Привкус апельсинов и желчи

Пирожные были сухими. — Очень вкусно, спасибо, — сказала она Кире, запихивая кусочек в рот. Она не хотела приходить. Приглашение пришло совершенно неожиданно, и, учитывая все произошедшее, Эйрея была не в настроении распивать чай и делиться десертами с тем, кто фактически был ее бывшей соперницей в любви. Но Кира была будущей королевой-консортом, матерью, которая носила в своем чреве будущее их дома. Отказать ей было бы неразумно, тем более что ее семья уже подверглась остракизму. — О, я так рада это слышать, — проворковала она в свою чашку, с сильным валирийским акцентом. — Я хотела приготовить с клюквой, но в последнее время обнаружила, что клюква мне не нравится. Так что я остановилась на апельсиновом вкусе. Она радостно погладила перед платья, а ее темные глаза блестели так же ярко, как драгоценные камни в сеточке для волос. Эйрея сглотнула. — Ах да, я слышала. Прими мои искренние поздравления, кузина. Так приятно знать, что в нашей семье будет еще одно прибавление. — О, спасибо! — Кира буквально просияла, ее рука потянулась к животу. Ее живот все еще был довольно плоским, но если бы Эйрея прищурилась, то смогла бы разглядеть очертания небольшого бугорка, выступающего спереди на ее струящемся черном платье. — Это был... сюрприз... — продолжила она, краснея. — Милый Валарр и я... ну, у нас было не так много времени, чтобы стать настоящими мужем и женой. Он был так занят, понимаешь ли. Заседания Совета, частные аудиенции, торговые переговоры. Его дедушка настоял на том, чтобы он начал обучение как можно скорее, чтобы в один прекрасный день он смог занять место Десницы своего собственного лорда-отца. Атмосфера между ними изменилась. Эйрея отложила тарелку, чувствуя комок в горле. — Какая трагедия, что мы так и не увидим этого, — с трудом выдавила она. — Но, полагаю, твое состояние стало бальзамом на эту трагедию. Короне нужны наследники. Сейчас как никогда. До нее доходили слухи, что дед уже замышлял женить Матариса как можно скорее, чтобы обеспечить преемственность рода Бейлора. Это казалось... неправильным. Как отчаянная гонка за сохранением останков сына, который скончался слишком рано. Еще одна надежда на свободу была уничтожена жестокими руками судьбы. — Я знаю, — вздохнула Кира, и ее улыбка погасла. — Хотела бы я, чтобы этого не происходило. Принц Бейлор всегда был добр ко мне; галантен, гостеприимен, внимателен. Редкое зрелище при вашем дворе. Язвительность в ее тоне заставила Эйрею поморщиться. Конечно. Они тоже странно посмотрели на нее. Этого следовало ожидать. Даже слабоумный понял бы, что чужестранка со странной прической, странными богами и еще более странными обычаями никогда не будет желанной гостьей в Вестеросе, какой бы милой она ни была. Несмотря на это, она натянула фальшивую улыбку и кивнула Кире. — Подожди немного, кузина. Я уверена, что люди привыкнут, как только поймут, какая ты прекрасная. Губы Киры снова растянулись в лучезарной улыбке. — Я знаю. Принц всегда говорил то же самое. И я, пожалуй, понимаю. Жена вашего узурпатора была с моей родины. Естественно, что ваш народ испытывает недоверие. А со своей стороны я сделаю все возможное, чтобы не питать к ним неприязни. Эйрея чуть не поморщилась. — Это достойно восхищения. Восхитительно. Щедро. Добро. Как будто сама Матерь спустилась с небес, чтобы вырвать свое милосердное сердце и вложить его в грудь чужой девушки с розовыми волосами и блестками на веках. Эйрее хотелось закричать. — Я стараюсь. Я обещала отцу, что сделаю все возможное, чтобы влиться в общество, даже если порой я ужасно скучаю по дому. — Она замолчала, и ее обычная бодрость отразилась