Secrets

      Розы впитывали кровь Венеры, бегущей к погибающему Адонису и стали красными навсегда.       «Она наверное и не чувствовала, что поранилась о шипы» — Санса сделала еще шаг по стекольному крошеву, блестящему в полутьме точно снег.       Мороз пронизывал теперь все, пропитывал плиты и туфли, заново хватал ноги.       В верхних комнатах по требованию старших леди ее долго так отмывали, смазывали ссадины чем-то терпким и уже в простыни чуть ли не спеленали, что нутро стало слабым и мякло, готово было принять свершившееся за сон.       Только волосы на плечах остались тяжелыми, настоящими: все еще влажные после часов, проведенных среди божившихся нервных дам и чертыхающихся констеблей.       Однако вот тени их все рассеялись.       Оставили хаос из капель воска и крошек, лент, лепестков, костяного изысканного фарфора, присыпанного табачным пеплом накуривших всюду лордов и офицеров.       Выдохнув в звонкий воздух, Санса смотрела, как рассеивается здесь пар. Какой-то миг было страшно, крошечный алый миг… но теперь — она чувствовала покой. Глубокий, темный и ледяной, как небо, видное в стеклянный разлом купола.       В полосе тусклого света медленно вскруживались хлопья. Снег умел забирать лишнее — скрадывал грязь, сглаживая неровности, мог впитывать звуки и запахи, притупить боль.       Сейчас она должна была спать и во сне даже горевать, но выбрала встать под снег. В самый центр под пробоиной — и думать о чем-то далеком и отстраненном.       Запрокинув голову, Санса всматривалась в вышину.       Существенное всегда виделось на расстоянии: горы, море и города… может, получится различить нечто крупное и осмысленное, глядя вверх. Объемное, чистое, как эта прирастающая луна.       — Мисс, вы простудитесь так, прошу вас… — Ее горничная жалась к стенке, не решаясь войти внутрь сада.       — Надо прибрать тут, Натали. — Возле ног темнела лужа, размазанная криво по полу. Все, что осталось от страха, чужой жизни и намека на обещанную ей свободу.       Тело давно уже вынесли, но перо, вывалившееся из тетушкиной прически примерзло к бурой массе, явно оставленной ее…       «Любить птиц так бессмысленно, им стоило бы завидовать» — потерев пуговицу на манжете, теперь она отвернулась, прошлась взглядом по запорошенным зарослям.       — Подними из людской кого-нибудь в помощь, надо еще разнести растения по гостиным, хотя бы те, что в кашпо. На таком холоде выживут только…       Даже и не дослушав, Натали хмуро кивнула и отправилась восвояси.       «…только розы»       Разве могла она понимать, что цветы вовсе не виноваты, хоть в итоге им достанется крепче всех?       Когда и тень выскользнула из виду, Санса вернулась в берилловый будуар — одну из тех маленьких дамских комнат, где чувствовала себя к месту в запутанном пустом доме.       Где на козетке лежало кружево мисс Ройс, стоял недопитый бокал рядом с бонбоньеркой… Будто ничего вовсе и не случилось. И канарейки помалкивали в крупной клети.       Их мирный вид выматывал, расшевеливал изнутри нечто грубое.       В окне подрагивал пейзаж: миллион движущихся теней и множество неподвижных, скрепленных редкими бликами, как нитями или крючками.       Тень таилась и здесь: в ящике маленького трюмо, в шкафчике, под ковром и ее собственными ногами, была между пальцев, в глубине глаз, смотревших из оконного отражения. Тень, мили сплошной тени — на ночной стороне света.       Отвернувшись от окна, наконец, и сев, она принялась чинить кружево, которое стоило просто выбросить. Пальцы заученно двигались, следовали за иглой, хоть узор никак не выстраивался, как надо.       И когда дверь на другом конце комнаты отворилась, показывая часть темного коридора, Санса знала — это не Натали пришла спрашивать о цветах.       Закрыв за собой, сначала он просто стоял, наблюдая ее бессмысленное занятие. Не требовалось прерываться, чтобы чувствовать этот взгляд с особым давлением тишины.       