Видения

Это стало своего рода ритуалом. Жить вместе, присматривать за замком. Когда она была маленькой, ей давали куклы, о которых она должна была заботиться, игрушечные домики, которые она могла убирать и содержать в порядке. — Чтобы подготовить тебя к роли маленькой леди, — всегда ворковала мама, но Эйрея не понимала, что она имела в виду. Ей казалось, что то, что леди Дианна делала в их замке, ни в малейшей степени не напоминало ее игру. Она полагала, что только когда она стала женщиной и вышла замуж, она поняла, что на самом деле это была всего лишь игра в притворство; или, по крайней мере, так было задумано Эйрионом. Они притворялись обычной супружеской парой. Делили трапезы, проводили время у камина, распределяли обязанности по хозяйству. Естественно, он по-прежнему ограничивал ее в том, что она могла делать, и всегда был рядом, чтобы напомнить ей, что она делает что-то не так. — Сложи еще раз, — ворчал он ей однажды утром. Накануне вечером ей было поручено сложить и убрать его чистую одежду обратно в гардероб. Но, очевидно, избалованному зверю не понравилась "беспорядочная гора", которую она соорудила из его рубашек, и он потребовал переделать. — Здесь двадцать рубашек, — скривилась Эйрея. — Тогда в первый раз тебе следовало сложить их более аккуратно, — его губы растянулись в кокетливой улыбке, и Эйрея с трудом подавила желание закричать. — Ты намеренно ведешь себя как избалованный ребенок, или это у тебя получается само собой? Эйрион нахмурил брови. — О, любовь моя, ты меня неправильно поняла. Я делаю это для твоего же блага. Я не хочу наказывать тебя за невыполнение своих супружеских обязанностей. С ее губ сорвалась усмешка. — В отличие от того, что ты делал до сих пор? Выражение его лица изменилось. В мгновение ока он вскочил на ноги, чтобы обнять ее сзади. — В последнее время я слышал не так уж много жалоб, — улыбнулся он, уткнувшись в изгиб ее шеи. — Лишь мольбы продолжать. Эти жадные пальцы скользнули ниже, чтобы погладить ее бедра, разминать их до появления синяков. Да. Она имела несчастье молить. Он снова позволил ей оседлать его, и она так увлеклась, что подумала, что сойдет с ума, если не получит удовольствия. Подлец заметил это и как раз перед тем, как она достигла пика, внезапно перевернул ее и заставил остановиться. Это был единственный раз, когда она умоляла его трахнуть ее, и он, казалось, был безмерно доволен этим. — Да, к моему несчастью, — прошипела она и отвела взгляд, чувствуя, как стыд душит ее. Она все же сдалась и сложила проклятые рубашки, чтобы избежать дальнейших споров. По большей части, он не был таким уж мерзким. Он много жаловался, вел себя с прислугой как избалованный зверь. Как и в детстве, он был очень придирчив к тому, как должны делаться вещи: к специям в еде, ткани для постельного белья, крою одежды. Но в остальном с ним все было в порядке. Все еще нуждался во внимании, но не так настойчиво, как раньше, и, безусловно, был более склонен делиться контролем. — Тебе нравится? — спросила она его однажды вечером. — Быть подо мной? Он снова позволил ей сесть на него верхом, что стало уже привычным для их совокуплений. Однако он больше не утруждал себя тем, чтобы направлять ее. Она довольно быстро поняла, какие движения ему больше всего подходят, и старалась выполнять их к его удовлетворению, предварительно получив собственное удовольствие. — Что? Позволять тебе вести себя как шлюха для меня? Очень, — для пущей убедительности он приподнял бедра, погружая свой член глубоко в нее. Эйрея дернулась, ее пальцы на ногах подогнулись от внезапного приступа удовольствия. Тем не менее, она заставила себя улыбнуться. — Знаешь, это довольно забавно. Всякий раз, когда ты сталкиваешься с неприятной правдой, ты всегда прибегаешь к оскорблениям. — Оскорблениям? — он приподнял бровь, лежа на подушках. — Это так просто: две буквы, утвердительный ответ, — съязвила она, медленно опускаясь на него. Его брови заметно нахмурились от удовольствия, но он быстро совладал с собой. — Или ты бы предпочел, чтобы я остановилась? Она полностью перестала двигаться, позволяя его возбужденному члену оставаться внутри нее; это было мучительно, ее лоно жаждало продолжения, освобождения. Но ей нужно было доказать свою точку зрения. — А ты бы согласилась? — резко спросил он, и его глаза вспыхнули фиолетовым. — Может быть. — Она пожала плечами и наклонилась над ним. Она опустила подбородок на его подбородок, их губы почти соприкасались. — Проституция стоит денег. Нет смысла этим заниматься, если я знаю, что ты не платишь. Его пальцы нашли ее бедра и впились в них с яростным намерением. — Есть один момент. Мы женаты. Твоя единственная обязанность — трахать меня и рожать мне детей. Не в силах сдержаться, она усмехнулась. — И чем это не проституция? Единственное отличие в том, что это делается для одного мужчины. Я могла бы и деньги за это брать, раз уж на то пошло. — Значит, ты согласна быть моей шлюхой? — подлец снова приподнял бедра, обдавая ее горячим дыханием. Она обхватила его руками по обе стороны от себя, позволяя своим волосам падать вокруг них, как занавес. — Только после того, как ты признаешь, что тебе нравится быть подо