на ее щеках. — Но это неважно. Как только малыш родится и все уладится, Вал пообещал, что мы навестим их. — Великолепно, — быстро выпалила она. Она слышала о Валарре и о том соитии, которое привело к ее маленькому чуду, больше, чем ей хотелось. — Я уверена, Эйрион будет рад увидеть знакомые лица, пока будет там. Кира взвизгнула. — О, мой отец был так рад получить ваши письма! Будь уверена, мы позаботимся о нем. Мы раньше никого не принимали в качестве жителей, но за эти годы у нас побывало множество известных гостей. Да что там, всего в прошлом году к нам должен был приехать принц Пентоса! Ну… это было до того, как он напился и упал за борт по дороге туда. Но это не имело к нам никакого отношения, — она сделала паузу, чтобы сделать маленький глоток чая. — Некоторые мужчины просто не умеют пить гипокрас. С ее губ сорвался смешок. — Ну, спиртное всегда было сильной стороной Дейрона, а не Эйриона. Я не сомневаюсь, что он будет вести себя как подобает настоящему принцу. Кира моргнула. — Ты не поедешь с ним? Она сжала кулаки. Да. Она обещала ему. Сказала, что никогда не покинет своего Эрри, последует за ним до самых краев земли и дальше. Нет. Это был ее единственный шанс — жить совершенно отдельной жизнью, по крайней мере, на некоторое время. Ее язык не смог произнести ни одного из ответов. — Мой отец не разрешил, — выдавила она из себя, но ее голос звучал странно хрипло. — Это должно стать для Эйриона воспитательным уроком. Шанс для него учиться и расти как мужчина. Он вряд ли сможет это сделать, если рядом будет его жена. — Почему нет? — Кира нахмурила брови. — Вал всегда говорил, что я вдохновляю его стать лучше. Ее сердце сжалось. Конечно, он так и делал. В то время как Эйрея не внушала ему ничего, кроме боли и обиды. — Боюсь, мой брак гораздо сложнее, чем твой. Эти большие глаза цвета тикового дерева расширились. — У меня на родине есть поговорка. Влюбленные — это две половинки одной души, разрезанные пополам и разлученные при рождении. Они проводят всю свою жизнь в поисках друг друга, а когда находят... ничто не может их разлучить. Ее кожа покрылась легким розовым румянцем, таким же ярким, как ее локоны. — Я знаю, что если бы Вал попросил меня уехать с ним… я бы сказал "да", не раздумывая. Даже если бы это был край света, Край Теней или самый глубокий из ваших семи адов, я бы это сделала. Потому что он — моя половинка, и я не могу вынести нашей разлуки. Пока она говорила, ее глаза сияли, ее восторг был ослепительным. Эйрея отвела взгляд, прежде чем подобный энтузиазм смог одолеть ее, или прежде чем отвращение заставило ее выплюнуть то сухое пирожное, которое она запихнула в рот. — Это... это очень мило, кузина, — с трудом выдавила она. — Но... у нас все по-другому. Они были более... вычурными, разрушительными, жестокими; огнем и кровью, а не мечтательным романтизмом. Кира либо не замечала ее дискомфорта, либо ее это не волновало. — О, я понимаю. В конце концов, он же твой брат. Твой близнец. Это совершенно иная душевная связь, но не менее сильная. В горле у нее застрял комок. — Что ж, иногда мне хочется, чтобы она была менее сильной. Должно быть, ее огорчение было слишком заметным, потому что улыбка Киры погасла. — О, я не хотела тебя расстраивать, — она вскочила со стула и устроилась на диване рядом с ней. — Я понимаю, что это тяжелое время и для тебя. Я не должна была об этом упоминать. Давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь веселом. Ее рука направилась к ней, и украшенные драгоценностями пальцы сжали ее ладонь. — Моя семья прислала мне подарки из Тироша. В честь малыша. Поможешь мне их открыть? — Э-э... конечно... Эйрея едва