Глава 46: Люцифер и Чарли

      Это было… неловко. Ну, в принципе, а что ещё мог сказать Люцифер по поводу сложившейся ситуации прямо сейчас? Да и кому не стало бы неловко, если ты увлечённо репетируешь важную речь перед значимым для тебя человеком, чтобы нормально с ним поговорить, и прямо посреди этой репетиции тебя застаёт тот самый человек, ради которого весь этот балаган изначально и затевался.       В итоге на данный момент они лишь перебросились дежурными, ничего не значащими фразами вроде обычного приветствия и поинтересовались, как друг у друга дела. Чарли даже искренне изумилась тому, что её отец начал заниматься королевскими делами, а не просто безвылазно торчит в своей мастерской, упрямо страдая по прошлому.       Беседы с Лореттой явно пошли ему на пользу — эта женщина способна была наглухо зарядить мотивацией к действию абсолютно любого. Отдельное спасибо стоило объявить и Бельфегор: на редкость удивительно, но она не поленилась лично растолкать Люцифера и засыпала его целой горой сообщений сугубо ради того, чтобы он наконец соблаговолил ответить на её звонки.       Что, к слову, было совершенно не в её характере — обычно она только и делает, что спит и… эм… ну, помимо сна она вообще едва ли хоть чем-то занимается. Именно поэтому столь внезапный пинок с ЕЁ стороны уже заставлял знатно занервничать. Но, как показала практика, Бельфегор, если она чего-то захочет, способна быть упрямой как самый настоящий баран.       В конечном счёте это привело к следующему финалу: Бельфегор рассудила, что Люцифер чересчур долго чах от депрессии, и теперь пришло время упрямо это исправить. Плюс ко всему стоит подчеркнуть, что она наконец-то вспомнила, что абсолютно вся медицина Ада наглухо зависит от производства её Кольца Лени, так что посчитала бы чистым грехом не воспользоваться таким козырем.       Так что ей не составило запредельного труда откопать самого лучшего, а главное — мега-трудолюбивого психиатра. Совершенно другой проблемой было силой притащить самого Короля Ада на приём к этому врачу, но на поверку задача вырисовалась далеко не такой трудной, какой казалась поначалу.       Люциферу выписали специальные антидепрессанты, которые он теперь усердно принимает трижды в день, поскольку падший Серафим на поверку оказался, скажем так… весьма тяжёлым случаем. Преимущественно нарисовались проблемы с определением степени тяжести его состояния, но в остальном никаких заминок не возникло.       Час пролетел совершенно незаметно. Они сидели в рабочем кабинете Люцифера, и безмолвие между ними было удушающе тяжёлым. Никто не проронил ни слова. Чарли застыла на самом краю стула, нервно ковыряя пальцами подол своей одежды и упрямо не поднимая глаз на отца. Люцифер гипнотизировал её взглядом, физически ощущая, как каждая секунда этой гробовой тишины удушающим набатом отдаётся у него в груди тупой болью.       Чарли нервничала. Это было слишком ясно и без лишних слов. Но прослеживалось и кое-что ещё. Она была натянута как струна и выглядела на редкость уныло.       В конце концов он просто не выдержал. Он тяжело, оглушительно выдохнул воздух через нос, провёл ладонью по лицу и заговорил — тихо, хрипло, без своей неизменной театральной спеси и пафоса, ведь в этом больше не водилось ни малейшей нужды, перед ним сейчас сидел ни разу не Аластор.       — Чарли… Я знаю, что обычные слова сейчас ни черта не исправят. Знаю, что меня не было рядом. Я не стал тем отцом, которого ты упрямо заслуживала. — Он сделал паузу, лихорадочно подбирая выражения. — Я сокрушительно проиграл. Как отец, как король и как муж. Я ни на каплю не поддержал тебя, когда ты только открыла свой отель. — И эти последние слова дались ему в миллион раз труднее, чем он рассчитывал. Поскольку это была чистая правда — жалкая, уродливая, но правда.       Лоретта бы точно удушающе гордилась тем, что Люцифер перестал упрямо бегать от столь серьёзной темы, наконец признал свою вину и нормально заговорил с дочерью!       — Я искренне считал, что всё это — лишь дурацкая, пустая фантазия. Я свято верил, что грешники в принципе не способны измениться. Что искупление — это ни разу не выполнимая иллюзия. — Насчёт иллюзии он, конечно, был на редкость близок к истине.       Да и с какого перепуга ему было верить в это призрачное искупление? Адам пробовал, и делал это столько раз, что сосчитать физически невозможно, но даже он в конечном счёте почти полностью разочаровался в собственных потомках.       Даже сами Лилит и Люцифер упрямо пытались что-то предпринять, но чего они в итоге добились? НИЧЕГО. Если даже сам Отец всего человечества оказался не в силах спасти тех, кого искренне считал своими детьми, то где водилась хоть какая-то гарантия, будто это выгорит у кого-то другого? Так что если Чарли впервые заикнулась об этой идее, Лилит и Люцифер просто рассудили, что это какая-то дебильная шутка.       Вот только эта «шутка» на поверку вырисовалась куда более реальной, и осознавать это сейчас — когда выяснилось, что искупление действительно возможно, — было невыносимо. Едва он разузнал, что какому-то грешнику (он просто напрочь не мог вспомнить имя этого типа прямо сейчас) упрямо удалось искупить свои грехи и триумфально вознестись на Небеса, он физически почувствовал себя так, словно ему со всего маху плюнули в самую душу.       Ты ведь даже не попытался её понять, — ядовитый голос с запредельным наслаждением нашептывал откуда-то из глубоких теневых пазух его подсознания. И Люцифер знал, что у этого голоса золотые глаза и каштановые волосы.       Он резко умолк, не в силах упрямо продолжать речь. Чарли вскинула голову — в её глазах блестели слёзы, но она упрямо безмолвствовала. Выжидала. Давая Люциферу призрачный шанс выложить абсолютно всё, что у него накипело.       — Я меньше всего на свете хочу, чтобы ты думала, будто я тебя не люблю, — проговорил Люцифер, и его голос заметно задрожал. — Я безумно люблю тебя, Чарли. Ты — лучшее, что вообще когда-либо случалось в моей жизни. И я страстно желаю починить всё то, что сам же и разбил. Хочу быть рядом. Хочу упрямо тебя поддерживать. И я прекрасно понимаю, что за один вечер этого не сотворить, но… я готов попробовать.       Он окончательно затих, ожидая её реакции. Чарли гипнотизировала его взглядом, и на её лице лихорадочно боролась целая лавина самых разных эмоций — боль, робкая надежда, глухое недоверие. Она упорно молчала. Её пальцы по-прежнему теребили подол одежды, но теперь эти движения стали куда более медленными — она планомерно прокручивала в голове всё то, что только что услышала.       Слова отца свинцовым грузом осели где-то у неё в груди, и она физически ощущала, как они уходят на глубину, наглухо перемешиваясь с застарелой обидой, полным непониманием и… чем-то ещё. Возможно… пришло самое время задать тот самый вопрос, который терзал её на протяжении стольких лет.       Она перевела взор прямо на Люцифера. Его лицо выглядело истощённым, но в глазах упрямо горел тот самый огонь, который она на редкость редко созерцала в последние годы — пламя кристальной искренности.       — Почему? — спросила она в конце концов, и её голос прозвучал едва слышно, почти неуверенно. — Почему ты считал мою мечту полнейшим бредом? Почему ты ни одной секунды в неё не верил?       Люцифер тяжело, со стоном выдохнул через нос. Он усердно провёл ладонью по лицу, словно отчаянно силясь собрать мысли в кучу, а когда взял слово, его голос стал на порядок глубже и серьёзнее обычного.       — Да потому, что сама идея искупления грешников нарисовалась в этом мире задолго до твоего рождения, Чарли, — отрезал он. — Куча народу упрямо пыталась это провернуть. Ангелы, демоны, которые волею судеб очутились в этой яме — все они силились доказать, что грешники способны измениться. Но это ни разу не увенчалось успехом. Мы с Лилит тоже пробовали. — Он не стал досконально уточнять, кто именно из них двоих разбивался в лепёшку, а кто — забивал хер. Сама суть от этого всё равно оставалась неизменной.       Он резко замолчал, и Чарли увидела, как его взор плавно унёсся куда-то далеко в чертоги прошлого.       — Я вообще не верил, что подобное физически возможно, — упрямо продолжил Люцифер. — Поскольку лично видел слишком много попыток, которые в итоге наглухо заканчивались ничем. Грешники попросту наотрез не желали меняться. Им было мега-комфортно здесь, на дне Ада. С какого перепуга им добровольно рваться на Небеса с их жёсткими законами, нормами и кандалами ограничений, когда здесь они могут творить абсолютно всё, что им вздумается? Без правил, без суда, без…       Он внезапно запнулся, и в его динамиках явственно раскаталась горькая желчь:       — …без ответственности.       Чарли неотрывно гипнотизировала его взглядом, и в этом взоре сквозило нечто такое, считать что Люцифер был просто не в состоянии. Он чересчур долго толком не видел собственную дочь, из-за чего напрочь позабыл, насколько взрослой она стала. Порой — даже слишком взрослой.       Кто знает, может, папаша сейчас нагло вешает ей лапшу на уши про то, как они якобы усердно пытались помочь грешникам отмыться от грехов? Недавняя беседа с Аластором уже обнажила перед ней всю неприглядную правду о её собственном отце. Люцифер, как бы паршиво это ни звучало, был самым настоящим лжецом.       Возможно, вся эта великая история про запретное яблоко и Адама, которую родители упрямо вбивали ей в голову с самого детства, никогда в жизни не являлась чистокровной правдой, а всё дело было сугубо в их личной заносчивой гордыне? Походу, Адам вовсе не был тем кровожадным моральным монстром, каким его по-настоящему расписывали в их семье, а Ева никогда не являлась беззащитной жертвой абьюзивных и токсичных отношений.       Кто знает, если они увидели, как Адам упрямо продолжает светиться от счастья и радоваться жизни даже после того, как Самаэль и Лилит бесследно испарились из его судьбы, неужели они просто словили дикую ярость и напрочь не поняли, как этот человек умудряется быть счастливым без них?       Если всё обстоит именно так, Чарли… Чарли вполне могла бы их понять, поскольку сама сейчас упрямо проживала точь-в-точь те же самые чувства. Вэгги была счастлива и продолжала спокойно жить дальше, словно вообще ничего не произошло, — без Чарли. Её светлая блондинистая голова физически никак не могла до конца понять: да как такое вообще возможно?! Всё это грёбаное время Вэгги ведь абсолютно всегда торчала по соседству с ней, была наглухо от неё зависима, и весь мир Вэгги упрямо вращался исключительно вокруг НЕЁ одной!       А теперь? Теперь Вэгги порвала с ней, но упрямо продолжала радоваться жизни. Чарли было Адски трудно принять и до конца догнать эту истину, но она честно пыталась, правда. Вот только в конечном счёте, после того самого разговора с Винсентом, когда она натурально выплакалась у него на плече, до неё дошло: корнем практически всех её проблем всегда являлась она сама.       Она упрямо отталкивала абсолютно каждого, кто искренне желал ей помочь, она продолжала делать Вэгги больно, пусть и всё понимала, и даже сейчас она упрямо продолжает гнать от себя единственного человека, которому на неё ни разу не было насрать.       Но кто вообще посмел бы обвинить этого маленького, забитого и закомплексованного ребёнка внутри неё, который упрямо продолжал заправлять всей её жизнью? Да кто угодно. Это ни капли не оправдывает её действия и поступки.       Чарли задала очередной вопрос, который, если говорить честно, вырисовался довольно неожиданным и глупым:       — И ты… ты реально думаешь, что это моя вина?       — Нет, — отозвался Люцифер быстро, почти резко. — Нет, Чарли. Это ни разу не твоя вина. Это наша вина. Моя и Лилит. Мы страстно желали сотворить место, где абсолютно каждый обрёл бы свободу. Где никто не посмел бы тебя судить, никто не стал бы сковывать тебя кандалами правил. Мы свято верили, что Ад обернётся краем свободы и радости, но вместо этого…       Он судорожно сглотнул ком в горце:       — …Мы сотворили помойку. Помойку, где безраздельно правят хаос и звериная жестокость, где никто наотрез не желает меняться, поскольку банально не видит в этом ни малейшего смысла. А я… я оказался чересчур слаб, чтобы открыто это признать. Чересчур заносчив. Чересчур напуган. И вместо того, чтобы поддержать тебя, я смотрел на твою мечту и видел в ней сугубо повторение наших собственных сокрушительных ошибок.       