мной. Выражение его лица изменилось. Прежде чем она успела что-либо осознать, он усадил ее, прижавшись своим лбом к ее лбу. — Так же, как тебе нравится быть сверху, — выпалил он, завладевая ее губами в таком страстном поцелуе, что она едва не потеряла сознание. — Я все еще не услышала «да», — пробормотала она и начала медленно двигаться, поднимаясь и опускаясь, вращая бедрами, пока жар не вернулся, и она не смогла удержаться от стона. — Я скажу тебе «да», но только после того, как ты согласишься быть моей шлюхой, — выдавил он последнее слово, его дыхание было медленным и прерывистым. Эйрея схватила его за плечи и раздвинула бедра. Боги. Это не имело права казаться таким великолепным. — Я не твоя шлюха... — сумела пробормотать она, чувствуя, как кровь стучит у нее в ушах. — Всего лишь твоя вторая половинка. Та, которая нужна тебе, чтобы быть целым... Что-то в этих словах заставило его мышцы сжаться. Он медленно откинулся назад, его кожа покраснела, дыхание стало затрудненным, живот свело от ее прикосновения. Она нежно водила по нему ногтями, пока это не стало невыносимым; затем она впилась пальцами в его бока и оседлала его — жестко и быстро, — пока ноги не заныли и мир не разлетелся вдребезги. Вскоре он последовал за ней, каждая последующая дрожь ее тела вызывала его собственное удовольствие. Когда его хватка ослабла, она снова наклонилась к нему. — Какой упрямый ребенок. Он долгое время ничего не говорил. Просто наблюдал за ней, прижавшись к ее переносице. — Просто следую твоему примеру. Эйрея фыркнула и слезла с него, удивляясь, как вообще кто-то может быть таким жалким. Но она полагала, что жаловаться особо не на что. Их соития стали более терпимыми, даже приятными. Иногда он был грубым, но она не была уверена, делал ли он это из злобы или потому, что его действительно возбуждало душить ее. Она научилась терпеть это, хотя бы потому, что после он становился очень ласковым и обнимал ее так, что она забывала обо всем. Тем не менее, он просил о вещах, которые она, безусловно, не желала давать. — Открой рот, — потребовал он. Однажды ночью он пришел в их комнату гораздо более возбужденным, чем обычно. Он заставил ее сесть на край кровати, а сам возвышался над ней, с взъерошенными волосами, наполовину расстегнутой туникой и глазами, похожими на два луча фиолетового света. Что еще хуже, он схватил ее за челюсть и сжал, заставляя открыть рот. Эйрея, вздрогнув, подчинилась, и ее дискомфорт резко возрос, когда он засунул большой палец ей в рот. Он делал это раньше. Он смачивал свои пальцы ее слюной, прежде чем погружать их в нее, чтобы довести ее до головокружения. Но в этот раз все было по-другому. Это было намеренно, как будто он делал это для собственного удовольствия. Когда его вторая рука потянулась к поясу, все встало на свои места. Она вспомнила, как однажды застукала служанку, стоящую на коленях между ног стражника на Драконьем камне. Она просто увидела их в коридоре, рот женщины обхватил его член, она небрежно сосала его, а стражник рычал, как разбуженный бык. Эйрея была так поражена этим зрелищем, что быстро повернула обратно в свои покои. Это казалось... отвратительным. Унижение в чистом виде. Ей всегда говорили, что совокупление совершается с целью зачатия детей, и она не могла понять, как мужчина, засовывающий свое достоинство женщине в рот, может способствовать этому. Но Эйрион, казалось, был полон решимости заставить ее сделать это. Он расстегнул шнурки, позволяя своему члену высвободиться. Он уже был наполовину возбужден, без сомнения, от вида ее покорности. — Нет, ни в коем случае, — отрезала она и оттолкнула его руку. — Это тебя не убьет, — прошипел он, его щеки порозовели. — Он уже было в тебе. — Только не тогда, когда я стою перед тобой на коленях, — она скрестила руки на груди. — Я не подвергну себя этому. — О, но я должен подчиняться тебе ради твоего же удовольствия? — Его пальцы сомкнулись, вцепившись в ее волосы. У Эйреи был лишь краткий миг, чтобы вскрикнуть, прежде чем он стащил ее с кровати и поставил на колени. — Открой рот. Его тон не оставлял места для споров. Но она все же ответила. — Если ты меня заставишь, я откушу его. Румянец на его щеках сменился на злобный пунцовый оттенок. — Ты не посмеешь. Она приподняла брови. — Испытай меня. Я провела лезвием по твоей шее. Откусить твой член — это меньшее, что я могу сделать. Он сжал ее волосы так, что у нее на глазах выступили слезы. Она вскрикнула, когда он поднял ее на ноги и с силой бросил на кровать, выбив из ее легких весь воздух. Он подполз к ней, прижал ее и приблизился к ее лицу. — Ты такая жалкая сука. Все эти разговоры о том, чтобы делиться, а ты все равно отказываешься это делать. Она заерзала под ним, ее руки сжались в кулаки. — Это не будет дележкой, если я буду той, кто встанет перед тобой на колени. — Будет, — он прикусил ее нижнюю губу зубами так сильно, что она вздрогнула. — Потому что я тоже встану перед тобой на колени. — Что? — нахмурилась она, но он уже двигался, покрывая быстрыми поцелуями ее грудь, живот, пупок. Добравшись до бедер, он задрал ночную рубашку, обнажив ее тело. Ее охватила паника, быстрая и внезапная. — Что ты... — ее слова застряли