Stepagon (Делиться)

Все оказалось гораздо хуже, чем она ожидала. В тот момент, когда у нее остановилась кровь, чувства Эйриона из братских превратились в страстные, причем чрезмерно страстные. Его приставания в столице тоже были обременительными, но там, по крайней мере, они имели пределы. Они могли быть вместе только по ночам, прежде чем их заставляли расставаться по утрам: для тренировок, учебы, семейных обедов, выполнения обязанностей при дворе. В Летнем замке они были только вдвоем; никто не мог прервать их, отвлечь его или спасти ее. Эйрион уже передал большую часть своих обязанностей кастеляну, а ее обязанности были сокращены еще до того, как они туда прибыли. Ей вообще не разрешалось покидать замок. Она неоднократно пыталась, просила охранников позволить ей прогуляться по садам, посетить тренировочные площадки, пройтись по парапетам. Они всегда отказывали. — Приказ принца. — Они пожимали плечами и возвращались к своим делам, как будто ее существование было незаметным. Эйрее хотелось закричать. Или выброситься из окна; ни то, ни другое не представляло особой возможности. Эйрион запретил ей жаловаться, и большинство окон было заперто; вероятно, потому, что он точно знал, о чем она думает. Это означало, что все, что ей оставалось делать, это лечь на спину и раздвинуть ноги. — Ты когда-нибудь остановишься? — проворчала она однажды вечером. Она была измотана. В тот же день после обеда он загнал ее в угол и усадил на стол. Эйрея не сопротивлялась; просто терпела его ласки в достойном молчании, стараясь целовать его, пока он входил в нее, и двигая бедрами, чтобы помочь ему. Ее усилия только усугубили ситуацию. Потому что в тот момент, когда она почувствовала, как он кончил в нее, почувствовала, как его семя стекает по ее бедрам, он потащил ее в постель, чтобы продолжить. Он привязал ее запястья ремнем к спинке кровати и ударил, когда она попыталась вывернуться. Эйрея была этим потрясена. Она привыкла к удушению; или, по крайней мере, насколько можно привыкнуть к тому, что в моменты близости кто-то мешает тебе дышать. Но то, что он ударил ее — шлепнул по обнаженной заднице, словно она была непослушным ребенком, которого нужно было приструнить, — было унижением в чистом виде. Что еще хуже, она ничего не могла с этим поделать. Со связанными запястьями все, что она могла делать, это проклинать его, пока он сходил с ума на ней, покрывая ее шею страстными поцелуями. В конце концов, он остановился только потому, что кастелян пришел за ним по какому-то делу, и он неохотно оторвался от нее, чтобы поговорить с ним. Эйрея почувствовала облегчение. Вспышки насилия, постоянные прикосновения, близость, поцелуи — все это было утомительно. Она хотела побыть наедине с собой, прийти в себя, вернуть чувство владения собственным телом. И это было именно то, чего не хотел Эйрион. — Что? — прохрипел он ей на шею. Как только он вернулся в ее комнату, он снова набросился на нее. Прижав ее к стене, он начал ласкать ее талию, бедра, ягодицы. — Мы молодожены, любовь моя. Это то, что мы должны делать. Для пущей убедительности он развязал ее шнурки, и они с шуршанием разошлись. Как только ее груди высвободились, он набросился на них; мял, сжимал, массировал, теребил ее соски, пока раздражение не перешло в жар. — Да, но так сильно? Я не думаю, что смогу это вынести... Его единственным ответом был смешок где-то у ее кожи. — Нет? Его пальцы опустились ниже, чтобы поднять ее юбку и сдвинуть ее с бедер. Когда он оказался у ее бедер, она рефлекторно попыталась их сомкнуть. В ответ его другая рука обхватила ее шею, предупреждающе сжимая ее. — Раздвинь их, — он провел языком по ее нижней губе, и вкус вина и фиников наполнил ее рот. Она поморщилась. Тем не менее, ее ноги поддались, давая ему доступ. Она вздрогнула, когда его средний палец погрузился между ее складками, проникая в них с яростной настойчивостью. — Ну и что теперь? Я думал, ты этого не вынесешь, любовь моя? Почему ты мокрая? Этот проклятый палец скользнул внутрь нее, изгибаясь у ее внутренних стенок для пущей эффективности. Она подавила вздох, но не от боли. Нет, черт бы его побрал. — Видишь ли, я не думаю, что ты так уж сильно возражаешь, — он медленно вывел из нее палец, прижимая ладонь к тому месту над ее входом; к той особенной жемчужине, которую она ненавидела, когда он к ней прикасался, но в то же время так сильно в этом нуждалась. — Иди к черту, — захныкала она, сжимая его запястье. Ее попытка оттолкнуть его привела лишь к тому, что он прижался к ней еще теснее, его палец снова вошел в нее. И на этот раз у нее непроизвольно вырвался стон. — Нет… Я же говорил тебе, — он поцеловал ее, крепко, прикусив зубами ее нижнюю губу. Он кусал ее до тех пор, пока не оказался на грани того, чтобы ранить плоть, прежде чем отпустить ее, его дыхание обжигало ее кожу. — Я бы предпочел трахнуть тебя. И я думаю, ты тоже не против. Он снова ввел в нее свой проклятый палец, заставляя ее извиваться. Эйрее пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от стона. — Умоляй... — потребовал он, снова сжимая ее шею. Его движения стали более усердными; он входил в нее сильнее, быстрее, его большой палец надавливал на ее жемчужину именно так, как нужно, чтобы заставить ее пальцы на ногах сгибаться. И она отвечала. Она выгибала спину и двигала бедрами, жар постепенно становился адским. Боги, она была постыдно влажной. Она легко приняла его второй палец, ее внутренние стенки сжимались вокруг него с ревнивой потребностью. — Ты жалок... — все же выдавила она из себя, отказываясь поступиться своим достоинством. Не тогда, когда она знала, что это принесет ему безудержное удовлетворение. Ему это не понравилось. — Умоляй об этом, — прошипел он ей в рот, впиваясь ногтями в ее шею. Он перестал двигаться, позволив своим пальцам выскользнуть из нее, когда она была уже на