успела ответить ей улыбкой, как Кира уже визжала от восторга. Она вскочила на ноги, подбежала к груде сундуков в углу и принялась рыться в них. Как и предполагалось, эта игра не улучшила ее настроение. С каждой новой парой крохотной одежды — чепчиками, носочками, льняными пеленками, — которые она доставала, ей становилось все хуже и хуже, возвращая ее внимание к маленькому бугорку, выпирающему под платьем. Она сказала, что они с Валарром нечасто спали в одной постели. Но они были вместе достаточно долго, чтобы она зачала его ребенка. Его идеальный, чудесный ребенок, которого все уже провозгласили сыном и будущим королем Вестероса. Она видела это по подаркам, присланным ее родственниками. Помимо пеленок, они щедро одарили ее игрушечными лошадками, драконами, маленькими солдатиками в раскрашенных бронзовых колпачках; Безупречными, по словам Киры, лучшими бойцами во всем мире. Армия, которой он однажды будет командовать, после того как ее отец пошлет им свиту в подарок. Эйрея попыталась сказать ей, что Вестеросцы не одобрили бы, если бы их король использовал солдат-рабов, но ей не удалось вставить ни слова. Энтузиазм Киры был безграничен, ее восторг — бесконечен. И Эйрея не знала, что она чувствовала сильнее: отвращение, обиду, слепую, язвительную ненависть. Скорее всего, тошноту. Те пирожные были самыми ужасными из всего, что она когда-либо пробовала. Прошел всего час, и она почувствовала, как эта проклятая апельсиновая эссенция поднимается к горлу. Растерявшись, она поспешно извинилась, сославшись на то, что ей нужно вернуться к постели Эйриона, чтобы проведать его. Кира была разочарована, но отнеслась к этому с пониманием и пообещала прийти к ней завтра, чтобы они могли прогуляться по саду. Эйрея едва не вырвалась из ее хватки и убежала, остановившись в коридоре, чтобы опорожнить желудок. К счастью, ничего не вышло. Пойти было ошибкой. Она знала, что это не только не поднимет ей настроение, но и наоборот. Какой бы милой и понимающей ни была Кира, само ее существование было для Эйреи занозой в заднице; горьким напоминанием о потерянной жизни, жизни, которая никогда не будет принадлежать ей. А последнее, что ей сейчас было нужно, — это горечь. При дворе их полностью избегали. Несмотря на то, что Кровавый Ворон дал понять общественности, что смерть дяди Бейлора была прискорбным происшествием, злые языки продолжали сплетничать. Отец всегда завидовал дяде Бейлору — более обаятельному и успешному брату. Наследнику. С самого детства между ними существовало известное всем соперничество, и отец посвятил всю свою жизнь попыткам превзойти его. Он даже воспитал своих сыновей в духе яростного соперничества с кроткими принцами Бейлора, взращивая в них ненависть вместо родственной любви. Конечно, это была чушь собачья. Они все знали, что это чушь собачья. Но осознание этого не делало ситуацию менее болезненной. Тем более что слухи довольно быстро становились опасными. — Они снова начали намекать на твое незаконнорожденное происхождение, — сказал однажды за ужином дядя Эйрис. — Говорят, что Недостойный поступил правильно, отдав Черное пламя Деймону, ибо королева Нейрис обманула его и все королевство. И боги прокляли ее род за предательство. Дедушка слушал его в стоическом молчании, его тонкие пальцы постукивали по латунной тарелке. Их пригласили поужинать с королем: отца, Дейрона, ее, Эйриона и ее сестер. Это должно было быть уютное мероприятие только между ее частью семьи и ее дедушкой с бабушкой. Но прямо перед тем, как они собирались начать, неожиданно присоединился дядя Эйрис вместе со своей многострадальной женой. Эйрея воздержалась от комментариев. Отец, казалось, обрадовался