Глава 34: Нам есть о чём поговорить

      Двери поместья Гоэтии распахнулись с привычным высокомерным скрипом. Октавия вошла и сразу поняла: день будет паршивым.       Впрочем, «паршивых дней» в её коллекции было столько, что сбиться со счёта — раз плюнуть. Вчера, позавчера, третьего дня… Интересно, чья это вина?       Из гостиной доносились крики. Не громкие, а приглушённые — из тех, что не должны пробиваться сквозь закрытые двери, но всё равно жалят слух. Следом донёсся звон чего-то разбитого. Судя по звуку, осколки разлетелись во все стороны, оставляя глубокие царапины на стенах и мебели. Октавия привыкла. Можно сказать, она стала дипломированным экспертом по скандалам собственных родителей.       У неё даже развился особый талант — к сожалению, не связанный с магией, к великому разочарованию самой принцессы. Хотя её дядя Вассаго утверждает, что этот навык полезен. Кто знает, может, он просто хотел её подбодрить?       Что за талант? Ничего особенного. Юная принцесса научилась по одному только скрипу половиц определять, о чём именно сегодня спорят её отец и мать. А причин для ссор было не так много, но они крутились по кругу с тех самых пор, как Октавии исполнилось двенадцать.       Обычно претензии Стеллы к Столасу сводились к стандартному списку:

1. Столас снова забыл (или просто не захотел) учить дочь магии.

2. Столас снова выставил себя на посмешище перед другими представителями Арс Гоэтии.

3. Столас снова ошивался со своим любовником, и кто-то это заметил.

      Да уж… Тяжёлый случай. Фиктивный брак, горе в семье. Хорошо хоть, что благодаря дяде Вассаго эту ужасную «традицию» отменили, а иначе… Что ж, поговаривают, компания «Кармайн» недавно выпустила эксклюзивное оружие из ангельской стали. Геноцид — наше всё! Мама-Анархия одобряет!       Мать и отец снова грызлись. Точнее, мама кричала, а папа молчал, изредка вставляя короткие, жалкие и обрывистые фразы. Господи, Столас, ты мужчина или нет? Твоя собственная жена орёт на тебя, причём жена, которую даже магии толком не учили! А он стоит как тряпка и ничего не может сделать.       Вздох… Очередной тепличный цветок и загубленная жизнь. И снова во всём виноват отец. Интересно, когда-нибудь будет наоборот? Ну, чтобы проблемы были из-за матери? Нет, Чарли не в счёт. И Эмили тоже. Хотя они близки к этому на пятьдесят процентов. Формально Сэра — старшая сестра Эмили, но в каком-то смысле Сэра её мать… Ведь именно Сэра её создала.       Октавия не стала подходить ближе. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и только тогда выдохнула. В наушниках заиграла музыка — тяжёлая, мрачная, способная заглушить чужие голоса. Она упала на кровать, уставившись в потолок, и попыталась не слушать.       Не вышло.       — …ты вообще не думаешь о репутации семьи! — мамин голос пробивался сквозь стены, сквозь музыку, сквозь всё на свете. Поразительно, какой пронзительный и громкий голос у этой птицы. Октавия предпочитала те редкие моменты, когда Стелла читала ей книги.       — Я думаю о том, чтобы мы не переубивали друг друга, — голос отца звучал натянуто, как всегда. — Разве этого мало?       — Мало! Ты думаешь только о себе и о своём… о своём бесе! А как же Октавия?! Ты хоть раз задумывался, как эта «репутация» скажется на ней! — послышалось ещё несколько звуков падения. Похоже, Стелла решила использовать своего неверного мужа в качестве мишени.       Октавия закатила глаза. Снова об этом бесе. Вечно о нём. Мать могла бы найти тысячу других причин для ссор, но выбирала одну и ту же — как заезженная пластинка, которую давно пора выбросить, да рука не поднимается. Кто знает, может, ей просто больно от того, что Столас открыто изменяет ей, да ещё и с импом? Какой позор… Или она и правда переживает, что Октавию не будут воспринимать всерьёз в высшем свете из-за выходок папаши.       Она села на кровати, обхватив колени руками, и замерла. Взгляд упал на телефон. Октавия вспомнила, что не ответила на сообщение одного из своих немногих друзей.

emily_in_wonderland: Эй! Как дела? У нас тут снова кислотный дождь. Вал говорит, для Кольца Гнева это норма.