грани. — Или я не дам тебе кончить. Эйрея уставилась на него; покрасневшая, жаждущая и болезненно влажная, ее лоно страстно желало сладкого удовольствия от его пальцев. Она растянула губы в улыбке. — Хорошо. Это значит, что я наконец-то получу передышку. Он медленно моргнул, глядя на нее. Затем он улыбнулся в ответ. И эти жадные пальцы снова погрузились в нее. — О нет, я никогда не говорил, что оставлю тебя в покое… Я просто буду держать тебя на грани... — он снова напал на ее губы, и вкус меда обволок ее язык. — Пока ты не начнешь плакать, кричать, умолять... умолять меня трахнуть тебя. Он снова сжал пальцы, посылая волну удовольствия по всему ее телу. Боги. Она хотела этого. Хотела, чтобы он умер. Умер, истек кровью, страдал. Хотела, чтобы он вонзил в нее эти проклятые пальцы сильнее, быстрее, удовлетворил эту безумную потребность глубоко внутри нее, пока она не сломалась и не забыла, насколько это было отвратительно. — Умоляй, — снова рявкнул он, и это слово прозвучало как приказ. Ее гордость немедленно отреагировала. — Заставь меня, ты, жалкий ублюдок, — усмехнулась она и в ответ набросилась на его губы. Ее зубы щелкнули, прежде чем она успела опомниться, разрывая нежную плоть с диким упоением. Эйрион дернулся, его хватка на ее шее оставит синяк. — Сука, — его глаза были широко раскрыты, когда он уставился на нее, фиолетовый цвет кружился, как водоворот. Укус был небольшим, едва ли больше, чем небольшая царапина на нижней губе. Из раны все еще сочилась кровь, плоть вокруг нее с каждой минутой становилась все краснее. — Просто следую твоему примеру, — она медленно подалась вперед, прижавшись бедрами к его другой руке. Водоворот загорелся пламенем. Он практически толкнул ее к стене, сжимая ее шею рукой, пока ее дыхание не прервалось в груди. Его язык заставил ее открыть рот, и медовая сладость смешалась со вкусом крови. — Вот она... — выдохнул он ей в губы. — Моя грозная драконица. Его поцелуй стал неистовым. Его рука отпустила ее шею, собираясь вцепиться в платье. Ткань разорвалась и соскользнула с ее тела, оставив ее совершенно обнаженной и уязвимой. Все произошло быстро: его ремень с шипением расстегнулся, бриджи соскользнули с бедер. Он приподнял ее бедра, обхватив ее ноги за талию, чтобы прижать их к себе. Она закричала, когда он вошел в нее; от боли, желания, отвращения. Она ненавидела то, как легко он проскользнул в нее, как жадно она приняла его член, как ее влажность сжалась вокруг него, втягивая его в себя до самого основания. — Моя маленькая Эйрри... — прохрипел он ей в рот, прежде чем снова войти в нее. — Только моя... моя... — Боги, я ненавижу тебя... — простонала она и обхватила его руками за плечи, чтобы обрести опору, остаться на месте. — Я чертовски сильно тебя ненавижу. Она царапала ногтями его шею, двигаясь, дрожа, извиваясь всем телом. Боги. Она собиралась... она... — Нет... Ты хочешь этого так же сильно. Почувствуй это… почувствуй... Он снова вошел в нее, практически прижав к стене. Она закричала, на этот раз громче, не заботясь о том, услышит ли он и посчитает ли ее слабой. Она действительно этого хотела. Она очень этого хотела. Хотела почувствовать каждый сантиметр его члена, чтобы его бедра давили на жемчужину над ее входом. И он знал это, черт его подери; он продолжал входить в нее, ударяя по тому самому месту глубоко внутри нее, которое лишало ее рассудка. — Гни в аду... — удалось ей презрительно пробормотать, и она распалась. Ее тело содрогнулось, ноги сжались вокруг него, как в тисках. Ее пронзила волна жара. Она практически рухнула в его объятия, лишившись сил. Это его не остановило. Он продолжал входить в нее, задыхаясь, как разбуженное животное. Его пальцы впились в ее волосы, дергая их так сильно, что у нее на глазах навернулись слезы. Мгновение спустя он тоже кончил; с силой вошел в нее, прежде чем обмякнуть. Его мышцы расслабились под ее прикосновением, пот прилипал к его рубашке. — Скажи мне, что ты снова не хотела этого, — прошептал он ей в шею спустя мгновение. Он все еще держал ее колени, оставаясь внутри нее, несмотря на то, что стал мягким; страстно желая остаться с ней. Эйрея закрыла глаза, туман удовольствия рассеялся, уступив место чему-то худшему — стыду. — Я не хотела. Это... неестественно. Это заставило Эйриона поднять голову. Он на мгновение задержал на ней взгляд, фиалковый цвет его глаз стал бледно-лиловым. — Нет. Это самая естественная вещь на свете. Он медленно опустил ее на пол и выскользнул из нее, оставляя за собой влажный след. Эйрея старалась не думать об этом. Она просто оттолкнула его, и волна гнева смешалась со стыдом. Казалось, это только еще больше разозлило его. Он снова схватил ее за шею, сжав пальцы на ее горле в явном предупреждении. — Если ты еще раз меня укусишь… Я размажу твои мозги по стене. В ее глазах вспыхнули звезды, пальцы обхватили его запястье. — Я думала, тебе понравилось? — с трудом выдавила она. — Какой дракон боится небольшого укуса? Хватка на ее шее ослабла. Черты лица Эйриона смягчились, и в нем появилось что-то нежное, почти легкомысленное. Ей потребовалось мгновение, чтобы восстановить дыхание и самообладание. И когда ей это удалось, она отреагировала импульсивно: наклонилась и нежно прикусила его нижнюю губу. — Naejot mazverdagon Erri dijāves sȳrkta. Чтобы Эрри почувствовал себя лучше. Его рука полностью опустилась, обхватив ее талию. Он прижал ее к себе, его тело крепко прижалось к ее, руки с благоговейным обожанием скользили по ней. Она едва осознала, что он поднял ее, пока не оказалась в постели, раскинувшейся на горе подушек. Он последовал ее примеру; стянул через голову тунику, чтобы остаться обнаженным, прежде чем лечь на нее, прижавшись головой прямо к ее груди. Эйрея держала его так очень долго; проводила пальцами по его волосам, по его затылку, ее тело впитывало его тепло, как будто