появлению своего странного брата и охотно предложил ему занять место рядом с бабушкой, а сам обошел стол и спрятался за стулом Рей. — Иронично, не правда ли? — воскликнул дедушка после паузы. — Повторять слова человека, который тысячи раз осквернял собственное брачное ложе. Дядя Эйрис отправил в рот кусочек перепелки, его тонкие усы блестели от жира. — Я просто передаю то, что услышал от леди Торн. Дейрон фыркнул. — Пусть болтает. Я слышал то же самое всю свою жизнь, причем от своего собственного отца. Это не причинило мне вреда тогда и не причинит нам вреда сейчас. Не тогда, когда мы знаем правду. Правда, дорогая? Бабушка, которая до этого момента перемещала картошку по своей тарелке, нерешительно улыбнулась. — Конечно. Все хорошо, все прощено, и мы можем оставить это в прошлом. Ее взгляд скользнул по столу, улыбка была такой же натянутой, сколь и отчаянной. Эйрея знала, что она говорит искренне. Несмотря на свое горе, Мирия действительно жаждала, чтобы ее семья была такой, как раньше. Но это было невозможно; не без ее сына. Вот почему, несмотря на все свои усилия, она ни разу не встретилась взглядом с отцом. Она улыбалась им, обменивалась сплетнями с леди Элинор, упрекала Дейрона за пьянство, хвалила сестер за их красивые платья; но она не могла смотреть на своего сына. А отец отказывался смотреть на нее, его взгляд был прикован к своей нетронутой тарелке. — Знаешь ли, есть старая поговорка, — сказала ей позже бабушка. Когда стало уже поздно и они с дедушкой слишком устали, чтобы продолжать развлекать гостей, она позвала своих служанок, чтобы те отвели ее в ее покои, где она могла бы отдохнуть. Эйрея предложила сопроводить ее, хотя бы потому, что ей нужно было успокоение; что все будет хорошо, что это не разлучит их. — В мирное время сыновья хоронят своих отцов. На войне отцы хоронят своих сыновей, — продолжила Мирия, лежа на подушках, ее темные глаза были пустыми. — Это просто странно. Никто не говорил мне, что мы на войне. И никто не предупредил меня, что именно один из моих сыновей нанесет смертельный удар. Эйрея переплела их пальцы. — Отец никогда не хотел этого. Ты должна поверить. — О, я знаю, что у него доброе сердце, правда, — она быстро покачала головой, тепло сжимая ее руку. — И я не виню его за это. Я виню себя. Она замялась. — Себя? Тонкие губы Мирии растянулись в грустной улыбке. — Я не могу не задаваться вопросом... что я сделала не так. Может, я не была для него такой матерью, в какой он нуждался. Я была невнимательной, я была… Я позволила ему стать холодным, циничным, обидчивым, и все это он потом вымещал на своих собственных детях… только потому, что я проявляла больше любви к другим своим сыновьям. На последнем слове ее голос дрогнул, а по желтоватым щекам покатились крупные слезы. Эйрею поразило, как сильно она постарела с тех пор, как они виделись в последний раз. Ее лицо было изможденным, бледнее обычного, глаза впали. Она сильно похудела, ее пальцы превратились в подобие костей, кое-как обтянутых кожей. — Не говори так, — почти сразу же отрезала она. — Ты была замечательной матерью. Одной из лучших в мире. И это… это, конечно, не твоя вина. Мирия шмыгнула носом, вслепую нащупывая гору носовых платков, разбросанных по прикроватному столику. Некоторые из них были чистыми, но большинство использованными — свидетельство многих бессонных ночей, проведенных в слезах. — У тебя еще нет детей, так что я не ожидаю, что ты поймешь, — сказала она, вытирая нос. — Но во всем виновата ты. Потому что ты их мать; и ты воспитываешь их такими, какие они есть. В животе Эйреи все сжалось в комок, страх был настолько силен, что