в горле; он двигался с быстротой змеи. Раздвинул ее ноги, затем раздвинул ее половые губы. Он провел языком по изгибу ее лона, и это движение вызвало у нее вздох удивления. Она собиралась что-то сказать — попросить его остановиться, объяснить, что он делает, — когда он сделал это снова. На этот раз медленнее, чтобы она могла почувствовать каждый дюйм его языка. Теплый и влажный, он задержался на ее жемчужине, выводя мягкие, неуверенные круги. Она уставилась в потолок, наблюдая, как драконы гоняются друг за другом по небу. О, она не думала, что мужчина может так поступать с женщиной. Она не думала, что у него есть на это причина; особенно у Эйриона. Он едва согласился позволить ей оседлать его. Казалось абсурдным, что он унизил себя, заполз между ее ног, чтобы... чтобы... Ее спина выгнулась, с губ сорвался тихий стон. Боги. Она быстро стала влажной, даже слишком быстро. Обычно требовалось гораздо больше уговоров и нежных прикосновений, чтобы завоевать ее сердце. Но его язык был восхитителен. Мягкий и подвижный, в отличие от его члена. И он так хорошо им пользовался, посасывая ее жемчужину, пока она не почувствовала, что может взорваться. Она собиралась взорваться. Она дрожала на одеялах, тяжело дыша и извиваясь, а драконы над ней ожили и хватали друг друга за хвосты. — О, нет, подожди...… подожди... — крик заглушил ее слова. Наслаждение захлестнуло ее прежде, чем она успела подготовиться. Она рефлекторно сжала бедра, сжав руками покрывало. Когда она восстановила дыхание, то обнаружила, что Эйрион высвободился из-под ее ног. Его кожа пылала, грудь равномерно поднималась и опускалась. Его губы были... влажными. Они блестели от свидетельства ее возбуждения. Она чуть было не попыталась прикрыться, стыд скрутил ее изнутри, заставляя замолчать. Они спали друг с другом. Он делал с ней ужасные вещи: связывал, душил, трахал у стены, на столе. Но это казалось чем-то более извращенным, чем все остальное. Чистейшая развратная похоть. — Вот. Это было так ужасно? — требовательно спросил он и вытер рот. Ее плечи опустились, жар прилил к голове. Когда ее взгляд опустился ниже, она обнаружила, что его бриджи все еще расстегнуты; хуже того, его член был полностью возбужден, кончик блестел, как и его губы. Как будто ее желание разожгло его собственное. Она вздохнула и придвинулась ближе. Он любезно слез с кровати и встал перед ней, чтобы ей было легче дотянуться. Но это все равно не помогло. Ей все равно пришлось опуститься на колени и собраться с мыслями, в голове у нее все кружилось. Как она вообще сможет это сделать? Он был такой большой. Поместится ли он в ее рот? Сможет ли она дышать? У той горничной был такой вид, будто она борется с собой. — Давай. Она моргнула, сжимая руки в кулаки. — Тебе легко говорить. Я не делала этого раньше. — И что? — Он усмехнулся. — Я тоже раньше не ласкал щель, но я это сделал. Она тут же вскинула голову. — Лжец. Он склонил голову набок, его лицо исказилось. — Неужели ты думаешь, что я стану на колени перед какой-то шлюхой и засуну свой язык туда, где побывало множество других мужчин? Дракон не становится на колени ни перед кем. Его голос дрогнул на последнем слове, как будто он намеренно оставил предложение незаконченным. Эйрея быстро додумала сама. Дракон ни перед кем не преклонял колени, кроме другого дракона. Она снова вдохнула и наклонилась. Это было именно то, чего она боялась. Его было много. Она едва успела взять его в рот наполовину, как тут же отпрянула, опасаясь, что не сможет дышать. Вкус был странным: соленый и медный, тот теплый, приторный вкус, который она ассоциировала с кожей. Она попыталась вспомнить, как она ест. Она не могла кусать, это было очевидно. Но она могла лизать, как она делала со своими ложками после десерта. Она могла сосать, как она делала с костями, когда пыталась счистить с них мясо. Для верности она могла также крутить языком вокруг кончика, как он делал с ее жемчужиной. И прежде чем она это осознала, она уже делала это. Двигаясь вверх и вниз по длине его члена, она время от времени останавливалась, чтобы пососать и полизать так, что, казалось, его дыхание замирало. Она придерживала рукой его член, ее пальцы служили чем-то вроде указателя, помогая ей понять, где ей следует остановиться. Казалось, ему это нравилось; он хрипел и задыхался, а его рука дергала ее за волосы так сильно, что у нее наворачивались слезы. Когда он с силой прижал ее к себе, она чуть не задохнулась, его член почти касался задней стенки ее горла. — Нет, не надо, убери зубы... — рявкнул он и сделал это снова, сжимая ее так, что остались синяки. Тогда ее глаза действительно наполнились слезами. Жар охватил ее щеки, и она стала сосать его сильнее, хотя бы для того, чтобы выровнять дыхание. Это было ошибкой. Он дернул бедрами в ее рот, напряженный стон просвистел сквозь его стиснутые зубы. Его член дернулся, изливая что-то влажное и соленое внутрь нее. Паника поднялась в ее груди; о, о. Она попыталась отстраниться, выплюнуть это. Его рука удерживала ее на месте. — Нет, проглоти, — потребовал он хриплым голосом. Эйрея снова попыталась отстраниться, но он не позволил ей. Не имея выбора, она просто заставила себя