оно больше никогда не согреется. Да. Это было чудесно. Объятия, которыми они обменивались после, нежные ласки, которые почти заставляли ее забыть, кем он был и что он сделал. И она действительно забыла; по крайней мере, достаточно надолго, чтобы погрузиться в сон, чтобы убедить себя в том, что его объятия приносят только утешение, а не вред. На следующий день она позаботилась о том, чтобы смазать ему губы мазью. Укус был несерьезный, но она не хотела, чтобы он стал винить ее, если рана загноится. — Вот так. Не беспокойся слишком сильно. Иначе рана снова треснет и будет кровоточить, — сказала она, закончив наносить мазь. — Какая забота. Хотя это же ты сама это сделала. Эйрея закатила глаза. — Тогда ладно. Разорви ее. Посмотрим, смогу ли я снова позаботиться о тебе. — Ты любишь меня? Вопрос ошеломил ее, заставив замолчать. Он уставился на нее со своего места, и на его лице не осталось и следа злобы. — Конечно, люблю, дурак. Я любила тебя с самого начала. Даже когда он вел себя отвратительно, она чувствовала себя обязанной любить его больше, чем кого-либо другого. — Как брата… или любовника? Она выпрямилась, собираясь облокотиться на край туалетного столика. Как она его любила? Они были неестественно близки всю свою жизнь. Хотя она любила всех остальных своих братьев, она никогда не знала их так, как знала Эйриона. И только когда она начала экспериментировать с Валарром, она поняла, что то, что их связывало, никогда не было просто семейной любовью. Тем не менее, она не осознавала этого. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? Его рука легла ей на колено. — Правду, конечно. Не в силах сдержаться, она усмехнулась. — Нет. Тебе не нужна правда. Мягкость исчезла с его лица, как волны с берега. Его тело напряглось, руки сжались в кулаки. Громкий стук заставил ее выпрямиться. — Входите! Дверь со скрипом отворилась, и внутрь просунулась копна волос медового цвета. — Прошу прощения, принцесса. Я пришла одеть вас, — заикаясь, пробормотала горничная, не отрывая взгляда от пола. Эйрея поправила домашний халат. — Да, конечно. Спасибо. Позади нее скрипнул стул. Руки Эйриона обхватили ее сзади, он прижался лбом к ее виску. — Я зайду на ужин. Не веди себя плохо. Эйрея подавила желание съязвить. — Постараюсь. Но ты же меня знаешь. Я сумасшедшая до мозга костей Подлец имел наглость ухмыльнуться. — Avy jorrāelan, mandia. Я люблю тебя, сестра. Она на мгновение замерла, слова сдавили ей горло, как удавка. И все же появившаяся на пороге горничная отвлекла ее от бурных эмоций. Она покраснела; стиснув зубы, она вертела большими пальцами. Казалось, она вот-вот расплачется. — Se nyke ao, lēkia, — поморщилась она, прижимаясь к Эйриону. И я тебя, брат. Девушка не ослабила хватки даже после того, как он отпустил ее и направился к двери. — Ты тоже веди себя хорошо, слышишь? Малышка съежилась под его взглядом, свернувшись калачиком, как черепаха. Эйрион только ухмыльнулся и прошествовал мимо нее, захлопнув дверь. Девушка не отстранилась. Только юркнула внутрь, чтобы начать ее одевать. Она яростно возилась со шнурками, ее взгляд периодически блуждал по следам: любовным укусам, оставленным Эйрионом на ее груди и ключицах, отпечатку руки на шее. — Раньше ты не приходил меня одевать. Обычно это делает моя горничная, Милдрит. Глаза девушки расширились. — Да... но она на кухне. Ребята принесли свежее зерно с уборки урожая. Им нужны руки, чтобы складировать его и смолоть часть на муку. Эйрея чуть было не сказала ей, что могла бы сделать это вместо Милдрит, но промолчала. Она точно знала, почему она оказалась здесь; по той же причине старшая горничная, которую Милдрит называла Петунией, иногда приходила убирать в ее покоях. За ней следили. — Как тебя зовут? — Эмми, если вам угодно, принцесса, — девушка присела в реверансе. — И как долго ты служишь в Летнем замке? — Три года. Петуния нашла мне работу. Сказала, что им нужна еще одна горничная. Я была… Меня назначили к вашему брату. — К которому из них? У меня их четверо. Трое живут здесь. Ее пухлые щеки вспыхнули румянцем. — Ах, не могу представить, что это было приятно. Ее пальцы дрогнули на лифе платья. — Нет... что? Эйрея усмехнулась. — Да ладно, с Эйрионом всегда было трудно. Особенно когда дело касалось прислуги. Однажды он довел нашу старую няню до слез. Женщина была расстроена, оплакивая своего мужа, который в прошлую луну скончался от простуды. Эйрион, естественно, счел это признаком некомпетентности и назвал ее жирной свиньей, которая заслужила потерю мужа за свою беспечность. Женщина впала в истерику и бросилась жаловаться их семье. Мать жестоко отчитала Эйриона за это, но подлец казался невозмутимым. — И что? Дракону наплевать на мнение паразитов, — гордо заявил он, чем заслужил недельное заточение в своих покоях. И все же это никак не повлияло на его грубость или раздутое чувство превосходства. — Нет, принцесса, нет, — возразила девушка с гораздо большим энтузиазмом, чем ожидалось. — Он был со мной очень галантен. Галантен, добр, очарователен и... На последнем слове ее голос дрогнул, пальцы слишком сильно дернули за шнурки. Эйрея вздрогнула. — Ну что ж… Я рада это слышать. Хотела бы я быть такой же удачливой. На этот раз широко раскрытые глаза девушки встретились с ее глазами. — Вам очень повезло. Он любит вас. И снова ее голос дрогнул на последнем слове, а челюсть слегка сжалась. — Спасибо за помощь, Эмми. Я сама справлюсь со своими волосами. Девушка на мгновение застыла с открытым ртом, как будто ничего не поняла. Но затем она быстро присела в реверансе и поспешила прочь, опустив голову от стыда. Эйрея скользнула за свой туалетный столик, чтобы начать причесываться. Наверняка девушка не влюбилась в этого подлеца? Она наверняка слышала от других, какой он. А он… Эйрея не могла представить, что он опустился бы до того, чтобы развлекаться с