговора, который Винсент мысленно окрестил «Часом материнского гнева», атмосфера в отеле изменилась. Не радикально, но достаточно, чтобы это заметили все.       Лоретта, отчитав всех, кого посчитала нужным (а список, как выяснилось, на данный момент состоял из двух человек), быстро переключилась в режим «нужно со всеми познакомиться». Она зашагала по гостиной с той же решимостью, с какой когда-то, вероятно, обходила детскую, когда Аластор прятал ворованные сладости под кроватью.       Первым на её пути оказался Хаск. Бармен, завидев приближающуюся женщину с твёрдым взглядом, инстинктивно выпрямился, словно перед старым командиром.       — Вы, должно быть, тот самый мистер Хаск, о котором мне говорил Винсент, — Лоретта протянула руку. — Лоретта Хартфелт. Мать вот этого, — она кивнула в сторону Аластора, застывшего у камина с видом побитого пса. — Надеюсь, мой мальчик не слишком вам досаждал.       Хаск моргнул, посмотрел на неё, потом на Аластора и обратно.       — Э-э... — он осторожно пожал протянутую руку. — Да не то чтобы... Мы, ну, работаем вместе. Иногда.       — Работаете? — Лоретта вскинула бровь. — Надеюсь, вы на него хорошо влияете. Кому-то определённо стоит этим заняться.       Хаск издал звук, похожий на подавленный кашель. Аластор у камина дёрнулся, но промолчал.       Следующей была Ниффти. Маленькая демоница с горящими глазами сама подлетела к Лоретте, как только заметила новое лицо.       — НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК! — взвизгнула она. — ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ ПЫЛЬЮ И ПИРОГАМИ! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!       Лоретта, ничуть не смутившись, присела на корточки до уровня Ниффти.       — А ты, должно быть, та самая Ниффти, что следит здесь за порядком? Винсент говорил, что этот отель без тебя бы давно развалился.       — ДА! ДА! Я ВСЁ ЧИЩУ! ДАЖЕ ТО, ЧТО НЕ НУЖНО ЧИСТИТЬ! — Ниффти гордо выпрямилась.       — Похвальная инициатива, — Лоретта серьёзно кивнула. — Только не переусердствуй, ладно? Паукам иногда тоже хочется жить.       Ниффти замерла на секунду, обдумывая эту революционную мысль, затем снова взвизгнула и умчалась в сторону кухни, выкрикивая на ходу:       — ПАУКИ! МНЕ НУЖНО ПОДУМАТЬ О ПАУКАХ!       Уильям, в свою очередь, быстро нашёл общий язык с Чарли. Они отошли в угол гостиной, и принцесса Ада, забыв о недавних слезах, с энтузиазмом рассказывала о проекте отеля. Уильям слушал с неподдельным интересом, изредка вставляя замечания о сценическом оформлении и терапевтических возможностях использования света.       — ...и тогда я подумала, что если мы добавим музыкальное сопровождение, грешникам будет легче открыться! — Чарли жестикулировала так яростно, что её накладные усы грозили отклеиться.       — Блестящая идея! — Уильям хлопнул в ладоши. — Я сам певец и знаю, как музыка может смягчить даже самое чёрствое сердце. Мы обязательно должны обсудить это подробнее. Возможно, я даже смогу что-нибудь для вас записать!       Чарли просияла. Впервые за долгое время кто-то из Рая (не считая Эмили) отозвался на её идеи с таким восторгом.       Но были и те, кто не вписывался в новую картину мира.       Лют с самого начала заняла позицию у окна в дальнем конце гостиной и демонстративно держалась в стороне от всех обитателей отеля. Она стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за происходящим с выражением, которое можно было описать только как «брезгливое презрение».       В принципе, это было даже ожидаемо. Не будем забывать о том факте, что именно они были ответственны за смерть Адама.       Винсент подошёл к ней, когда Лоретта увлеклась разговором с Хаском. Лют лишь хмыкнула в ответ на невысказанный вопрос друга.       Чарли и Эмили — это была отдельная история.       Они сидели на разных концах дивана, и между ними разверзлась такая пропасть, что через неё можно было проложить новое шоссе.       Что ж... Опять же, не удивительно. Хотя нет, вообще-то, очень даже удивительно. Это был первый раз, когда они перестали избегать друг друга!       Чарли то и дело бросала быстрые взгляды в сторону Эмили, но стоило той повернуть голову, как Чарли тут же отворачивалась. Эмили же сидела с идеально прямой спиной, вцепившись в кружку с холодным чаем и делая вид, что она совершенно очарована узором на ковре.       Никто не говорил. Никто не делал первый шаг.       Уильям, занятый обсуждением музыки с Чарли, казалось, не замечал напряжения.       Лоретта, закончив обход и знакомство, взглянула на диван и нахмурилась.       — И что это всё значит? — спросила она Винсента, кивнув на две застывшие фигуры.       — Сложные отношения, — коротко ответил Винсент.       — Понимаю, — Лоретта покачала головой. — Ну да ладно. Время лечит. Или не лечит, но хотя бы притупляет. — Она вздохнула. — Как говаривал мой дед: «Если не можете смотреть друг на друга, смотрите в одном направлении». Может, им стоит заняться чем-то вместе? Отвлечься?       — Может быть, — согласился Винсент. — Но не сегодня. Сегодня им нужно просто... пережить этот день.       Лоретта кивнула, признавая его правоту.       В гостиной постепенно воцарилась новая, странная тишина.       А где-то на заднем плане всё ещё стоял у камина Аластор, не смея нарушить негласный приказ матери «сидеть тихо и не высовываться».       Хотя, честно говоря, ему очень хотелось. Потому что... С КАКИХ ЭТО ПОР ЭТОТ РЫЖИЙ ВЫСКОЧКА СМЕЕТ ТАК ФАМИЛЬЯРНИЧАТЬ С ЕГО ВИНСЕНТОМ?!       И самое противное — Винсент, кажется, этого даже не замечал! У них с Аластором была ЦЕЛАЯ ГРЁБАНАЯ ИСТОРИЯ! Но почему-то этот певичка может свободно касаться Винсента и не получать в ответ настороженных взглядов.       Совсем наоборот, фактически! И нет. Он не ревновал Винсента! Дело было не в этом. Так что, Хаск, будь добр, заткнись и перестань улыбаться!       Что касается Лют... Ну... Она могла недолюбливать Уильяма, но Аластора она ненавидела сильнее.       Если бы Вельветт была здесь и примкнула к её компании, у них бы получился клуб ненавистников оленей. Валентино стал бы третьим лишним. Тут и к гадалке не ходи.       Так что Аластор потерял своего единственного потенциального союзника. А заодно и Вельветт, так как Лют всё равно бы отказалась объединяться с такими грешниками, как Валентино.       Кстати, о Лют...       — ЭТА СУЧКА СДЕЛАЛА ЧТО?! — раздался яростный крик Лют. Тем временем Лоретта смотрела на неё в шоке.       Винсент просто знал, что ему следовало рассказать им по отдельности...