проглотить, моргнув, чтобы сдержать слезы и волнение. Рука на ее голове ослабла. Он отступил, позволяя своему обмякшему члену выскользнуть из ее рта. — Ну вот... не так уж это и страшно, — фыркнул он, все еще возвышаясь над ней; отвратительно самодовольный и гордый собой. Эйрея поморщилась, вытирая след слюны, который он оставил за собой. — Ты чуть не задушил меня. Подлец имел наглость рассмеяться. — Ты привыкнешь. И научишься не так часто использовать зубы. Пораженная, она посмотрела на него снизу вверх. — Ты говоришь так, будто я когда-нибудь снова это сделаю. Вздыхая, он поднял ее на ноги и прижал ее лоб к своему. — Ты сделаешь. В противном случае… Я больше никогда не встану перед тобой на колени. Или позволю тебе забраться на меня верхом. Она плотно сжала губы. Проклятый негодяй. — Я не вижу в этом смысла. Цель брака — завести детей. То, что ты изливаешься мне в рот, определенно к этому не приведет. Губы Эйриона медленно расползлись в ухмылке. — Брак по долгу, возможно. Мы поженились по любви. Кроме того, — его рука благоговейно коснулась ее пупка. — Думаю, я трахал тебя более чем достаточно раз, чтобы мое семя успело взрости. Нет причин, по которым я не могу потратить немного. Чувство неловкости кольнуло ее в груди. Она попыталась что-то сказать: да, нет, ты мерзкий. Но язык ее не слушался. Вместо этого она позволила ему затащить себя в постель, прижавшись к его боку в поисках тепла, а правда звенела в ее голове, как колокол. Он потратил все. До последней капли. И несколько дней спустя они получили подтверждение. Она проснулась со знакомой болью в животе, вздутием грудей, пульсирующей болью в голове. Когда она откинула одеяло, то обнаружила, что постельное белье в красных пятнах. Эйрион бросил на него один взгляд и замолчал. Позже, когда мейстер пришел, чтобы принести ей чаю, чтобы облегчить дискомфорт, он казался довольно подавленным. — Он кричал на вас? — Эйрея поморщилась. Маленкин скорчил гримасу, нахмурив густые брови. — Не более чем обычно. Принц всегда был вспыльчивым созданием. Но я сказал ему, что ему не о чем беспокоиться. И вам тоже. Иногда для успешного зачатия может потребоваться от нескольких лун до года. Эйрея поморщилась, прежде чем сделать глоток чая. Как и ожидалось, чай оказался отвратительным: лакричный корень и что-то горькое, чего она не смогла определить. — Боюсь, ваши объяснения слишком рациональны, — она сделала паузу, пристально глядя на пожилого мужчину. — И в данный момент мы имеем дело не с разумом. Это были его видения. Его странные галлюцинации о том, что он дракон и каким-то образом зачал в ней живого детеныша. Это было... тревожно. Неестественно. Ей не нравилось об этом думать. Хотя это явно мучило его. В тот вечер, после того как она свернулась калачиком в постели, обложившись горячими углями, завернутыми в ткань, чтобы облегчить боль, ее сны были беспокойными. Ревущий погребальный костер, пустое небо. Ее живот шевелился, раскрываясь, чтобы выпустить крылатого змея. И крики. Крики боли, муки, крики вылупившихся драконов. Эйрея металась среди подушек, ночная рубашка влажными полосами прилипла к ее телу. Ее одновременно ошеломило несколько вещей: было очень жарко. Вся комната пахла пеплом и горящим деревом. Свет танцевал по почерневшим стенам, спальня пылала, как жерло какого-нибудь вулкана. Эйриона рядом с ней не было. — Эйрион, — позвала она в темноту, прежде чем сбросить с себя одеяло. Ей ответил только огонь; треск эхом отдавался в тишине, языки пламени пожирали огромную поленницу, как голодные псы. Она замерла; Эйрион сидел перед камином. Огонь окрасил его в красные и оранжевые тона, отчего его молочно-белая кожа приобрела розовый оттенок. — Эйрион? — повторила она, быстро поднимаясь на ноги. Боги. Ее плоть таяла. Здесь было слишком жарко. Зачем он сделал так жарко? — Эйрион, что ты делаешь? — она вскрикнула и попыталась толкнуть его в плечо. На его ладони что-то было, что-то черное и скользкое, и... — Боги... это... кровь? Он не шевелился. Просто продолжал смотреть в огонь, а черная жидкость капала между его пальцами. — Разве ты этого не видишь? — его голос звучал напряженно, как будто он был не совсем его собственным. — Я вижу их… Я вижу, как они движутся… они живы… живы... Его окровавленная рука протянулась к ревущему огню, пальцы замерли, едва успев погрузиться полностью. — Любовь моя… ты должен остановиться, ты можешь навредить себе. Он не слушал, он даже не слышал. Его взгляд был по-прежнему прикован к языкам пламени, фиалковая пелена танцевала в тандеме с огнем. — Nyke felt ziry tubī… dīnagon iemnȳ nyke… ziry jeldan naejot māzigon hen.  