кухонной судомойкой. Но с другой стороны, он и раньше спал с шлюхами, так что простолюдинка тоже не была исключена. Особенно такая преданная. Эта мысль преследовала ее весь день, пока она подсчитывала поставки зерна, проверяла бухгалтерские книги, которые показал ей мейстер Маленкин, писала письма отцу, чтобы заверить его, что все идет хорошо. Когда Эйрион вернулся вечером, чтобы разделить с ней ужин, как и обещал, Эйрея не смогла удержаться и спросила его об этом. — Ты хочешь контролировать каждое мое слово? Он сначала жаловался ей, что она доносит на него отцу, а потом потребовал, чтобы она показывала ему всю свою переписку. Эйрея попыталась отказаться и засунуть письма в ящик стола, чтобы защитить их. Он все равно вытащил их и начал рыться. — Нет, я просто хочу убедиться, что ты пишешь правду. Ты склонна к выдумкам. Она приоткрыла губы, обнажив зубы. — Каким выдумкам? Тем, в которых его сын душит меня в постели, или тот факт, что он запер меня в замке? Потому что у меня есть следы, доказывающие и то, и другое. Для пущей убедительности она провела рукой по синякам, которые он оставил у нее на шее. По какой-то причине это только заставило подлеца ухмыльнуться еще шире. — Что ж, тогда хорошо, что его здесь нет, чтобы их увидеть. Она сохраняла невозмутимый вид. — Да, конечно. Думаю, для его рассудка лучше, что он не видит эту развращенность. С этими словами она вскочила со своего места и начала раздеваться, пламя в камине потрескивало, как гремящие кости. Эйрион помог ей. Подкрался к ней сзади, чтобы стянуть с нее лиф и юбку, а затем наклонился, чтобы снять чулки. — Я думал, мы договорились, что ты не возражаешь против разврата? Его рот нашел внутреннюю сторону ее бедра, чтобы поцеловать, и жар, словно раскаленное железо, коснулся ее кожи. — Нет. Ты не возражаешь. Я просто терплю. В отместку его пальцы сжали ее икру, а губы поползли еще выше. — Правда? Мне снова раздвинуть твои ноги и доказать, что ты неправа? Эйрея вырвалась из его объятий, ее щеки вспыхнули от разочарования. — Прекрати. Ты только усугубишь рану на губе. — Я сделаю это. Как только ты перестанешь быть такой упрямой, — его голос понизился. Она закрыла глаза. Когда он поднялся на ноги, она практически распахнула его камзол, стягивая его с плеч, прежде чем приступить к сапогам, а затем и к бриджам. Он продолжал пытаться лапать ее, как будто воспринимал ее извивания как вызов, чтобы стараться сильнее, мучить ее еще больше. — Я серьезно, — огрызнулась она, швыряя в него его ночную рубашку. — Ты только навредишь себе еще больше, если будешь продолжать в том же духе. Она обошла его стороной, забравшись под одеяло, как будто оно могло послужить ей щитом. Подлец последовал за ней, притянув ее к себе, чтобы снова начать ласкать ее щеку. — О, я не против небольшой боли, любовь моя, — прошептал он ей на ухо, сжимая ее бедра так, что остались синяки. — Только не тогда, когда мне нужно наверстать упущенное за четыре года любви. Эйрея поморщилась. — Ты говоришь так, будто не провел эти четыре года, наслаждаясь ими в другом месте. Поцелуи прекратились. — Что? — Знаешь, это странно. Ты заявляешь о своей вечной преданности мне, но при первом же удобном случае бросаешься на другую. На мгновение воцарилась тишина. Затем эти пухлые губы улыбнулись, прижавшись к ее коже. — Ты ревнуешь? С ее губ сорвалась насмешка. — Нет. Просто поражаюсь твоему лицемерию. Вздохнув, она осмелилась поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Сколько же их было, а? Улыбка стала невыносимо самодовольной. — Ты ревнуешь. — Конечно, ревную. Должно быть, это восхитительно — иметь возможность спать с кем тебе заблагорассудится, и никто не вмешивается. Он нахмурил брови. — Ты забыла, как вмешалась? Ты пыталась разрушить прекрасные отношения между мной и леди Алисанной. — Ты никогда не собирался жениться на леди Алисанне... — Нет? — произнес он нараспев. — Может быть, и хотел. Она была валирийкой. Довольно привлекательной, хотя и ужасно легкомысленной, но остроумие в жене может быть только помехой, что ты регулярно демонстрируешь. — Нет, ты никогда не собирался жениться на ней, — настаивала она и приняла сидячее положение. — Потому что если бы ты собирался, то поступил бы так, как обещал. Ты бы оставил меня в покое, чтобы я тоже могла делать то, что хочу. Между ними воцарилось молчание. — А чего бы ты хотела? Выйти замуж за Валарра? Резкость в его голосе заставила ее напрячься. Она подумывала ответить утвердительно, но атмосфера в комнате изменилась, став мрачной и явно агрессивной. Она промолчала и поступила правильно. Мгновение спустя его рука с силой вцепилась в ее затылок, ногти впились в кожу. — У тебя хватает наглости упрекать меня в том, что я сплю с другими, когда ты сама делала то же самое, — его дыхание хлестало ее по уху, как кнут. Эйрея постаралась не поморщиться. — Я никогда не спала с Валарром. — Нет, но ты целовала его, — огрызнулся он на нее. — Позволила ему прикоснуться к тебе. Это предательство, хуже моего. Эйрея стиснула зубы. — Только ты можешь назвать поцелуй хуже, чем вставлять свой член в бесчисленных шлюх. — Они были шлюхами, — прошипел он. — Незначительными игрушками. А ты была настолько глупа, что видела в Валарре своего будущего мужа. — Ты хочешь сказать, что я заботилась о нем, — огрызнулась она, не в силах сопротивляться. — Так вот в чем дело? Ты злишься, что я посмела впустить другого в свое сердце. — Я злюсь... — начал он, наклоняясь к ней. — Что ты забыла, как это работает. Я дракон. Я сам решаю, как все будет происходить. А ты… ты не можешь иметь ничего, чего я не... — Разрешишь, я знаю, — отрезала она. — Ты совершенно ясно дал это понять. Я просто не понимаю, почему. Неужели это так важно для тебя? Хватка на ее затылке ослабла. Эйрион отстранился, его глаза сверкали, как два фиолетовых луча. — Что часть меня