у нее перехватило дыхание. Тем не менее она рухнула в объятия Мирии, позволяя ей гладить свои волосы, пока не прошла тревога. Только она не исчезла. Шепот преследовал и ее, мерзкие слова, от которых у нее мурашки бежали по спине. Она думала, что сможет как-нибудь сбежать от них, провести время со своими сестрами, прогуляться с кузиной Эйлорой. Но у Рей и Дейлы были другие спутницы, которых нужно было развлекать, а кузина Эйлора ненадолго уехала в Долину навестить родственников. — Глупая девчонка, — пожаловалась ее тетя Алис во время совместного обеда. — Они с Эйлором тайком поженились, так же, как и вы с Эйрионом. Мне пришлось отослать их обоих, чтобы не допустить сплетен. Как будто у нас и без того не хватало скандалов. Эйрея изобразила сочувствие, одновременно маниакально запихивая в рот фаршированные финики. Она пожалела, что когда-то посоветовала кузине не отказываться от планов тайной свадьбы. Тем более, что она знала, что Эйлора выберет для этого самое неподходящее время. — Все пройдет, — попыталась она убедить себя. Ни одна сплетня не длится вечно, особенно в том месте, где каждый день всплывают новые сплетни. Им просто нужно было терпеть. Подождать, пока Эйрион не выздоровеет и не будет отослан, и тогда они будут свободны; смогут вернуться в Летний замок и оставить этот кошмар позади. Только вот она не сможет оставить его позади. Потому что она пообещала отправиться с Эйрионом в изгнание. Шатаясь, поднимаясь по извилистым ступеням, она старалась не попадаться на глаза проходящим придворным, пока не достигла гостевого этажа. Как и ожидалось, она обнаружила своего близнеца, развалившегося на подоконнике с раскрытой книгой на коленях. Его взгляд лениво скользил по страницам с той небрежностью, которая говорила ей, что он не обращает никакого внимания на то, что читает, а пальцы его рассеянно массировали раненую ногу. Рана заживала; медленно, но верно, с каждым днем к нему возвращалась подвижность. Эйрея не была уверена, обрадовало ли это ее или повергло в уныние. — Так скоро вернулась? — пробурчал он, уткнувшись подбородком в ладонь. — Я думал, маленькая павлиниха собирается переселить тебя в свои покои, чтобы ты стала ее личной служанкой. Вздохнув, Эйрея закрыла дверь, ее рука инстинктивно дернула за косу, пытаясь распустить ее. — Не будь таким невежливым. Ей просто нужна была компания, — она сделала паузу. — Ей одиноко. Да и при дворе к ней не слишком-то и хорошо относятся. — Чувство, с которым, я уверен, ты хорошо знакома. Она остановилась, расплетая косу, и бросила на него ядовитый взгляд. — Как и ты сейчас, полагаю. Приятно? Хоть раз оказаться изгоем? Подлец медленно закрыл свою книгу. — Нет, не приятно. Довольна? В его тоне не было ни капли злобы или негодования, только тихое смирение. Эйрея презирала это. Казалось, он смирился с их отвержением. Он всегда имел репутацию избалованного, тщеславного принца, но после Эшфорда люди стали ассоциировать его со слепой жестокостью больше, чем с чем-либо другим. И по большей части ему это нравилось. Он насмехался над каждым, кто осмеливался пялиться на него слишком долго, угрожал всякий раз, когда слышал, как кто-то говорил что-то, что ему не нравилось. Однажды они подслушали, как какой-то оруженосец Кассвеллов рассказывал своим друзьям, что их отец был подлым кровожадным убийцей, который собирался хладнокровно убить своего брата. На самом деле, он готовился сделать то же самое с остальными членами своей семьи; проложить путь к железному трону для себя и своего пьяного, ужасно жестокого отродья. Эйрион отомстил мальчику, подставив ему подножку на лестнице. Мальчик не пострадал; только ушибся и был