Maghagon arlī naejot ābrar se zaldrīzes. Сегодня я почувствовал это... Я почувствовал, как оно шевелится... оно хотело выйти. Разбуди дракона. Его палец медленно приближался, практически обхватывая зубец. Она начала двигаться, прежде чем осознала это. — Нет, прекрати, прекрати! — она отдернула его руку, ее пальцы дрожали от ужаса. Кончик его пальца распух и был обожжен. Порез был еще хуже, глубокая рана тянулась через всю ладонь, глубоко проникая в плоть. Эйрея пришла в ужас, когда заметила маленькие зазубренные отметины вдоль края, как будто он пытался расковырять свое мясо. Чтобы что-то найти. Найти своего дракона. — Боги милостивые, что ты с собой сделал? Это ты сделал? — спросила она, но он по-прежнему не слушал ее. Его глаза были широко раскрыты, а губы сложены в восторженное маленькое «о». — Разве ты не видишь этого? Это видение? — Мне нужно позвать мейстера, я... Но он уже двигался, обхватив ее запястье окровавленной рукой, чтобы сжать. Эйрея вздрогнула и попыталась вырваться, но это было бесполезно. — Не лги. Я знаю, что тебе пришло видение, — его губы искривились в злобном оскале. По его лицу пробежали отблески пламени, отраженные влагой. Как будто они отражались от чешуи. Эйрея вдохнула. — Да, я видела. — Ты видел это? Ты видела их? Она заставила себя кивнуть; она была уверена, что его взгляд воспламенит ее. — Да, видела. Я видела... Я слышала шум крыльев и видела огонь. Я видела дракона, выходящего из меня... От этого, казалось, выражение его лица просветлело. Его здоровая рука опустилась ниже, чтобы коснуться ее пупка. — Мы попробуем еще раз в следующий раз... Она попыталась заставить себя кивнуть, ее кожа была влажной, а руки и ноги дрожали. — Попробуем... но сейчас тебе нужно остановиться. Мы проснулись. И ты поранил себя. Выражение его лица помрачнело. Его рука безвольно лежала у нее на коленях, огонь в камине медленно угасал. Эйрея помогла ему подняться на ноги, его кожа была гладкой на ощупь и горела так же горячо, как огонь. Она дрожала, прикладывая влажный платок к его ране, стараясь промыть ее так быстро, как только могла. Казалось, он едва ли отреагировал на это; все еще смотрел прямо перед собой, фиалковые глаза поблескивали. — Все в порядке, любимый, — проворковала она ему, и ее голос был едва слышен. Она перевязала порез одним из своих платков и поморщилась, увидев, как кровь просочилась и окрасила белую ткань в черный цвет. Затем она вытерла его кожу, вытирая пот, выступивший на его лице, груди, спине. Она часто останавливалась, чтобы поцеловать его, обнять, прошептать слова утешения. Он пах солью. Солью и пеплом. Его конечности оставались безжизненными, прижатыми к ее телу, а взгляд был пустым. Ей стало плохо. Тем не менее, она уложила его в постель, сняв ночную рубашку и оставив на себе только пропитанную кровью ткань. И только когда она притянула его к своей груди, он, наконец, пришел в себя; обнял ее в ответ, зарываясь в ее кожу. Потребовались часы, чтобы он перестал дрожать и наконец смог уснуть. Когда она проснулась на следующее утро, Эйрион, казалось, не помнил ничего из того, что произошло прошлой ночью. — Иногда видения бывают неприятными, — отмахнулся он от нее за завтраком. — Немного времени у камина помогает мне прояснить мысли. Он казался таким уклончивым, когда говорил это, как будто говорил о чем-то совершенно обыденном. Это напомнило ей о дяде Рейгеле. О припадках, которые с ним иногда случались, о том, как он бродил по коридорам, ошеломленный и сбитый с толку, бормоча что-то о смерти, драконах и огненных змеях, ползающих по стенам. Но дядя Рейгель был безобиден; даже в самые тяжелые моменты он никому не причинял вреда. И себе тоже. — Что? — Рявкнул Эйрион, заметив, что она разинула рот. Она прочистила горло, пытаясь выдавить улыбку, но ее губы дрогнули. — Ничего. Просто… ты причинил себе боль. Я была обеспокоена. Эйрион посмотрел на свою перевязанную руку. Как она и предсказывала, ожог на его пальце распух и покрылся волдырями. — Боги, ты слишком сентиментальна. Это всего лишь небольшой порез, и все. Она проигнорировала язвительность в его тоне и поднялась со своего места, чтобы осмотреть рану. — Конечно, я волнуюсь, — она мягко раздвинула его ладонь, чтобы заменить повязку. Пузырь нужно было проколоть и смазать мазью, чтобы не загноился. — Я люблю тебя. Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Она низко наклонилась, чтобы поцеловать повязку; вкус меди наполнил ее рот, кровь почти заставила ее прослезиться. Эйрион слегка поморщился, но не отстранился. — Naejot mazverdagon Erri dijāves sȳrkta. Чтобы Эрри почувствовал себя лучше. Затем она поцеловала его в щеку, в висок, прижавшись лбом к его лбу, чтобы найти утешение. Он ответил довольно пылко, притянул ее к себе на колени и покрыл поцелуями ее шею. — Я никогда не говорил, что возражаю. Мне нравится, когда ты обо мне заботишься, — прошептал он и обнял ее с такой яростью, что у нее перехватило дыхание. Они оторвались друг от друга только после того, как раздался стук в дверь, и Милдрит вошла внутрь, чтобы одеть ее. Она уговорила Эйриона пойти к мейстеру и попросить его перевязать рану, чтобы та не загноилась. Подлец, казалось, отнесся к этому пренебрежительно, но смягчился после того, как она сказала "пожалуйста". Как только он ушел, выражение лица Милдрит стало настороженным. — Принц, похоже, в плохом настроении, — она быстро подошла ближе, чтобы разложить свежевыстиранную сорочку и чулки, которые ей нужно было надеть. — Я слышала, он кричал на мейстера. Эйрея заставила себя сглотнуть. — Да, э-э… он просто был расстроен... из-за... Ее голос затих, но Милдрит, казалось, поняла, что она имела в виду. — Но сейчас все в порядке. Мейстер заверил его, что мне потребуется от нескольких месяцев