      Октавия фыркнула, невольно улыбнувшись. . gothchk17: Ну, ты в Аду не так давно и ещё не видела дождей в Гневе, там иногда настоящая лава падает. Но это редкость.

emily_in_wonderland: Звучит… жутковато. Ты в порядке? У меня с самого утра какое-то нехорошее предчувствие.

      Октавия задумалась. Была ли она в порядке? Хороший вопрос. Она уже давно не знала ответа. Когда в последний раз с ней всё было «в порядке»? Трудно вспомнить. Наверное, когда она смотрела на метеоритный дождь с дочерью того самого беса. Да, тогда ей было хорошо. И ещё когда вернулась — мама подарила ей новую бас-гитару. . gothchk17: предки опять срутся. мать орёт, отец стоит как истукан. я в наушниках.

emily_in_wonderland: Мне так жаль… Хочешь поговорить об этом?

      Октавия покачала головой, хотя Эмили не могла её видеть. . gothchk17: не о чем говорить. всегда одно и то же. она его ненавидит. он её боится. а я посередине. как обычно.       Где-то внизу хлопнула дверь. Тишина. Октавия прислушалась — отец ушёл. Наверное, к своему бесу. Мать осталась одна — а значит, скоро поднимется «проведать дочь». Октавия знала этот ритуал. Сначала слёзы, потом упрёки, потом долгие монологи о том, как ей тяжело, как она старалась ради семьи и какой неблагодарный муж ей достался.       Октавия не хотела этого слушать. Не сегодня. . gothchk17: хочу свалить отсюда.

emily_in_wonderland: Куда?

. gothchk17: не знаю. куда угодно. где тихо. где никто не орёт.

emily_in_wonderland: Если бы я могла, я бы позвала тебя к себе. Здесь очень тихо. И красиво. И пахнет цветами.

      Октавия улыбнулась — не радостно, но искренне. Это немного подняло настроение, и она быстро набрала что-то похожее на шутку. . gothchk17: ты в Раю живешь? звучит как Рай.

emily_in_wonderland: Можно и так сказать. Но у нас тут тоже свои проблемы. Просто они… другие.

      Октавия не стала спрашивать, какие именно. Ей хотелось верить, что где-то есть место без криков, упрёков и бесконечных скандалов. Где она могла бы часами играть на гитаре, слушать музыку, писать стихи и… . gothchk17: напиши мне что-нибудь. что угодно.

emily_in_wonderland: Хорошо. Дай подумать.

      Минута. Две. Октавия смотрела в потолок и слушала, как мать ходит по гостиной, то замолкая, то срываясь на слуг.

emily_in_wonderland: «Тишина не бывает пустой. Она полна того, что мы забыли сказать. И тех, кто забыл нас».

      Октавия перечитала эти строки раз, другой, третий. Эмили процитировала слова Валентино — того самого, которого попросила что-нибудь сочинить для неё. . gothchk17: это красиво.

emily_in_wonderland: Мой друг написал, он ещё круто рисует! Твоя мама любит тебя по-своему, просто, может, она не умеет правильно выражать свою любовь.

      Октавия не ответила. Она не знала, что сказать. Ей не хотелось защищать мать, но и ненавидеть её она не могла. Мама её любит, и это факт. Октавии этот факт был дорог.       В дверь постучали.       — Октавия? — голос матери был мягким, почти нежным. Почти. — Дорогая, не хочешь поужинать? Я велела повару приготовить твоё любимое…       Октавия закрыла глаза. . gothchk17: мать зовёт на ужин.

emily_in_wonderland: Иди. Иногда еда помогает. Проблем не решит, но… успокаивает.

. gothchk17: не хочу.

emily_in_wonderland: Знаю. Но ты можешь съесть что-нибудь вкусное и притвориться, что тебя здесь нет. Что ты где-то в другом месте. Например, в моём саду.

      Октавия вздохнула. Это маленькое «солнышко» умело быть убедительным. . gothchk17: ладно. напишу позже.

emily_in_wonderland: Буду ждать. Держись там.