совершенно парализован страхом. Особенно когда Эйрион начал угрожать ему после этого. — Тебе следует быть осторожнее. Братоубийцы — это капризные существа, которые не любят, когда их оскорбляют. Их сыновья тоже Эйрее пришлось силой оттащить его от мальчика, чтобы тот остановился. Эйрион был разгневан, настаивая на том, что этого дурака нужно наказать за распространение лжи об их семье. — Что? Ты хочешь, чтобы он бегал и называл отца братоубийцей? — Нет, но если ты будешь вести себя агрессивно, слухи тоже не исчезнут. Ее близнец усмехнулся. — И кто тебя этому научил? Какой-то септон без члена, у которого молоко вместо крови? — Нет, это был ты, — огрызнулась она, схватив его за подбородок. — Помнишь? Ты мучил меня, а я сопротивлялась. И в результате все думали, что я стала еще безумнее, чем раньше. Так что, если не хочешь подтвердить их сплетни, лучше веди себя прилично. Выражение его лица померкло. Он вырвался из ее объятий, его губы скривились от отвращения. — Тебя это не беспокоит? Что о нем говорят? О... — Нас? — прощебетала она. — Вряд ли. Я привыкла быть мишенью для сплетен. Тебе тоже лучше к этому привыкнуть. В конце концов, отчасти это твоих рук дело. Последние остатки непокорности угасли и исчезли. Остаток дня он провел в унынии, отказываясь разговаривать с ней, даже когда она суетилась вокруг него всеми доступными ему способами. Эйрея не могла найти в себе сил разозлиться. Остракизм был справедливым. Расплата за годы мучений, которые она перенесла. И все же, когда наступила ночь и он свернулся калачиком в постели рядом с ней, обнимая ее с отчаянием умирающего человека, все это удовлетворение превратилось в печаль. Она была не более любима, чем он. И хотя она презирала это, в данный момент у нее не было никого, кроме него; по крайней мере, никого, кто бы понимал их бедственное положение. — Нет, — призналась она наконец. Она прошаркала к кровати и с глухим стуком плюхнулась на край. — Ты был прав. Поход к Кире был ошибкой. От этого мне стало только хуже; как будто меня заставили пить галлоны меда на разболевшийся желудок. Слева от нее скрипнул подоконник. Несколько мгновений спустя Эйрион, прихрамывая, подошел к ней, его костыль мягко стучал по ковру. — Скоро мы отсюда свалим. Еще пару недель, и я смогу ходить, как раньше. Тогда мы уедем отсюда и начнем все сначала, — он помолчал, скривив губы в гримасе. — Подальше от всего этого проклятого гадюшника. Она вздохнула. — Ты забыл? Отец сказал тебе «нет». Причем довольно строго. — Вольные города — не место для принцессы Таргариенов, — отрезал он, и в его голосе слышалось явное отвращение. Однажды вечером он пришел навестить их, чтобы проведать Эйриона и обсудить его отъезд в Тирош. Ее близнец воспользовался этим как шансом потребовать, чтобы она сопровождала его, используя все уловки, которые он отточил за эти годы, чтобы склонить отца на свою сторону. Но, похоже, эти уловки на него больше не действовали. Мейкар только взглянул на них — они сидели бок о бок, и его рука сжимала ее руку с пылким отчаянием — и безжалостно отверг его. Он настаивал, что это изгнание, а не путешествие, и некоторое время врозь пойдет на пользу им обоим. Позже Эйрея задавалась вопросом, отказал ли он ей из-за того, что боялся, будто она может что-то сделать с его сыном, пока они будут вдали, или потому, что в этот раз он действительно беспокоился о ее благополучии. — Ну и что? Мы сбежим. Вместе, — настаивал Эйрион. — Однажды я позволил ему отправить тебя на Драконий камень, и я не собираюсь позволять ему разлучать нас снова. При этих словах он поджал губы, подавленный и надутый в равной степени. Эйрея не смогла удержаться