Red Red Rose

      — Что вы делаете? — Она едва отняла губы, но глаза так и не разомкнула.       Он взглянул на прикрытые, чуть вздрогнувшие веки и заметил крохотную ресницу, скатившуюся прямо к его пальцу, застывшему на щеке у этих губ.       «Загадываю желание» — подумал Петир и тихо ответил, касаясь скулой ее обжигающего лица, дотрагиваясь до бриллиантовой серьги самым краем наметившейся улыбки:       — Любуюсь цветами в оранжерее.       Слишком близко. Его рот сомкнулся под мочкой, а потом еще ниже, влажнее — где чувствовалось тонко тянущее биение, нежная кожа шеи… слегка сладкая, от уложенных засахаренных прядей.       Вся ладонь, придерживающая теперь под волосы ее отклонившуюся голову, должно быть, уже слаще меда.       Как он мог оттолкнуть ее, всю такую… цветущую и возмущенную?       — Для этого у вас есть жена. — Санса удержала его грудь. Мелкая лилия из прически осыпалась прямо на лакированные ботинки.       — Ну конечно… А у вас вскоре будет Гарри. — Отпустив, он потер пальцами незаметно, стягивая губы совсем как-то приторно.       «И кто только ни захочешь»       Мисс Старк выдохнула — чуть слышно, совсем отворачиваясь к окну. Лунный свет делал ее профиль бесстрастным и словно вырезанным по мрамору.       Только вот камень не бывает таким мягким.       Он снял лепесток, оставшийся в тициановых волосах. Ей никогда, видно, не надоест быть заложницей своей спеси. Крепко выдержанной, шотландской. Ещё и старковской ко всему.       — Вы желали ведь протекции — вот она вся для вас: Гарри Хардинг водит целые батальоны. Может, вы даже съездите с ним в Индию. Сплошь прекрасные перспективы…       Она пронизывала его молча взглядом.       — Вы могли бы заново все начать. Новый дом, новый круг и вся…       Он хотел сказать было «жизнь», но мисс с чувством отрезала:       — У меня есть дом. Есть…       Мучительно было наблюдать, как пытается эта девочка доказать… что имеет право хоть на что-то.       — Что же? — Переспросил он учтиво. Что у нее было, кроме локонов, траура и этих губ, изогнутых от растерянности.       — Есть…       Санса вдруг обернулась, сглаживая дыхание, замирая. За секунду — может быть, и чуть меньше, — обогнула его, выскользнула к главной арке, как дух. Она сделала все так естественно и бесшумно, словно прошла насквозь… ровно за миг до того, как в воздухе вспыхнули отголоски чьей-то пустой беседы под окнами зимнего сада.       Ему как холодом подул некто в шею.       Каким чутким слухом нужно было бы обладать, какой заостренной тревогой, чтобы срываться так потому только, что частицы воздуха чуть подвигались.       Для всех здесь был просто бал, но для одной души — темный лес, опасный и незнакомый...       Выдохнув тяжело, он достал платок и тщательно протер пальцы, чувствуя еще на них липкость. Ее нетерпимую немоту, смешанную с его собственным напряжением.       Что еще могло бы сделать ему… так приятно?       Петир загляделся на узкий сжатый бутон, который не срезали только потому, что он не раскрылся. Провел мягко ногтем по бархатной красной головке и обломил. Вставил в петлицу и вышел с другой стороны.       — Вот вы где! — Доннел встретил его в главной зале поднятым полным бокалом. — Самое интересное пропустили.       — Ободрали будущего тестя, как липку? — Бейлиш взял у него выпивку. Горло и правда за последние полчаса полностью пересохло.       — Считайте, это нам от него под процент. — Усмехнулся в ответ Уэйнвуд. — Потом… я ему все верну, конечно, со временем…       — Иначе невеста вам не простит. — Петир заставил коньяк в хрустале медленно танцевать. Редко живой ум в человеке сочетается с мягкостью, как в этом мальчике.       — Позвольте дать вам совет, чисто дружеский. — Он положил руку на ссутуленное плечо, легко кивающему в ответ юноше. — Не делайте этого, Донн. И не связывайте себя сейчас узами Гименея.       Доннел фыркнул.       — И это советует человек, который сам недавно играл свадьбу. — Его теплый взгляд задержался на бутоньерке. — Отшучивайтесь, конечно, как хотите, но ничто мирское вам не чуждо — хоть никто и подумать даже не мог, что вы сделаетесь семьянином. Вы же как дух бесплотный, вьетесь все над водой, вечно носитесь… Да вот, оказывается, любовь женщины вам к лицу — смотрите-ка, как прифрантились.       Занятно. Это был тот же фрак, что и раньше, жилет, платок и улыбка… все то же самое. Немного, разве что, больше власти.       — Что доказывает… любовь эта приятно меняет всех к лучшему. — Уэйнвуд закончил и осушил свой бокал.       Бейлиш сочувственно склонил голову.       — Поверьте, вас она не так еще поменяет. Вы слишком добры, Донн, вы упорны и многое можете совершить, но все это будет высосано до капли. — Он обернулся в сторону мисс Ройс, пританцовывающей и смеющейся с военным, Лином Корбреем, кажется. — Присмотритесь: вы видите милую девушку в розовом, а я вижу карточные долги ее лорда-папаши, вопящих младенцев, капризы и хлопоты, засасывающие в хозяйство. Вы из тех, кто способен достигнуть высот. А брак… брак прибьет вас к земле.       Заметная тень задумчивости легла тому на лицо. Петир осмотрительно подытожил:       — Вам нужна точка опоры, а не цепи.       — Ваши цепи не особо-то вам мешают.       — Просто они из золота. — Бейлиш усмехнулся. — Благородный и податливый материал. А ваши, вот, я даже не знаю…       Доннел растерянно проследил за его взором, направленным на милое личико нареченной, уже хихикающей над шутками какого-то незнакомого офицера. Она была подшофе, с обнаженными плечами, сняла одну из перчаток… Столь резво обмахивалась веером, что кружева сбились в глубоком вырезе платья.       Уэйнвуд не выдержал, отвернулся. Вернул бокал на поднос и взял новый.       «Он даже в нее не влюблен» — отметил себе Бейлиш.       — Вы говорили, что акции ждет крупный скачок из-за внимания Ост-Индской компании. Я бы хотел посмотреть ваши расчеты, вы не против? — Сдвинув брови, Донн уточнил таким странным тоном. — Если удобно — сейчас, некоторые вещи… нуждаются в своевременности. Эту восточную линию из Лондона через Норфолк до шотландских границ кто угодно мог Парламенту заявить. Но вы… не зря тогда на срочности настояли. Знаете все наперед, даже то, что набобам в Англии бы хотелось.       Он выдал печальную улыбку, нечто такое вроде признательности.       — Мудрое решение, Донн, товарные поезда — лишь начало. Подождите меня в гостиной. — Все складывалось крайне удачно. Если вложится хоть один — сделают в итоге и остальные.       Напыщенные остолопы.       Харренхолл в ту секунду перестанет быть просто жирной точкой на карте, напоминающей всем муху.       Петир быстрым шагом направился к кабинету.       Предвкушение горело внутри как спирт. Он давно не чувствовал себя так легко — все когда-то сделанные мазки сочленялись наконец в приятную ему картину.       В том крыле, после лестницы, слышался женский голос. Лиза отчитывала кого-то, выразительно и очень громко. После свадьбы, нравилось ей что или нет… Она не сдерживала себя.       Что-то внутри опускалось, принялось индеветь от тех слов, что он все отчетливее разбирал: и вот, наконец, это чувство окончательно заземлилось от звука бьющегося фарфора, рваного всхлипа, донесшегося из-за двери — слишком знакомого, чтоб ошибиться.       — Что ты делаешь, ma chérie?       Он спросил, хотя видел прекрасно, что именно: она стояла на распахнутом настежь балконе, в своем новом мехе, грузных юбках и тянула Сансу Старк за перила — хватая ее рассыпавшиеся волосы, сжимая сзади за шею. Почти голую в этом платье — всю на холоде. В диком ужасе.       — Отпусти ее, Лиза! Что ты такое творишь.       Снег несло на ковер, от сильных холодных порывов занавеси вздувались и бились, мешая ему подойти. Под ногами доламывались осколки — чашки и битый штоф, заполненный раньше чем-то.       Лиза даже не обернулась. В неровных блеклых лучах, исходящих из спальни, ее лицо кривилось, менялось каждые две секунды.       — Смотри, дрянь, посмотри! Что ты видишь? — Под балконом виднелся купол зимней оранжереи, пропускающий лунный свет. — Или тебе нужно ближе? Ты думаешь, я слепая? Думаешь, все сойдет?!       