      Октавия отложила телефон, сняла наушники и встала. Она открыла дверь. В коридоре стояла мать — идеальные перья, идеальный макияж, идеальная осанка. Только глаза она отводила в сторону.       — Идём, дорогая, — сказала она. — Нам нужно поговорить.       Октавия позволила увести себя вниз, гадая, сколько продлится мамин монолог на этот раз. Когда ребёнок... Или... Ну... Ладно, договоримся, что Октавия всё ещё ребёнок, ей ведь нет восемнадцати? Или сколько там лет нужно демону, чтобы стать взрослым? Уф... Эти демоны обожают всё усложнять.       Она знала, что «разговор» на самом деле будет об отце. О его недостатках, о его изменах, о том, как он разрушил их семью и репутацию. Она знала, что будет кивать, соглашаться и делать вид, будто ей всё равно. Может, когда-нибудь, когда Стелла, как и все остальные жители Ада, пойдёт к психологу, она поймёт, что использовать собственную дочь как дневник для своих жизненных разочарований — не лучшая идея.       Она знала, что потом вернётся в комнату, наденет наушники и напишет Эмили о том, как она устала. Ей нравилась Эмили. Та много болтала. Но сейчас она просто шла рядом с матерью и видела, как та украдкой поглядывает на неё, будто боясь, что она исчезнет.       Я не исчезну, — подумала Октавия. Я просто научусь быть невидимой. Это не одно и то же.       Ужин будет долгим. Крики будут тихими. А ночью она снова напишет Эмили и спросит: «Почему те, кто должен тебя любить, ранят сильнее всего?» И Эмили скажет что-то такое, от чего жизнь станет чуточку лучше. Октавия не поймёт. Но почувствует.

***

      После ужина, который длился целую вечность, Октавия наконец вернулась к себе. Мать осталась в гостиной — пила вино и свысока смотрела в окно. Октавия видела её насквозь, но ничего не сказала. Слова никогда не помогали. Никогда.       Она снова рухнула на кровать, раскинув руки, и уставилась в потолок. Мысли крутились, как пластинка в старой шарманке — всё об одном и том же. О доме. О семье. О том, как всё изменилось.       Всё изменилось. Когда Октавия была маленькой, родители не ругались. Или, может, ругались, но не при ней. Она помнила, как отец подбрасывал её в воздух, а мать смеялась — искренне, без той холодной усмешки, которая стала такой привычной. Она помнила общие ужины, когда они втроём сидели за столом и болтали о чём-то забавном. Помнила, как отец читал ей сказки на ночь — не те чопорные и правильные, что положено читать детям из знатных семей, а свои собственные, придуманные на ходу, с нелепыми героями и ещё более нелепыми финалами.       А потом всё сломалось. Может, когда папа встретил беса. А может, ещё раньше. Октавия не знала. Она только чувствовала — как тяжелеет воздух перед бурей, — что что-то не так. Отец стал приходить домой реже. Мать стала чаще повышать голос. Смех исчез. Остались только обязательства: ужины, светские приёмы, идеальные улыбки для чужих и тишина для своих.       Но одна вещь осталась неизменной. Одна вещь не сломалась, несмотря ни на что.       Мать любила её.       Октавия думала об этом часто, особенно в такие вечера, когда мать сидела одна в гостиной с бокалом вина, жалуясь кому-то по телефону. Она могла бы игнорировать её. Могла бы отправить дочь в закрытую школу, как делали многие аристократы. Могла бы нанять репетиторов, чтобы те занимались её воспитанием. Но она этого не сделала.       Она приходила в комнату Октавии почти каждый вечер — просто пожелать спокойной ночи. Спрашивала, как прошёл день, даже если Октавия отвечала односложно. Она купила ей новые наушники, когда старые сломались, и ни разу не критиковала музыку, которую слушала Октавия, хотя та была слишком мрачной для девочки из знатной семьи. Она знала имена друзей Октавии — тех немногих, что у неё были. И она ни разу не сказала, что дочь — это позор. Даже сейчас.       После ужина, пока Октавия лежала в темноте, дверь тихо скрипнула. Мать снова вошла, ступая бесшумно, и села на край кровати. Октавия почувствовала её запах — дорогой парфюм, смешанный с вином и чем-то ещё, чем-то неопределимо знакомым.       — Ты не спишь? — тихо спросила мать.       — Нет, — ответила Октавия, не открывая глаз.       Мать помолчала мгновение. А потом сказала:       — Твоё новое стихотворение… то, что ты писала вчера. Мне понравилось. Очень.       Октавия открыла глаза и повернула голову. Мать сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на неё с выражением, которое Октавия не могла описать. Гордость? Тоска? Любовь?       — Правда? — спросила Октавия.       — Правда. Я… я горжусь тобой, Октавия. Ты пишешь красиво. Искренне. Не так, как эти… — она махнула рукой в сторону окна, словно указывая на весь мир, — …не так, как все эти напыщенные поэты, что сочиняют ради похвалы. Ты пишешь от сердца. Это редкость.       Октавия не знала, что сказать. Мать редко говорила такие вещи — не потому, что не хотела, а потому, что не умела. Слова подводили её. Оставались только чувства.       — Спасибо, — наконец выдохнула Октавия, нерешительно поднялась и обняла Стеллу.       Стелла вздрогнула от неожиданности, но обняла её в ответ. Крепко. Кивнула, встала и направилась к двери. Остановилась.       — Если захочешь… опубликуй их когда-нибудь. Я помогу. У меня есть контакты в издательствах.       Октавия села на кровать.       — Ты серьёзно?       — Я всегда серьёзна, когда дело касается тебя, — ответила мать и вышла, тихо прикрыв дверь.       Октавия осталась сидеть в темноте, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. Мама её любила, по-настоящему любила. Истинно. Не за титул, не за послушание, не потому, что Октавия была удобной дочерью. А просто потому, что она была её дочерью.       Октавия легла обратно, закрыла глаза и улыбнулась. Она взяла телефон. . gothchk17: знаешь, бывают дни, когда мир не кажется полным дерьмом.