мечется, делая то, что я не хочу? Да, это так, — его черты потемнели, огонь в камине отбрасывал тени на его лицо. — Ты украла у меня жизнь. Ты не можешь просто так уйти. Она моргнула, медленно осознавая его слова. — Я? Украла у тебя жизнь? Что ты имеешь в виду? Тени стали темнее, более зловещими. — Ты знаешь что. Нас никогда не должно было быть двое. Никогда. Ее живот скрутило, и ей потребовалось все свое мужество, чтобы не отшатнуться. — Ты ненавидишь меня, любовь моя? — прошептала она. — Ты хочешь быть мной? Уголок его рта изогнулся в злобной усмешке. — Что? Быть женщиной? Как будто я когда-нибудь принижу себя до низшего уровня. Не в силах сдержаться, она фыркнула. — Нет, конечно, нет. В конце концов, ты же дракон, — она сделала паузу, наклонив голову. — И все же… ты нуждаешься во мне, а я не нуждаюсь в тебе. Тени стали безжалостно черными. Не успела она и глазом моргнуть, как его рука оказалась у нее на горле: сжимала, мяла, сдавливала сильнее. — Я мог бы задушить тебя прямо сейчас, выжать жизнь из твоих жалких легких и даже не моргнуть глазом. Эйрея попыталась сопротивляться, обхватила его за запястье, оттолкнула его. — Сделай это, — вместо этого ее руки обмякли и упали вдоль тела. — Если ты думаешь, что я у тебя что-то отобрала, забери мое дыхание. Верни то, что было потеряно. Хватка стала более сильной. Он практически дернул ее вперед, обеими руками обхватив за шею с диким упорством. Эйрея по-прежнему не сопротивлялась, только молилась. Чтобы забвение пришло к ней, освободило ее. Возможно, это сделало бы его счастливее, хотя бы давая ему нечто воображаемое, что он считал утраченным. — И позволить тебе увильнуть? Я так не думаю. — Прошипел он ей в губы, тепло его тела коснулось ее кожи. Затем он отпустил ее. Воздух вернулся в ее легкие, заставляя ее разум проясниться. Эйрион не отстранился. Он просто прижимался лбом к ее лбу, тяжело дыша, его мышцы все еще были напряжены от ярости. — Такое страдание, но перенесенное вместе? — выдавила она, когда восстановила дыхание. Завтра ее шея будет болеть, она будет черная и синяя, с отпечатками его пальцев. — Любовь — это страдание, — отрезал он. Эйрея нахмурилась. Его голос все еще звучал гневно, переполненный ненавистью. Но в нем чувствовалось что-то скрытое; что-то маленькое, кроткое и уязвимое, скрывающееся прямо под поверхностью. — Нет. Нет, это не так, — пробормотала она, уткнувшись ему в щеку. По крайней мере, так не должно было быть. Все песни воспевали красоту любви, ее добродетель, описывали ее как воплощение радости. И хотя в них тоже было место разбитому сердцу, тоске и неразделенной любви, ни один певец никогда не брал муки и не подслащал их сладкими тонами любви. — Это так, — парировал Эйрион, потирая ее висок. Улыбка растянула ее губы. Конечно, так оно и было. Он сам этого добился. Он превратил то, что, возможно, было самой чистой связью, которая у них когда-либо могла быть, во что-то жестокое, во что-то вызывающее негодование. И Эйрея не знала, сможет ли она когда-нибудь простить его за это. И она не думала, что сможет вынести это до конца их дней. — Твои страдания, возможно. Но не мои, — начала она и поцеловала его в щеку. Он дернулся, удивленный внезапностью ее выпада. Она не отстранилась, просто поцеловала снова. Поцеловала его в щеку, в подбородок, а затем перешла к губам, чтобы вдохнуть в его рот воздух. Тот самый воздух, который, как он думал, она украла. Подлец жадно вдыхал, прижимаясь лбом к ее лбу, чтобы согреться. Это было приятно, невинно. Тень той связи, которая могла бы их связывать, если бы он не был таким безумным монстром. Эйрее захотелось притвориться на мгновение. Дать себе иллюзию контроля, надежду на то, что ее жизнь не будет просто бесконечным потоком страданий. Когда она поцеловала его снова, то постаралась задержаться, быть как можно нежнее, прижаться губами к его губам, пока они не соединились идеально. Он пахнул медью и травами, его открытая плоть была нежной на ощупь. Если это и задело, он не подал виду. Просто ответил на поцелуй тем же, отстранившись настолько, чтобы вдохнуть воздух в ее рот. Эйрея вдохнула, затем сделала паузу. — Ты вернул его. Зачем отдавать, если я украла? Он не знал, что ей ответить. — Или ты хочешь поделиться? Его руки сжали ее бедра, сминая в кулаках сорочку. — Делиться нечем. Все это принадлежит мне. В его поцелуе чувствовалась жестокость, первобытный голод. Но вместо того, чтобы испугать ее, он почему-то заставил ее улыбнуться. — Даже со мной? — она схватила его за запястья и нежно сжала их, пока его хватка не ослабла. — Мы всегда делились друг с другом. — Ни с кем другим, — отрезал он и притянул ее ближе. — Ни с Валарром, ни с Матарисом, ни с любой другой сукой, которая думает, что может заполучить тебя. Даже ты не сможешь заполучить себя. Только я. Ее улыбка снова стала шире. — А что, если я захочу обладать тобой? Его хватка ослабла. Хотя она прижималась лбом к его лбу, она все еще чувствовала, как он нахмурил брови: в замешательстве, удивлении, настороженности. Эйрея проигнорировала это. Просто вытянула шею, чтобы поцеловать его в щеку, потереться о нее. Ее пальцы прошлись по его груди, рисуя медленные, нежные круги, словно исследуя ее. Его мышцы ощутимо напряглись под ее прикосновениями, а кожа нагревалась все больше и больше по мере того, как она проводила по ней пальцами. — Ты раньше ненавидел это, помнишь? — ухмыльнулась она, прижимаясь к его шее. — Ты щипал и бил меня каждый раз, когда я тебя щекотала. Для пущей убедительности она провела ногтями по его бокам и чуть не рассмеялась, когда он вырвался из ее объятий. Непостоянный маленький монстр. Он всегда жаждал внимания, признания, близости, но набрасывался на нее всякий раз, когда она пыталась быть доброй и дать ему это. — Я никогда не ненавидел это, — прохрипел он. Его дыхание было теперь тяжелым. Его кожа, прижатая к ее коже, горела огнем, его рука на ее бедрах оставляла синяки. — Это просто жгло. Она запустила пальцы в его волосы, запрокидывая его голову назад. Затем ее рот перешел к шрамам, она прижалась к ним губами, запоминая их форму. — Теперь жжет? — прошептала она, проводя ногтями по его волосам, по отвратительно мягким, идеально серебристым прядям. — Может, мне остановиться? Рука ударила с рекордной скоростью. Он обхватила ее за горло, чтобы оторвать от себя. Глаза Эйриона прожигали дыры в ее черепе, фиолетовые, горящие белым жаром. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — Он усмехнулся. Эйрея медленно, с трудом моргнула. — Что? Я всего лишь спросила. Я знаю, что просьба — это непривычное для тебя понятие, но не для меня. — Дракон не просит. Он берет. — Рявкнул он, раздувая ноздри. — Но ты не можешь принять это, верно? — она яростно вырвала его пальцы, прижимая их прямо к своему сердцу. — Только не так. Он громко выдохнул. — Как же тогда? Она склонила голову набок, ее взгляд блуждал по его чертам: бледной, безупречной коже, высоким скулам, полным губам. Самый красивый из их рода, столь же потрясающий, сколь и чудовищный. Тот, кого она могла бы полюбить; так же страстно, как любая девушка любит своего избранника. — Stepagon, ñuha jorrāelagon, — прошептала она и снова наклонилась к нему. Поделись, любовь моя. Казалось, он может сопротивляться. Его мышцы были напряжены, челюсть стиснута. Эйрея не обратила на это внимания. Она снова прижалась лбом к его лбу, обхватила его шею пальцами. Она решила сосредоточиться на тепле его тела, гладкости его кожи, на том, как его волосы, казалось, таяли под ее прикосновениями. Она поцеловала его, осыпала его щеки быстрыми, невинными поцелуями, а затем прижалась к нему еще ближе. Напряжение отступило. Его плечи расслабились под ее хваткой, руки обвились вокруг ее талии. Но они не сжимали ее, не лапали так, как всегда, с отвратительной собственнической манерой. Просто обнимали, так же нежно, как в детстве, когда они лежали под одеялом и погружались в сон. Она растворилась в нем, снова принялась водить по его телу, щекоча его ногтями. Она восхищалась тем, как его волосы вставали дыбом там, где касались ее пальцы, а кровь приливала к мрамору, придавая ему нежно-розовый оттенок. Это было мило, как ни странно… уязвимо. Ей это нравилось. Его кожа, его тело, его пульс. Он трепетал у ее рта каждый раз, когда она прижимала губы к его шее, стуча в такт с ее собственным сердцем. На этот раз он сам наклонил голову. Откинул ее назад, чтобы ей было удобнее дотянуться, и полностью расслабился. Это придало ей смелости, заставило провести языком по шраму, прижаться к его груди. — Мы не одинаковые... — прошептала она. — Ты мужчина... Чтобы подчеркнуть это, она провела руками по его широкой груди, мускулистым рукам, узкой талии. Оказавшись у него между ног, она не вздрогнула, а просто нежно сжала его пах, прежде чем обхватить пальцами его член. Она задержалась у основания, проверяя вес, форму, обхват. Затем она скользнула вверх по всей длине, дюйм за мучительным дюймом. Она даже не добралась до кончика, когда он затвердел, оживая в ее руках, пульсируя от ненасытного желания. Она обхватила его пальцами, провела большим пальцем по кончику, позволяя ему увлажниться от желания. — А я... — она замолчала. Ее пальцы разжались, позволяя его члену выпасть. Он вздрогнул, как будто его ударили, его глаза были широко раскрыты. Он выглядел… удивленным. Удивленным, растерянным, нуждающимся. Эйрея подавила желание позлорадствовать. Вместо этого она схватилась за подол своей сорочки и стянула ее через голову, чтобы остаться обнаженной. — Я женщина, — закончила она, позволив своим губам изогнуться в мягкой улыбке. Он некоторое время смотрел на нее, разинув рот. Глаза широко раскрыты, губы припухли, щеки пылали яростным румянцем. Он был таким же уязвимым, как в тот раз, когда просил ее не говорить матери о его ране. Она наклонилась ближе и направила его руки к своей талии. Он сразу же начал ласкать ее, сжимая, мня, дергая. Эйрея предупреждающе сжала его запястья, мягко уговаривая остановиться. Затем она велела ему двигаться, исследовать округлость ее бедер, изгиб спины, выпуклость грудей — все то, что делало ее женственной. Он оставался в ярости. Тяжело дыша, как сумасшедший, его мышцы напряглись, как пружины. Он все еще был твердым, как скала, его член упирался в бедро. Но он не нападал. Даже когда она наклонилась ближе, чтобы позволить ему обнять ее, поцеловать, прижать к себе и почитать так же, как она его. Это было похоже на объятия, на нежные ласки, которое они совершали после каждого из его нападений, которые помогали ей почувствовать себя лучше после пытки, после удовольствия, которое он вынуждал ее испытывать. Теперь не было никакой силы. Никакого сопротивления. Когда его пальцы скользнули между ее бедер, это было естественно; еще один способ ощутить близость, соединиться. Она ощутила влагу, подалась навстречу его прикосновениям, позволила ему скользить по ее складкам. Когда его средний палец коснулся ее входа, ее внутренние стенки сократились; отчаянно желая, чтобы что-то заполнило их, утолило жар. Но она не позволила ему взять контроль. Он попытался перевернуть ее на спину, заставляя раздвинуть ноги. Она не позволила. Просто обхватила пальцами его затылок и приподнялась на колени. — Я не позволю тебе быть сверху, — нахмурился он. Его хватка снова усилилась, большие пальцы массировали ее бедра с резкими интервалами. Эйрея не позволила этому отпугнуть ее. — Нет? — произнесла она нараспев и опустилась. Было странно чувствовать его снизу. Сила тяжести заставила его войти в нее на всю длину, углубившись так глубоко, что казалось, будто он в нее врос. Он дернулся под ней, его дыхание заметно прервалось. — Я думала, мы договорились, что приятно делиться друг