до года, чтобы забеременеть, поэтому он решил подождать. Морщинка между бровями пожилой женщины стала суровой. — Как долго вы сможете так продолжать, принцесса? Она сжала кулаки. — Столько, сколько потребуется. Я же сказала вам, я не рожу ему ребенка. По крайней мере, не от такого отца. В лучшем случае, ребенок родится таким же извращенным, как и он, а в худшем... это может быть чудовище-дракон, которое, по его словам, он видел в видениях. — И вы думаете, принц просто... примет это? Все тело Эйреи напряглось. — Ему придется. Как только он увидит, что его иллюзии не соответствуют действительности, он образумится. Милдрит ничего не ответила, хотя ее выражение лица отражало то, что Эйрея знала в глубине души. Эйрион не откажется от своих видений только потому, что она не согласна с ним. Дядя Рейгель, конечно, никогда не переставал верить во все, что говорил, несмотря на то, что их родственники снова и снова пытались доказать ему, что в его стенах нет никаких змей и никто не умирает. Но она справится. Возможно, напоит его теми же зельями, которые бабушка давала ее дяде, чтобы успокоить его. Хотя она сомневалась, что и они помогут. Эйрион прошел через многое, чтобы воплотить свою волю в жизнь. Он не собирался останавливаться сейчас, когда его мечты были на полпути к осуществлению. Более того, он мог даже пойти так далеко, что вскроет ее вытащит того дракона, который, как он был уверен, прятался внутри. Эта мысль мучила ее весь остаток дня. Когда она сопровождала сира Рисвелла и Эйриона за пределы замка, чтобы проконтролировать сбор арендной платы, она не могла не беспокоиться, все больше нервничая по мере того, как Эйрион вел себя все более грубо. Он вел себя по-скотски с простолюдинами: перебивал арендаторов, ругал их, если им не хватало хотя бы пенни. Одну женщину он довел до слез отчаяния, а ее детей напугал так, что они прятались за ее юбкой. К концу этого ужасного испытания Эйрея вмешалась только потому, что всем было не по себе, и приказала служанкам раздать детям оставшиеся сладости, чтобы поднять им настроение. Эйрион посмеялся над ней за то, что она была такой сентиментальной. — Они не заслуживают снисхождения, — усмехнулся он, откусывая кусочек от ее лимонного пирога. — Все эти сладости испортят их. — Это определенно испортило тебя. — презрительно сказала она и выбила сладость из его руки. — Отец поручил тебе собирать с них ренту, а не пугать их до желания бегства. — Он также поручил мне следить за тем, чтобы сбор производился должным образом. Половина из них не доплатила. И, если верить денежным книгам, они не доплачивают уже некоторое время. Эйрея поморщилась. Она тоже это заметила; она полагала, что сир Рисвелл был достаточно добр, чтобы не замечать пропажу пенни то тут, то там, но каким бы благородным ни был этот жест, со временем пенни накапливались. — Они бедны, Эйрион. У них не всегда будут необходимые деньги. Подлец имел наглость рассмеяться. — Тогда наш долг как лордов — напомнить им, почему они должны это делать. Если мы и дальше будем проявлять халатность, это даст им повод и дальше нам недоплачивать. Неудивительно, что нам удалось собрать только семьдесят бочек ячменя вместо ожидаемых ста. У нее свело живот. Она хотела возразить, что на этот раз урожай был плохим, а фермеры боролись с эпидемией, которая уничтожила часть их посевов. Но она проверила книги за прошлый год и обнаружила почти такую же нехватку, и задумалась, не является ли все это результатом небрежного управления. Тем не менее, она полагала, что отец и сэр Рисвелл считали более важным держать простой народ довольным, чем выкачивать из него каждый пенни. Она не стала особо спорить, просто приняла его предложение прогуляться с ней по саду после обеда. Это тоже стало ритуалом: прогуливаться по садовым дорожкам, вдоль парапетов, по внутреннему и внешнему дворам. Хотя это и не было настоящей свободой, учитывая, что Эйрион следовал за ней по пятам на каждом шагу. Он дулся всю дорогу, как и всегда, когда они были детьми, явно недовольный тем, что ему приходится тратить свое время на то, что он считал тривиальным. И все же он по-прежнему не позволял ей ходить одной. — Что? Боишься, что я сбегу? — Спросила она, остановившись у розового куста. Она подумывала сорвать несколько, решив, что ее тщеславию не помешает немного розового цвета, но воздержалась, когда поняла, что розы еще не полностью расцвели. — Я, честно говоря, не знаю, куда бы я пошла? — продолжила она. — Саммертон — единственная деревня поблизости, и тамошние жители нас знают; они бы просто отправили меня обратно. Я ничего не знаю о выживании, так что в лесу я бы тоже не справилась в одиночку. Сбежать — значит подписать себе смертный приговор. Она остановилась, чтобы сорвать несколько гиацинтов и связать их в небольшой букет. — Так что то, что ты следуешь за мной, — это самоистязание. За ее спиной Эйрион громко фыркнул. — Ты полагаешь, что я тоже не получаю удовольствия от наших маленьких прогулок. Эйрея закатила глаза, оглядывая зелень. Сад был таким же пышным и разросшимся, как и при жизни матери. Он был полон роз, тюльпанов, лилий, ирисов, пионов и букетов лаванды, которые мягко покачивались в