emily_in_wonderland: Это из-за того, что я написала?

. gothchk17: нет. из-за мамы. она сказала, что гордится мной.

emily_in_wonderland: Это чудесно!

      Октавия улыбнулась шире. gothchk17: возможно. спокойной ночи, солнышко.

emily_in_wonderland: Спокойной ночи, Тави.

      Октавия выключила экран, положила телефон на тумбочку и повернулась на бок.

***

      Комната Черри была точь-в-точь как её хозяйка — яркая, хаотичная, полная неожиданностей. Плакаты на стенах, синтезатор в углу, обломки какой-то растерзанной бомбы на комоде. То тут, то там кучки пороха. Бомбы, петарды и много чего ещё.       Но сейчас всё это меркло перед фигурой, сидевшей на её кровати.       Вэгги.       Она была закутана в одеяло — то самое, розовое с черепами, которое Черри обычно накидывала на плечи, когда засыпала за просмотром какого-нибудь дурацкого фильма, что они обычно смотрели с Энтони. Энтони и Черри часто смотрели эти фильмы вместе, по очереди выбирая кино и закуски. Часто, если не всегда, с ними был Толстый Наггетс.       Сейчас одеяло укрывало Вэгги почти полностью, из этой груды ткани торчала только её голова, а руки — бледные, с ссадинами и порезами, из которых сочилась золотая кровь, — лежали поверх одеяла, безвольные и неподвижные.       Удивительно, но Вэгги была ранена не так уж сильно; казалось, кто-то позаботился о том, чтобы ей не нанесли тяжёлых физических повреждений. Чего нельзя было сказать о её душевном состоянии.       Её волосы, которые раньше доходили почти до талии, теперь были неровно обрезаны где-то по лопатки. Кто-то явно сделал это в спешке, возможно, даже в бою, не заботясь об эстетике. Царапины на лице, синяк под глазом — но её глаз, живой и яркий, — смотрел в пустоту.       Черри нравилось наблюдать, как Вэгги становится счастливой, особенно когда Чарли не было рядом.       Черри стояла у стола, наливая воду в стакан, и украдкой поглядывала на гостью. Она не знала, что произошло. Она и Энтони вернулись совсем недавно. Час назад у её двери появился Винсент, придерживая Вэгги за локоть, и бросил короткое:       — Присмотри за ней, пожалуйста.       Честно? Циклоп до сих пор не понимала — почему именно она? Серьёзно, в окружении полно народу, кому Вэгги подошла бы больше.       Например, Чарли. Но между ней и Вэгги явно что-то стряслось, может, они вообще расстались… Хм, может, Лоретта? Та была приятной дамой и подошла бы лучше, но Лоретта сейчас возилась с сыном.       Так… кто ещё? Бакстер! Точно, они с Вэгги были в хороших отношениях! Ой... Бакстера сегодня не было в отеле. Может, сам Винсент?.. Погоди, он сейчас с Лют.       Чёрт возьми.       Ну, это были лишь некоторые из причин, почему Черри не стала спорить. И вовсе не потому, что она струсила — Черри Бомб не боялась никого и ничего. Просто Вэгги выглядела так, будто её пропустили через мясорубку.       — На, — Черри протянула ей стакан.       Вэгги взяла его. Её пальцы дрожали так сильно, что вода плескалась через край, падая на одеяло золотыми каплями вперемешку с каплями крови. Её собственной крови, которая тоже была золотой, потому что Вэгги была ангелом, даже если все об этом позабыли.       Кстати, об ангельском прошлом Вэгги: это не было таким уж сюрпризом, Черри почти догадалась об этом сама. Как-то раз, когда Вэгги что-то готовила, а Черри ошивалась рядом на кухне, Вэгги отвлеклась и полоснула по пальцам ножом…       И что вы думаете? Нож просто разлетелся вдребезги. Черри тогда знатно удивилась, но решила, что это просто крутой трюк.       Вэгги поднесла стакан к губам, сделала глоток. Поставила его на тумбочку. И снова замерла.       