Чарли безмолвствовала. Она гипнотизировала отца взглядом, всматриваясь в его истощённое лицо, в его руки, которые он нервно сжимал в замок, и физически ощущала, как внутри неё медленно, очень медленно поднимается новая волна. Вина. Отец уже далеко не один раз упрямо твердил ей об этом, но только сейчас…       — Ты… ты всерьёз думал, что я упрямо повторю ваши ошибки? — спросила она.       Люцифер перевёл на неё свой взор. В его глазах сквозило столько удушающей боли, что Чарли едва не отвела взгляд в сторону.       — Да. Я панически боялся, что тебе сделают так же больно, как в своё время сделали нам, — выговорил он. — Что ты упрямо вложишь всю свою душу в дело, которое изначально обречено на сокрушительный провал, и это тебя наглухо сломает. Я меньше всего на свете хотел, чтобы ты прошла через тот ад, через который довелось пройти мне.       Чарли до крови прикусила губу, чувствуя, как внутри закипает лавина эмоций, упрямо подавить которые она так отчаянно силилась. Её пальцы нервно скомкали ткань брюк, оставляя рваные складки, заметить которые она даже не подумала. Она смотрела на отца, лихорадочно пытаясь откопать правильные слова, но те наотрез отказывались идти на ум.       — А почему ты не объявил мне об этом раньше? — спросила она, и её голос заметно задрожал. — Почему нельзя было просто всё разъяснить? Сказать, что… что у тебя водились веские причины?       Люцифер коротко хмыкнул — беззлобно, но с явной ноткой глубокой тоски. Он ведь разъяснял, и делал это кучу раз, вот только Чарли каждый божий раз упрямо его не слушала.       — А ты бы меня выслушала? — тихо, с горькой иронией поинтересовался он, зная ответ заранее. — Если бы я пришёл к тебе и заявил: «Чарли, твоя идея — полнейшая чушь, поскольку никто в этом мире наотрез не желает меняться, а Ад изначально ковался сугубо для того, чтобы люди были абсолютно свободны в своём грехопадении»? Ты бы вообще меня услышала? — Нет. Он ведь уже усердно растолковывал ей это ранее, но остался неуслышанным. Было даже забавно упрямо повторять собственные слова, будто они звучат в самый первый раз.       Чарли окончательно затихла. Она приоткрыла было рот, чтобы выдать ответ, но слова наглухо застряли в горле. Ей нечего было сказать. Поскольку она прекрасно понимала — скорее всего, она бы действительно не стала слушать. Она бы моментально обиделась, разозлилась, ушла в глухую оборону и закрылась в себе, точь-в-точь как делала абсолютно всегда. И как упрямо продолжает делать до сих пор.       Она опустила взор в пол и промолчала.       Чарли безмолвствовала, физически ощущая, как фразы комом встают у неё в глотке. Она скосила глаза на отца, а затем отвела взгляд в сторону, принявшись планомерно рассматривать собственные ладони.       У неё водилось два заветных вопроса. Один она уже успела озвучить, оставался ещё один — тот самый, который удушающим набатом терзал её сильнее всего на свете.       — Я знаю, что это звучит просто ужасно, — негромко произнесла она, сорвавшись почти на шёпот. — Но… я просто обязана спросить. Ты и мама… вы меня вообще хоть каплю любили? Хоть когда-нибудь?       Она вскинула глаза, и в этом взоре больше не было ни капли злости или застарелой обиды, там нарисовалось совершенно другое — тихая, полная убойной боли надежда.       — Мама ушла. И даже не оставила завалящую записку. Просто испарилась. А ты… ты долгие годы упрямо торчал где-то на задворках. Ты вообще ни разу не участвовал в моей жизни. Ты ни на каплю меня не поддерживал. Ты просто… существовал где-то на фоне.       Её голос удушающе задрожал:       — Я физически чувствовала себя абсолютно одинокой. Ненужной. Словно я какая-то уродливая, нелепая ошибка, и вы двое просто напрочь не соображаете, что со мной делать.       Она судорожно сглотнула слюну, отчаянно силясь удержать подступившие слёзы.       — Ведь бывали же времена. Помнишь? Когда я была совсем мелкой. Мы увлечённо играли вместе, ты читал мне сказки, мама красиво пела. Мы ведь на редкость сильно походили на семью. На настоящую семью. А затем… всё в один миг полетело к чертям. Вы оба внезапно ушли в глухую оборону и отдалились, а я понятия не имела, какого чёрта это стряслось. Я из кожи вон лезла, чтобы упрямо привлечь ваше внимание. Делала вообще всё, что было в моих силах. Усердно силилась быть идеальной, разбивалась в лепёшку, чтобы вы мной гордились, упрямо пыталась быть на виду. Но ни черта не помогало. Вы оба торчали где-то там, в своём собственном закрытом мире, а меня просто выставили вон за дверь. Одну.       Возможно, вообще весь этот отель искупления с самого первого дня был сугубо её отчаянной попыткой упрямо привлечь внимание родителей? Попыткой кристально доказать им, что она чего-то да стоит, просто чтобы они её наконец заметили? В этой жизни абсолютно всё возможно.       Люцифер слушал, и с каждым новым выговоренным словом его лицо становилось в миллион раз бледнее прежнего. Он страстно желал хоть что-то изречь, но физически не мог выдавить ни звука. Его голос, вся его и без того барахлящая уверенность наглухо испарились, оставив на этом месте лишь сломленного мужчину, который наконец кристально осознал, насколько глубокую, убойную рану он своими руками нанёс собственному ребёнку.       Люцифер гипнотизировал дочь взглядом. Он-то, наивный, свято верил, будто отлично понимает, насколько паршивым отцом являлся все эти годы, но только сейчас, заглянув ей прямо в глаза, он в полной мере осознал всю сокрушительную глубину своего личного провала.       — Чарли, — начал он, и его голос удушающе задрожал. — Ты просто должна знать… мы любим тебя. Мы безумно, до беспамятства тебя любим. Ты была на редкость долгожданным ребёнком. Желанным. Мы с Лилит долгие тысячелетия усердно пытались завести малыша, но у нас ни единого божьего раза ничего не выходило. Мы полностью отчаялись, упрямо решив, что этому никогда не бывать. И когда ты наконец появилась на свет… это был чистокровный, великий триумф. Настоящее чудо.       Он замер на долю секунды, судорожно сглатывая вставший в горле ком удушающих эмоций. Его взор испуганно метнулся в сторону — словно он физически был не в силах смотреть ей прямо в лицо, соизволь он озвучивать эти слова.       — Ты ведь знаешь, что у грешников в принципе не может быть детей? — едва слышно поинтересовался он. — Это один из незыблемых «законов» Преисподней. И мы с Лилит ни разу не стали исключением из правил. Она физически не способна была выносить дитя. А я… я ведь был падшим ангелом. Абсолютно любое наше начинание было априори обречено на сокрушительный крах. Но мы наотрез отказались опускать руки. Мы пошли на запредельно опасный, роковой шаг. Мы отдали собственную кровь, свою плоть и всю нашу магию до последней капли, дабы сотворить тебя. Сугубо ради того, чтобы ты жила.       Люцифер наконец перевёл на неё прямой взгляд. В его глазах чистым ручьём стояли слёзы.       — Ты родилась из нашей великой любви, Чарли. Из абсолютно всего, чем мы вообще владели в этой вселенной. Внешность и характер ты унаследовала от меня, а вот сама твоя сущность, твоя природа — она целиком от матери. От Лилит. Ты — наше единственное истинное чудо. И я знаю, что мы проиграли как родители. Знаю, что меня не было рядом. Знаю, что Лилит умотала прочь. Но никогда, ты слышишь меня, никогда в жизни не смей упрямо сомневаться в том, что ты была желанной. Что тебя безумно любили. Что ты была для нас абсолютно всем.       Он окончательно замолк, чувствуя, как горячие слёзы катятся по его щекам. Чарли смотрела на него, и в её глазах тоже блестели слезинки. Они застыли в гробовом безмолвии. Пока Чарли не задала следующий вопрос:       — Тогда почему?       Почему они бросили её в полном одиночестве, наглухо заперев в четырёх стенах? Почему наотрез отказывались показать реальный мир, оставив под присмотром нянек-бесов?       У Люцифера не нашлось вообще никакого ответа на этот вопрос.