теплом воздухе. По краям извилистых дорожек росли цветущие кусты с густой и блестящей листвой, а над головой нависали многолетние деревья, отбрасывая на землю прохладную пятнистую тень. Повсюду витали сладкие ароматы: мягкий аромат роз, медовое дыхание цветущих растений и чистый зеленый аромат молодой растительности. Весеннее тепло окрасило все в золотистые тона, оседая как на лепестках, так и на камне, так что весь сад, казалось, сиял, наполненный тихим изобилием. Это было прекрасно, умиротворяюще. Она представила, как приходит сюда и никогда больше не возвращается в четыре каменные стены. — Так вот почему ты хмуришься каждый раз, когда мы сюда приходим? —съязвила она и подняла с земли еще один гиацинт. Этот тоже был пышным, его поникшие бутоны широко раскрылись, распространяя в воздухе приторную сладость. — Меня раздражает твое жеманство, — усмехнулся он. — Ты тратишь время, собирая цветы, которые через несколько дней завянут. Эйрея застонала. — Разве это преступление — хотеть, чтобы наше жилище выглядело менее унылым? Ты завесил это место черными занавесками и оружием, это все равно что спать в темнице. — В покоях порядок, как и подобает воину. — Ну, мы живем вместе, а я не воин, — съязвила она. — Так что пусть будут цветы. Она немного помолчала, рассматривая гроздь цветущих глициний. — Мама любила цветы, помнишь? — она протянула пальцы, касаясь внутренней стороны лепестков; они были мягкими, как шелк. — Она плела для нас веночки, вплетала виноградные лозы в наши наряды. На самом деле, именно так она научилась ткачеству; они с леди Дианной проводили вместе бесчисленные часы, занимаясь вышивкой, декорированием, прядением. Эйрея совершенно не разбиралась в мотивах драконов или во всем, что было сложнее стандартного гладьевого стежка. Но мама была мастерицей, она регулярно вышивала сложные узоры, которые впечатляли даже их швей. — Да, эти ужасные вещи, — лицо Эйриона исказилось. — Красивые розы и причудливые листья. Похоже, она хотела, чтобы мы все выглядели как напыщенные евнухи. Эйрея застонала. — Нет, неправда. Ты просто был избалован. — Я был драконом. Драконы не носят розы на груди. Это мода Тиреллов. Она замолчала, и на ее губах появилась улыбка. — Что ж, я все еще скучаю по ней. По ней и ее вышивке. Она скучала по ее объятиям, по ее добрым улыбкам. Она скучала по тому, как она успокаивала отца, тихо и с достоинством, словно сама того не замечая. Но она это делала. Она была доброй и сострадательной, такой же хорошей матерью, как и любая другая, и покушение Эйриона на ее жизнь лишило Эйрею возможности оплакать ее должным образом. — Конечно, скучаешь. Потому что ты не способна ни на что, кроме как ныть. — Ее близнец съязвил у нее за спиной, его тон был полон яда. Ее руки сжали стебель гиацинта так сильно, что могли его раздавить. — Знаешь что? Ты прав. Возможно, нас не должно было быть вдвоем. Очевидно, что разлука повредила тебе голову, — она сделала паузу, отбрасывая свой цветок. — Она была нашей матерью, Эйрион. Хорошей женщиной, святой, учитывая, что у нее хватило мужества терпеть твою мерзость. И ты можешь сколько угодно издеваться надо мной за то, что я скорблю о ней, но я не позволю тебе проявлять к ней такое вопиющее неуважение. Наступила тишина. Кровь прилила к ее щекам, горячая и бурная. Она внезапно почувствовала иррациональный гнев, такой же, как всегда, когда Эйрион набрасывался на друзей и родственников, которые ей были дороги. Это казалось таким жалким: ударить другого с единственной целью — почувствовать себя сильнее. Избалованный подлец. Он не заслуживал того, чтобы мать называла его своим особенным мальчиком. Повернувшись, она быстро подошла к ближайшему горшку с лилиями и, вытянув шею, выбрала подходящий бутон. — Ни жеманство, ни неуважение не вернут ее обратно, ты глупая сука. Ничто не вернет. В его голосе было что-то странное; какой-то ранимый тембр, из-за которого казалось, что он едва сдерживает слезы. Эйрея усмехнулась. — Притворяться несчастным понапрасну тоже не стоит. Фыркнув, она схватила одну из лилий и дернула, чувствуя, как внутри у нее все скручивается от разочарования. Стебель не поддавался. Он гнулся и изгибался, но оставался на месте, а из трещин сочился зеленоватый сок. — Не эту, дурочка. Эта еще не расцвела, — упрекнул ее Эйрион, прежде чем оттолкнуть ее в сторону. — Возьми белые, они уже распустились. Резким движением запястья он вытащил из-за пояса кинжал. Он прицелился в белую лилию и срезал ее с точностью меткого стрелка. Стебель легко поддался, и он бросил цветок в ее сторону. — Думаю, тебе придется взять и этот, раз уж ты его испортила. — Он отрезал и розовый, с отвращением наблюдая за торчащими из стебля зелеными волокнами. — А откуда ты знаешь, какой из них готов к сбору? Ты теперь садовник? Он замолчал, его фиалковые глаза метнулись к ней. — Ты ведь не знаешь, не так ли? — он сделал паузу, и его ухмылка стала злобной. — Розовые были ее любимыми. В сезон цветения мать срывала по одной лилии, чтобы высушить и сохранить в коробочках; по одной для отца и по одной для каждого из детей. Он замолчал, нахмурив брови. — После ее смерти, когда мы вернулись в Летний замок, отец... он выбросил