Мистер Бейлиш не спеша пошел к шкафу, вынул с полки бокал. Санса кинула взгляд на спину, вновь обтянутую парадным — тем длинным фраком, что за всю ночь он больше, видимо, не снимал.       Пальцы обхватили горлышко увесистого графина, блеснув кольцами: печаткой и обручальным.       — Выпьете? — Мысленно она вздрогнула. Все в нем выглядело как прежде, голос стал только ниже.       — Если необходимо. — И опять обратилась к кружеву, стараясь выровнять свой собственный.       — Сегодня — необходимо.       Поставив второй низкий бокал рядом с первым, он щедро плеснул нечто крепкое.       Лицо ничего совсем не выразило, когда он отдавал ее порцию. Лоб будто даже сгладился, приглажены по обыкновению были волосы и одежда, но она видела их снова, те тени…       Тени вжились в углы рта, вселились в сеть складок вдоль век. Тень следовала от ресниц, делая холод глаз еще внимательнее и ярче, заставляя ощутить вес воздуха в легких, пока он следил, как она откладывает шитье.       Лица коснулся дух скотча — так пах иногда ее лорд-отец. Шотландским огненным пойлом и заморским, крупно скрученным табаком.       Она наблюдала, как смиряется в хрустале жидкость. Мистер Бейлиш тоже, кажется, наблюдал, смотря на нее сверху вниз.       — Вы не та испуганная девочка, что я встретил у Баратеонов. — Звучало едва не как тост.       Только пить все же не хотелось. Санса рассматривала ковер, край начищенного ботинка… неясно было, что последует.       — И почему же вы мне помогли?       Всего лишь какой-то вопрос… оказавшийся слишком сложным.       Губы слиплись. Надо что-то было сказать.       — Я не знаю совсем тех господ. — Вот она и сказала, мягко моргнув, как если бы то могло действовать.       Но не действовало нисколько. Петир сочувственно стянул брови:       — Не знаете… — да как умел он один только похвалил, — …и прикинули, что знакомый мужчина лучше будет нескольких незнакомцев? Какая же вы прелесть, когда это вам так нужно.       — Да что вы…       По шее к скулам предательски ползла кровь.       — Да, да… конечно. — Он глотнул скотча, невозмутимо заканчивая. — Давайте это опустим.       Милым, естественно, он не будет, или приличным — этот мучительный разговор.       — Зачем вы остались, мисс Старк?       — Я… — она повернула бокал двумя пальцами на ладони, — …беспокоюсь за Роберта. Здоровье у него очень хрупкое.       — Оказывается, менее хрупкое, чем у вас. — Раздражение это, шутка или угроза она так и не разобрала.       — Вы обещали, что со мной все хорошо будет.       Его слова, прожегшие закостеневшую на холоде ушную раковину, Санса слышала до сих пор. Порой она слышала и то, что он молчал — что выпускал только с дымом и дыханием в своих мыслях.       Перебирая пальцами по стакану, как порой господа делают со скуки, мистер Бейлиш продолжил:       — И вам мысль даже не пришла, что можно мне не верить?              В ее голову шла масса мыслей: виски просто раскалывались от них.       — Как видите, я вам верю.       — А я вам, как видите, нет. — Он слегка склонил голову, указывая на смотанный кусок кружева, когда она поднесла скотч, чтобы хорошо запить сию новость, вставшую внутри комом. — Не так уж вы и искусны, как… да хотя бы мисс Ройс. Это она, кажется, вам поведала все подробности о майоре. Зачем она сделала так, как думаете?       У этого человека была особая память на гипюровую отделку — вот что Санса думала, пока пыталась не покривиться.       — Мисс Ройс просто встретилась в настроении, я помогла ей немного, так что…       Он сузил глаза:       — До того, как вы появились, Миранда Ройс была самой завидной партией в этом графстве. И особо по нраву ей мундиры: красные и парадные. Разве вы не видели?       Докончив свой виски, Бейлиш подытожил:       — Жаль только, майор Хардинг никогда не был мил с ней, как с вами. Скорее наоборот, вам стоило бы хоть у кого-нибудь поинтересоваться, если не у меня.       — Мисс Ройс не поступила бы так с досады.       — С досады, может, и нет, но из ревности или похоти… — он вкрадчиво растянул, вглядываясь в лицо, — …чего люди только не делают.       Да, кое-что тетушка успела ей поведать… Скверное и болезненное, как годами пульсирующий надрыв, выплевывающий сгустки гноя.       — У нас мало общего с мисс Ройс.       Не выдержав, Санса отвела взгляд на шелковые обои, на картину, изображающую букет.       Из смеси крови и пролитых по любви слез когда-то выросли анемоны. В кровавой ране на сердце корни пустил гиацинт. Позавидовав двум влюбленным, плакала Персефона и на том месте проросли астры. Даже мирра священная когда-то была красивой, но преступной в своей страсти. А сейчас…       Сейчас каждый собственный новый грех прирастал к нутру, как слой смолы к дереву.       Она встала, желая пройти к двери, но не решилась сделать шаг в его сторону. Вечно господин Бейлиш открывал вид на вещи совершенно неутешительные, не давая просто выйти.       — Люди крайне схожи, что бы там ни думали. — И сам еще подошел. Краем глаза Санса видела рубиновый блеск запонки на манжете, когда он потянулся за портсигаром. — Так что полезно играть партию в голове: когда некто что-либо делает, представлять без стеснения самую выгодную, дурную подчас причину, по которой могло это случиться. Я бы и раньше вам посоветовал, однако вы предпочли молчать о некоторых деталях. О мисс Ройс, даже и о французе. О чем-то еще, кстати, может?       Она сморгнула, не веря в этот тон до конца.       — Я не обязана вам докладывать. Тем более сплетни, которые вы сами знаете.       На что он выговорил с легкой нотой разочарования:       — Как грубо вы выразились о сплетнях. Не всем, Санса, как мне, есть удовольствие делиться с вами интересными новостями. Только я, например, знаю, как вы рады сейчас услышать, что Блэкстоуна поймали: в чистом поле, в ужасе и в снегу с обмороженными конечностями… И парой увесистых украшений, украденных очень кстати.       Вокруг веяло этой ночью — сыростью, табаком, соленым дымом жарящего камина. Все еще ее лилиями в его пальцах.       Как далеко смогла бы она уйти, даже если бы пожелала?       Сердце сжалось всё от тоски.       — Невинные не бегут в ночь… вы правы. Что люди думают так, мистер Бейлиш.       — Петир. — Протягивая, он выверенным движением откинул тяжелую серебряную крышку с рядом белеющих папирос. — Любопытный вопрос, вам не кажется? Существуют ли невинные…       Аккуратно запалив огонь под ладонью, прикурив ей, он смотрел, как горит в пальцах спичка. Блики пританцовывали в глазах.       — Кто-то где-то солжет мелко, с чем-нибудь согласится. Пытается что-то сменить, но в итоге к чему это приведет… — Спичка скрючилась и затухла. — К задуманному финалу. Как это в античных трагедиях называется, которые вы так любите…       — Злой рок. — Выдохнув дым вниз, Санса устало присела обратно.       — А я помню, что Ананке. Сила, родившаяся из хаоса, мощнее гораздо всех прочих. — Его лицо резко сменилось, сделалось, как в саду, пугающе магнетическим. Он подобрал со столика продолговатый моток кружева и покрутил. — Точнее богиня — и на коленях у нее веретено.       Пришлось опустить голову, окружая себя облаком. Так, чтобы не было видно, как подобные извилистые замечания могут влиять на прилежную леди с вышивкой.       — Думала, театр вам не нравится.       — Немало же вы думаете обо мне, мисс. Хоть редко так говорите.       Некоторое время она взвешивала остроту, позабыв обо всем прочем.       Папироса почти выгорела дотла, голова кружилась от спиртного и бессонницы. Только пережитого. И человек рядом с ней теперь мог доломать ее одним словом, если бы захотел.       — Санса…       Пусть он был убийца, полностью здесь хозяин и вроде отца ей теперь. Пусть безроден был и стар, разглядывал в ней нечто прошлое или будущие вложения — чем так сложно сейчас говорить с ним, в сотню раз верней было тогда его целовать.