от смешка. — Ну, я не знаю, как ты собираешься этого добиться. Или ты планируешь украсть меня? Он резко повернул голову в ее сторону, его глаза захватили ее в плен. — И? Разве это было бы так плохо? Что-то теплое скрутилось у нее в животе. — Нет, конечно, не было бы. Как… Деймон Блэкфайр и его Дейнерис. Ее близнец усмехнулся. — Деймон Блэкфайр был надменным ублюдком, который позволил своему брату продать любимую женщину в Дорн. Я — полная его противоположность. Я — дракон. Я никому не позволю переступать через себя. Даже отцу. Эйрея уставилась на него, и ее улыбка постепенно расширилась. Это было странно. Она мечтала об этом. Пока томилась на Драконьем камне, она часто мечтала о том, чтобы появился храбрый принц, который спас бы ее из ее башни из слоновой кости и взял в жены. Правда, она всегда думала, что этим принцем будет Валарр, так что в некотором смысле такой поворот событий казался ей безмерно ироничным. Даже забавным. — Тогда Джейхейрис и Алисанна, — хихикнула она и откинулась назад, опираясь на локти. — Я знаю, что ты тоже хочешь оказаться подальше отсюда, — бросил вызов Эйрион, его тон становился властным. Она моргнула. Да. Уехать звучало заманчиво. Просто оставить позади то уныние, которое вызвала смерть дяди, обиду на отцовскую отстраненность, соперничество между Эйрионом и Валарром. Валирийская кровь не была редкостью в Тироше. Оказавшись там, она и Эйрион стали бы никому не ведомы. Они могли бы легко смешаться с народом, исчезнуть и стать другими людьми. Но они бы этого не сделали. Они все равно остались бы такими, какими были. Но разница была в том, что они были бы сами по себе. Это была пугающая мысль: оказаться в ловушке на чужбине, без кого-либо, к кому можно было бы обратиться за помощью, без кого-либо, кто мог бы его приструнить. — Я бы сбежала. Но не с Эйрионом. А с Эрри, — она сделала паузу, встретившись с ним взглядом. — Может ли он сбежать со мной? Тишина. Эйрион ответил на ее взгляд, сжав челюсть. Затем он шумно выдохнул. — Полежи со мной немного. Эйрея закрыла глаза. — Сейчас? Еще даже не полдень. Мы не можем просто лечь спать посреди дня... — Ты хотела знать, с кем сбежишь, — перебил он ее, не отступая от своего решения. — Так давай посмотрим. Она прикусила губу. Это уловка. Он снова пытался сбить ее с толку, очаровать притворной любовью, такой же, какую он демонстрировал отцу после возвращения в Летний замок. Как бы то ни было, она чувствовала, что слишком устала, чтобы спорить. Это проклятое пирожное все еще стояло у нее в горле, а учитывая, как паршиво она чувствовала себя на прошлой неделе, ей не хотелось чувствовать себя еще хуже. Выпрямившись, она принялась за его одежду. Она терпеливо сняла с него камзол, сапоги и бриджи, оставив его в одном нижнем белье и свежей повязке, которую великий мейстер Келлиот наложил ему на бедро этим утром. Он попытался сделать то же самое с ней. Расшнуровывая ее платье, распуская остатки косичек. Он несколько раз останавливался, чтобы поцеловать ее в плечо, потереться о ее щеку, поделиться теплом и близостью, которые заставляли ее забыть обо всех неприятностях, происходящих снаружи. Вид, который почти убедил ее в том, что он был искренен в своем утверждении. Она медленно помогла ему опуститься на подушки, заботливо взбив их, чтобы ему было удобно. Он не теряя времени притянул ее к себе, прижав к изгибу своей шеи, и она уже не понимала, где заканчивается он и начинается она. — Это должно что-то доказать? — она все еще заставляла себя придерживаться осторожности, хотя тепло творило чудеса, смягчая грани ее сопротивления. — А разве нет? Скептически фыркнув, она положила голову ему на