все в камин. Не мог на них смотреть, — еще одна пауза, еще один вдох. — Он, конечно, пожалел об этом. Это было одно из последних, что осталось от нее, а он и так винил себя за ее смерть. Поэтому он приказал нам продолжать их собирать. Мы не знали, как сохранить их так, как это делала мама, поэтому брали несколько самых лучших и относили в ее старые покои, чтобы оставить на кровати, пока они не завянут. Иногда мы выкапывали саженцы и отправляли их в Звездопад, чтобы дядя Стеффон мог посадить их на ее могиле. Эйрея замялась, вспомнив похороны. Верховный септон только что провел над ней последний обряд, прежде чем Молчаливые сестры забальзамировали ее тело, чтобы отвезти в Звездопад. Мать всегда любила замок, в котором провела детство, и перед смертью попросила отца похоронить ее там. И Мейкар, каким бы стойким, обиженным и ожесточенным он ни был, все же подчинился, хотя как муж имел полное право похоронить ее в Летнем замке. Усмешка Эйриона вывела ее из задумчивости. — Она умерла молодой и преждевременно. Но от слез по ней тебе не станет легче. — Она умерла, потому что отец заставлял ее рожать детей, когда она уже не могла. Выражение лица ее близнеца помрачнело. — Нет, он не заставлял... — Да, он заставлял, — настаивала она. — Мейстер сказал ему, что еще одного раза она не переживет. Но он все равно настаивал на том, чтобы зачать еще одного. — Он дал ей лунный чай, — отрезал он, оглядывая ее с головы до ног. — Он мне так и сказал. Они договорились, что после Дейлы больше не будут заводить детей. Но это не сработало. Эйрея замерла. Она не знала об этом. Мать ей об этом не рассказывала. — Почему бы просто... не дать ей что-нибудь, чтобы избавиться от плода? Это заставило его скривиться от отвращения. — О чем ты говоришь? Она заставила себя сглотнуть. — Зелье, чай, что-нибудь еще. Есть отвары, которые мейстеры могут приготовить, чтобы очистить чрево с минимальным риском для матери Он нахмурился еще сильнее. — Ты хотела, чтобы отец убил своего собственного нерожденного ребенка? Твою собственную сестру? — Если выбор стоит между еще не сформировавшимся ребенком и женщиной, которую он любил, то да, — раздраженно воскликнула она. Этот разговор вызывал у нее тошноту. Эйрион горько усмехнулся. — И у тебя хватает наглости называть меня чудовищем... — А что, если бы это была я? — выпалила она, проводя рукой по лицу. — Что, если бы я подверглась такому же риску, и тебе пришлось бы выбирать: пожертвовал бы ты мной, чтобы заполучить своего дракона? Морщины на его лице стали почти гневными. Он выглядел так, будто собирался закричать на нее, назвать ее мерзкой. Что бы он ни собирался сказать, у него ничего не вышло. Он помолчал, выражение его лица сгладилось, прежде чем он окинул ее взглядом. — Почему ты спрашиваешь меня об этом? Ее живот скрутило. — Как я могу не спрашивать? — пролепетала она. — Это первое, что тебе говорят после свадьбы: как только ты начнешь пытаться, ты должна привести свои дела в порядок, потому что вероятность того, что роды убьют тебя, выше, чем вероятность того, что это не произойдет. Она помолчала, позволяя тихому стрекотанию сверчков и покачиванию веток заполнить тишину. — А что, если я не смогу? — прохрипела она, сдавленным голосом. — Что, если я... не смогу иметь детей, или... или если рождение ребенка будет означать, что я, несомненно, умру? Что тогда? Ты просто... позволишь мне? Прошла секунда. Эйрион уставился на нее, нахмурив брови и поджав губы, его фиалковые глаза сверкали, как два граненых аметиста. — Ты не умрешь, — выпалил он через мгновение, и в его голосе звучало искреннее замешательство. Она застонала. — Эйрион... — Ты не умрешь, — повторил он, на этот раз более настойчиво. — В нас течет кровь драконов. Когда мы умрем, мы возродимся. Она тихонько вздохнула и спрятала лицо в ладонях. — Ты не слушаешь ни слова из того, что я говорю. — Слушаю, — его пальцы сжали ее предплечье. — Ты не умрешь. Ты вылупишь дракона; выйдешь из огня со мной, невредимая. Возродишься... Я знаю это. Она пыталась оттолкнуть его, умолять образумиться, но все было тщетно. Он уже притягивал ее к себе, чтобы прижать ее голову к своей шее. Эйрея не сопротивлялась, хотя бы потому, что ей было плохо. Он не сказал «нет» — нет, я не убью тебя. Нет, я не пожертвую тобой ради видения о каком-то чудовищном ребенке — потому что он даже не верил в возможность того, что чудовищного ребенка может не существовать. Он сошел с ума. Видения разъели его разум. И она не знала, как заставить его опомниться, как заставить его согласиться. — Gaomagon ao jorrāelagon nyke? — выдохнула она ему в плечо, изголодавшись по воздуху, покою, утешению. Ты любишь меня? В ответ он лишь крепче прижал ее к себе, уткнулся лицом в изгиб ее шеи, чтобы согреть ее. — Tolī than mirre mēre se mirre run isse se vys. Больше, чем кто-либо и что-либо в этом мире. Эйрея прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы проглотить возражение. Нет, не любишь. Ведь если бы он любил, он не подвергал бы ее такой опасности. Он не донимал бы ее, не мучил, не заставлял страдать. Он был бы просто Эрри, ее избалованным, уязвимым мальчиком, который держал ее в объятиях, пока она не успокоилась.