с другом? — улыбнулась она и обняла его за плечи, притягивая к себе. Затем она начала двигаться, медленно испытывая ощущения: жар своего лона, то, как ее влажность обволакивает его. Было больно, когда он так растягивал ее; его было так много, а она еще не чувствовала себя достаточно влажной, чтобы принять его целиком. Но она приближалась к цели. Она двигала бедрами и выгибала спину, испытывая все большее удовольствие от каждого сделанного вдоха, от каждой разделенной нежной ласки. Он был напряженным лишь мгновение; он прижался к ее подбородку, его большой палец все еще ласкал ее бедра. Но потом она начала стонать — тихие, сладострастные звуки, из которых просачивалась беспомощность — и его угрюмость исчезла. Он притянул ее ближе, сильнее прижавшись к ее груди. Он начал двигать в ней бедрами, с рвением приподнимаясь навстречу каждому толчку. Через мгновение она почувствовала, что насквозь промокла; отчаянно желая двигаться сильнее, быстрее, достичь забвения. Полностью отдаваясь своей воле и желанию. — Любовь моя... — на этот раз простонала она, целуя его в щеку. Он был таким теплым рядом с ней, удивительно крепким. Его член был великолепен внутри нее, и на одно короткое, сводящее с ума мгновение она позволила себе поверить, что это действительно судьба. Они всегда должны были быть вместе, связанные кровью, сексом и огнем. Она дернулась, резко опускаясь вниз. Волна жара пронзила ее, как удар молнии, заставив в отчаянии сжаться вокруг него. Казалось, он точно понял, что произошло. Его глаза расширились, в их фиолетовой глубине медленно потрескивал огонь. Эйрея снова прижалась к нему лбом, позволяя их дыханию смешаться. Затем она снова начала двигаться. Поднимаясь и опускаясь с большей силой, следуя направлению его рук. Его дыхание стало более поверхностным, а взгляд ни на секунду не отрывался от нее. Для пущей убедительности она притянула его к себе, заключила в объятия, словно хотела, чтобы они слились воедино. На мгновение действительно показалось, что они слились. Такого единения у них раньше не было, независимо от того, насколько близки они были, как часто он настаивал на том, чтобы смотреть на нее, пока разрывал ее своим членом. Когда она наклонилась, чтобы поцеловать его шрам, все его тело содрогнулось. Его бедра взметнулись вверх, и он вошел в нее так глубоко, что она ахнула. Его мышцы напряглись от ее прикосновения, с губ сорвались тихие, сдерживаемые вздохи. Мгновение спустя он обмяк. Позволил ей обнять его, поцеловать в висок, прежде чем слабо ответить на объятие. Когда она поднялась с него, чтобы свернуться калачиком в постели, ее не беспокоило это ощущение; его семя, стекающее по ее ноге, смешишающееся с ее собственным удовольствием. Она сама этого хотела, контролировала его, как могла. И это само по себе значительно облегчало задачу. — Вот так, — пробормотала она, прежде чем поцеловать его в губы. — Это было так ужасно? Он не ответил; просто толкнул ее на подушки и забрался на нее сверху, всем своим весом давя ей на живот. — А ты бы любила меня тогда? Вот так? Она некоторое время обдумывала эти слова. Возможно, в другой жизни они действительно были бы Джейхейрисом и Алисанной, бросившими вызов своим семьям, королевству, всему миру, чтобы выбрать любовь. Но это было не так. Они были такими, какими были. Испорченными, больными, запутавшимися. Это все равно не изменило ее ответа. — Да, — вздохнула она и прижала его голову к изгибу своей шеи.

* * *

Они еще дважды совокупились. Один раз, лежа на спине, она обхватила его ногами за талию, пока он проверял границы между нежностью и болью. Хотя Эйрее не понравилось, что она утратила ту толику контроля, которую приобрела, она утешала себя тем, что ее не душили. Ее и не били. Он был медленным и осторожным, и ждал, пока она не ответила на его поцелуй, чтобы продолжить. Второй раз ей понравился гораздо больше. Они лежали бок о бок, ее нога была закинута ему на талию. Это было похоже на самый равный обмен, когда они могли быть так же близки, не чувствуя, что он доминирует над ней. И ему, похоже, это нравилось не меньше. Он благоговейно скользил по ее телу, входя в нее, наклоняясь, чтобы поцеловать ее шею. В какой-то момент он даже просунул пальцы между их вплетенных ног, чтобы ощутить доказательство их соединения. Она стонала. Вскрикивала, задыхалась и извивалась, когда наступало ее удовольствие, держась за него, как за спасательный круг. После того, как все закончилось, они, казалось, провели несколько часов, просто целуясь. Вдыхая воздух в губы друг друга, переплетая пальцы, играя с волосами друг друга. Это было почти... по-детски. Те же игры, в которые они играли, когда были маленькими, только более интимные, более напряженные. Когда они наконец заснули, то проспали очень долго. На следующее утро Милдрит пришла разбудить их, но Эйрион заорал на нее, чтобы она уходила. Эйрея нашла в себе силы подняться только потому, что вспомнила, что ей нужно составить отчет о новых запасах зерна, и отец будет недоволен, если отчет будет не идеальным. Она молча надела домашний халат, любуясь своим отражением. Никаких новых синяков или любовных укусов. Синяк на шее должен был сойти через пару дней, особенно если они будут продолжать в том же духе. Она уже почти закончила писать, когда Эйрион зашевелился у нее за спиной в постели. — Все еще пытаешься оклеветать меня перед отцом? Она замерла на полуслове, позволив улыбке изогнуть ее губы. — Ты так боишься того, что я могу сказать? Я думала, что именно я сумасшедшая, любовь моя? Порочная девка, которая мучила тебя всю твою жизнь? У тебя не должно быть причин для беспокойства, учитывая, что ты всегда был жертвой. — Я не волнуюсь, — отрезал он. За ее спиной зашуршала ткань, а затем послышался звук шагов. — Я больше беспокоюсь о твоем собственном здоровье. Нехорошо все время выдумывать ложь. Эйрея