Черри осторожно присела на край кровати, не слишком приближаясь.       — Эй, — тихо позвала она. — Ты здесь? В смысле… ты в реальности?       Вэгги моргнула. Раз. Другой. Её взгляд, до этого устремлённый в никуда, медленно сфокусировался на лице Черри.       — Я… — её голос был хриплым, будто она не пользовалась им несколько часов. — Всё нормально.       — Нормально, — неуверенно кивнула Черри. — Уже хоть что-то.       Ей хотелось спросить, что случилось. Кто это сделал. Почему Винсент выглядел так, будто только что предотвратил катастрофу. Но она не стала. Не сейчас. Сейчас Вэгги смотрела на неё, и в её глазах была такая пустота, что Черри на секунду стало страшно.       Она уже видела такой взгляд у Энтони. И ей это очень не понравилось.       — Хочешь поговорить? — спросила она вместо этого.       Вэгги покачала головой.       — Мне просто… нужно… — она запнулась, подбирая слова. — Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Просто тихо. Без вопросов.       — Ладно, — снова кивнула Черри. — Я могу быть тихой. Иногда. Если постараюсь, — она попыталась пошутить, чтобы хоть как-то разрядить эту давящую атмосферу.       Она скинула ботинки, забралась на кровать и села рядом, прислонившись спиной к стене. Одеяло натянулось, обнажив ноги Вэгги — на них тоже были царапины, синяки, а на шее виднелись следы пальцев, будто кто-то сжимал её с огромной силой.       Но потом внезапно остановился. Кто мог навредить падшему ангелу? Другой ангел? Звучит логично. Осталось только выяснить, кто именно.       Черри отвела взгляд. Не потому, что её тошнило от вида крови — она видала и похуже. А потому, что это была Вэгги. Та самая Вэгги, которая всегда держалась с достоинством, которая никогда не показывала слабость. И вот она сидит здесь, в… этом состоянии.       Она не знала, как это описать. Это было плохо. Очень плохо.       — Винсент сказал… — начала Черри, пытаясь вспомнить, что именно говорил Винсент перед уходом.       — Не надо, — перебила Вэгги. — Пожалуйста.       Черри замолчала.       Они сидели в тишине. Черри не знала, что сказать. Она не была близка с Вэгги. Да, Черри знала, как поддержать и утешить Энджел Даста, но его-то она знала целую вечность. В отличие от Вэгги, с которой они были едва знакомы.       — Она думала, что я мертва, — внезапно прошептала Вэгги. Её голос звучал странно — отстранённо, будто она говорила не о себе, а о ком-то другом. — Все эти годы. Она думала, что я погибла в тот день.       Черри по-прежнему молчала. Не перебивала. Она не совсем понимала, что именно бормочет себе под нос бывший ангел, но она точно уловила момент, когда голос Вэгги стал сиплым, как он надломился.       Она никогда раньше не слышала, чтобы голос Вэгги звучал так. Черри осторожно протянула руку и накрыла ладонь Вэгги своей. Та вздрогнула, но не отстранилась. Её пальцы были ледяными. Руки Черри были тёплыми.       — Тебе не обязательно говорить об этом сейчас, — сказала Черри. — И не нужно решать всё разом. Ты можешь просто… посидеть здесь. Я никуда не ухожу.       Вэгги посмотрела на неё. Впервые за долгое время — прямо, осознанно.       — Спасибо, — прошептала она.       Черри улыбнулась — не своей обычной маниакальной улыбкой, а мягче, спокойнее.       — Всегда пожалуйста, — ответила она.       Так они и просидели до тех пор, пока за окном не начал разгораться багровый рассвет. Вэгги так и не уснула, но её руки перестали дрожать.       Маленькая, но победа. Черри чётко понимала и решила для себя, что чего бы ей это ни стоило, она добьется от этого темноволосого ангела рассказа о том, что же всё-таки произошло.