Санса уперлась руками и затихла — рот раскрылся, но звуки больше не выходили. Как тогда, ночью на той дороге. Тетка рванула за волосы так сильно, что она ударилась о перила.       — Лиза, хватит! — Он содрал чертову занавеску и поймал жену под руку. — Хватит…       Несколько густых капель окрасили снег у ботинка — он не мог этого не заметить, но смотреть должен был только на женщину, вверенную ему как проклятие перед богом… которого точно нет — при кучке бессмысленных идиотов.       Вниманию коих сегодня он так радовался.       — Зачем ты привез эту паршивку сюда, Петир? — Лиза резко разжала кисть, сваливая Сансу в снег, толстым слоем засыпавший весь балкон. Клубы ее дыхания, разодранная в клочья шаль — все вилось вокруг под тонкий плачущий всхлип.       — Зачем ты привез? Зачем! — Эта сумасшедшая все повторяла и повторяла. — Зачем она целовала тебя? Зачем? Она ведь такая же, как и мать!       — Тшшш, ну тише, ma chérie, ну ты что... Что за глупости? — Он взял мокрое, тающее лицо в руки — крупные слезы смешивались с белилами и румянами, были мутными, заползали ей на губы, начинавшие безумно так улыбаться, исторгающие пары хереса. Как обычно. — Это просто несмышленое маленькое дитя… Ты разве не видишь?       Дитя жалось к стене, перебирало ногами в снегу и упиралось, не в состоянии нащупать позади себя проем в комнату и отползти.       «Ты любишь страсти, девочка, — так смотри, какие бывают трагедии» — думал он, пока слушал, как супруга нашептывает, рыдая.       — Она никогда не сделает того, что сделала тебе я!       — Конечно же никогда, ma chérie.       Лиза вся обмякла в его твердых ладонях, схватилась за полы фрака.       — Как я, не придет в ночи к умирающему, не станет собой утешать… Пусть ты и назвал меня глупой кличкой! Никогда не выносила это «Кэт»…       — Тише, милая, ты права.       Пальцы все сильнее сжимали узел его платка, сминали все, до чего могли только дотянуться. Голос сорвался, но дыхание продолжило безумие пьяной истерики.       — Она никогда не отравит в себе дитя, не станет от этого так страдать! Страдать в итоге так сильно, что не сможет больше стать матерью!       — Да, так и есть, так и есть…       Он держал ее крепко до боли — упивался каждым словом, как последними каплями яда.       — Она никогда… не убьет для тебя. Она тебя не полюбит! — Холодные руки уже сжимали ему виски, губы протягивались для поцелуя.       Как же наскучило это слушать…       За столько лет связи, мелких встреч — ему казалось, все уже было сказано, все пройдено. Но вот он принес клятвы — и не смог больше этого стерпеть. Всего прошлого. Капризов и понуканий, списка ее заслуг, который она все проговаривала и проговаривала, и пальцы загибала даже во сне.       Сам он не был особенно деликатным — но его тошнило от ее грубости. Он не был честным, но от такой искренней пронизывающей фальши — уже сворачивались суставы. У него голова ныла каждый раз, когда он слушал эти ее песни ревности, смотрел в ее выбеленные, как присыпанные чем глаза. Пришторенные пьяной похотью.       Но теперь, когда она тронула эту девушку, невинную и сладостную как мечта, едва начавшая сбываться…       — Ma chérie, — Бейлиш взялся за нервно цепляющиеся пальцы, взбившие его волосы, словно от этого так рано и поседевшие по бокам. — Пойми уже, наконец, что всю свою жизнь — всю — я любил только одну женщину. Я клянусь.       Она смотрела неотрывно, готовая выслушать и впитать очередную его ложь:       — Только Кэт.       Это было так легко — одно маленькое усилие, не сравнимое с прочими.       Просто резкий толчок — вот что ему надо было сделать той памятной скорбной ночью, когда он не нашел в себе достаточно разума или сил. О, он копил их почти двадцать лет на одно будто это движение, больше похожее на спазм.       Смотря вниз, в искаженное судорогой удаляющееся лицо — всю фигуру, пробивающую стекла оранжереи с оглушительным звоном, Петир думал:

      «Как быстро же все сбылось»