поморщилась, когда за ее спиной плеснула вода; он чистил зубы. — И тебе тоже вредно быть жестокой сучкой, но ты все равно такая. — Я не припоминаю, чтобы прошлой ночью я была жестокой. Она замолчала, поерзав на стуле. — По моей собственной инициативе. Если бы я не заставила тебя поделиться, ты бы продолжил свои извращения. И в итоге я бы умерла. Позади нее раздался громкий хруст. — Я бы тебя не убил. Я довольно хорошо умею определять, когда у тебя вот-вот закончится воздух. Она моргнула, вглядываясь в свои цифры. — Прелестно. Я уверена, что отец был бы рад услышать о твоем мастерстве. Раздались еще шаги, за которыми последовали руки на спинке ее стула. — Скажи ему, и я с удовольствием опробую этот хлыст на твоей несчастной маленькой спине. — Что ему сказать? — Она повернулась на стуле, держа в руке пергамент. — Что у нас всего тридцать шесть бочек ячменя, когда к этому времени у нас должно было быть шестьдесят? Я бы это опустила, но я уверена, что это важная информация, необходимая любому лорду, если он намерен восстановить свои запасы. Лицо Эйриона исказилось. Он выхватил пергамент у нее из рук, быстро пробежав глазами написанное. Эйрея улыбнулась. — Я подсчитываю запасы, болван. Было удивительно, как быстро выражение его лица сменилось с гневного на слегка раздраженное. — Ты? С каких это пор ты увлекаешься арифметикой? Эйрея закатила глаза и выхватила пергамент. Естественно, этот подлый негодяй смазал одну из цифр, и она поспешила вычеркнуть ее и добавить другую. — С тех пор, как ты поручил мне домашние дела. Ну, вот я и занимаюсь домашними делами, — она махнула рукой для пущей убедительности. — Не то чтобы мне было что-то еще делать. Наступила тишина. Она заполнила еще две колонки, моля всех богов, чтобы поступающие поставки заполнили квоту. В противном случае отец будет вынужден покупать товары в Староместе, чтобы пополнить свои запасы, а на это у них определенно не хватало денег. — Сегодня мы пойдем в сады. Прогуляемся. Ты можешь... нарвать цветов или еще что-нибудь в этом роде. Ее перо замерло на странице. — Я думала, ты сказал, что мне нельзя покидать замок? — Сады — это и есть замок. — Нет, это не так, — усмехнулась она, но он не собирался проявлять милосердие. Его рука взметнулась, вцепившись в ее косу, и дернула ее назад. — Что ж, полагаю, ты это заслужила. За хорошее поведение. Эйрея сжала кулаки, борясь с желанием вырваться. — И что же ты заслужил? Его хватка ослабла. Она резко повернулась на своем месте и увидела, что он стоит за ее стулом, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее собственного. — Avy jorrāelan, ābrazȳrys. Я люблю тебя, жена. С ее губ сорвался вздох. Она наклонилась, чтобы прижаться лбом к его лбу. — Se nyke ao, valzȳrys. И я тебя, муж. Избалованный, жестокий, кровожадный муж. Но если нежность делала его терпимым, то она полагала, что обязана продолжать быть нежной ради самой себя. Он жадно откликнулся на ее прикосновение, его губы впились в ее губы в поцелуе. — Тогда пойдем. Помоги мне одеться, — рявкнул он, и последние следы мягкости исчезли. У него хватило наглости щелкнуть пальцами и направить ее к своему гардеробу. Эйрея снова сжала кулаки. — Такой ребенок. Тем не менее, она поднялась и помогла ему одеться, радуясь, что он не попытался снова овладеть ею. На этот раз они не разделили трапезу. Сир Рисвелл пришел за ним, чтобы сообщить, что прибыла еще одна повозка с зерном и ее нужно отвести в замок. Эйрион поморщился и велел ей приготовить что-нибудь подходящее для него, когда он вернется. — И веди себя прилично, — ухмыльнулся он, проведя рукой по ее щеке. — Ты должна заниматься домашними делами, но у тебя есть и гораздо более важные задачи. Его рука опустилась ниже, прошлась по ее ребрам, затем по животу и, наконец, остановилась на пупке. Эйрея подавила желание поморщиться и просто кивнула. И затем он ушел, хлопнув за собой дверью, а сир Рисвелл пробормотал извинения вслед за ним. Она подождала, пока их шаги не затихли вдали, прежде чем подойти к туалетному столику. Она порылась в своих флаконах, прежде чем вытащить нужный. Это была идея Милдрит. Она спрятала его в одном из своих старых флаконов с маслом для волос. Таким образом, она всегда могла держать его при себе с минимальным риском обнаружения. — Что это? — спросила она свою горничную, когда та вернулась со второй вылазки с бутылочкой. Жидкость была нездорового желтого оттенка, почти как застарелая желчь. Запах был не лучше: коренья, мята и едкая вонь, которую она не могла определить. — Я не знаю. Женщина просто сказала, что это из пижмы. Оно не даст семени прижиться. Эйрея с опаской посмотрела на флакон. — Лучше бы так и было. Милдрит ответила ей хмурым взглядом. — Да, лучше бы. Это стоило нам целое состояние. Вытащив пробку, она достала ложку, которую тоже прятала в ящике, и сделала глоток. Вкус был отвратительный: крепкий спирт в сочетании с бледно-зелеными травами — ядовитая смесь, от которой у нее заурчало в животе. Она все равно проглотила лекарство и дышала, пока тошнота не прошла. Это было необходимо. Эйрион мог держать ее взаперти, если хотел. Он мог бить ее, душить, трахать до тех пор, пока она не закричит; от боли или удовольствия это не имело большого значения. Она не собиралась рожать ему проклятого ребенка. Она знала, что это разрушит любые дружеские отношения, которые у них могли сложиться. Обычно женщине требуется самое большее несколько месяцев, чтобы забеременеть, если она здорова. Если этого не произойдет, он, несомненно, обвинит ее и прибегнет к насилию. Но он ничего не мог с этим поделать. Просто признать, что был неправ, и оставить ее в покое. Если ей повезет, он может даже аннулировать их брак. В конце концов, какая польза от бесплодной жены? Особенно от той, которая, по его мнению, предназначена выносить какое-то нечестивое драконье чудовище.