грудь. — Нет. Потому что ты не всегда такой. — Какой? — Спросил он, скривив губы в явном вызове. — Улыбчивый, нуждающийся, ласковый. Ты уязвим и нуждаешься в моей заботе, поэтому ведешь себя добрее, чем обычно. — И ты думаешь, что если бы я не был ранен, я бы так себя не вел? Эйрея вздохнула. — Конечно, нет. Ты сам это сказал. Ты дракон, любовь моя. А драконы не жеманятся. Между его бровями пролегла небольшая морщинка. — А что насчет тебя? Разве ты тоже не дракон? Разве у тебя нет повадок, которые тебе тоже нужно исправить? Ее тело напряглось. — Я никогда не была такой, как ты. Не по-настоящему. Уголки его губ приподнялись в улыбке, но в ней не было веселья. Только холодная, мучительная обида. — Нет, конечно, нет. Ты всегда была образцовой сестрой. Ты никогда не была злой и не причиняла мне боли. А общие сны, которые мы видели, были лишь моими иллюзиями, но никогда твоими, верно? — он сделал паузу, и улыбка сошла с его лица. — Я думал, что твое признание в том, что я тебе нужен, что-то изменит. Похоже, нет. Ты вернулась к тому, с чего мы начали: притворяешься обиженной. Горечь подступила к ее губам. — Тебе никогда не приходило в голову, что я не притворялась? Боги, учитывая все, что ты со мной сделал, было бы оскорбительно предполагать, что я не могу тебя ненавидеть. — Взаимно, — огрызнулся он, и в его глазах вспыхнул огонь. — Я ненавижу тебя, я обижаюсь на тебя и люблю тебя одновременно. По крайней мере, я искренен в этом. Она усмехнулась. — Нет, ты меня не любишь. Ты меня сжигаешь. — Любовь — это огонь, я тебе это говорил. — Огонь — да. Но не ад... — она глубоко вздохнула, пытаясь справиться с волнением. — Я не выношу этот ад. Больше не выношу. — А я не выношу твоих увиливаний, — парировал он в ответ. — Ты хочешь, чтобы Эрри сбежал с тобой? Будь искренней. Будь такой, какой я тебя знаю. Поморщившись, она приняла сидячее положение. — Я... не знаю, о чем ты говорить, — призналась она. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Нет, ты знаешь, — теперь он ухмылялся, а в его глазах блестели непролитые слезы. — Ты просто притворяешься, что не помнишь. Эйрея заставила себя сглотнуть. — Я не... Уязвимость исчезла, высохнув вместе со слезами. Он отвел взгляд, его губы скривились в злобной усмешке. — Естественно. Это слово было таким простым, таким безобидным, но оно задело ее гораздо сильнее, чем она думала. Застонав, Эйрея прижала ладони к глазам. — Это правда. Я не помню. Но это не меняет того, что я сказала. Ты мне действительно нужен. И всегда будешь нужен, — она замолчала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Но я больше не могу так жить, я просто… не могу. Наклонившись, она позволила себе подползти, пока ее лицо не оказалось всего в нескольких дюймах от его собственного. — Kostilus, jorrāelagon... kostilus. Keligon. Пожалуйста, любовь моя… пожалуйста. Перестань. Они долго смотрели друг на друга, их дыхание смешивалось. Эйрион протянул руку, чтобы накрутить прядь ее волос на свой указательный палец. Серебро сверкало в лучах утреннего солнца, прядь была такой же яркой, как та, что была вплетена в драконье ожерелье, которое он все еще носил на шее. — Ты это серьезно? То, что ты сказала о том, что мы будем жить вместе в замке с десятью детьми? У нее перехватило дыхание. — Ну… может, я и преувеличила насчет десяти детей. Но все остальное… я имела это в виду. Я бы с радостью воспользовалась шансом выйти замуж за моего Эрри. Выйти за него, родить ему детей, жить с ним, пока мы оба не состаримся и не поседеем, и пока Неведомый не придет, чтобы забрать нас обоих. Она любила его; больше всех на свете. И если бы все сложилось по-другому, она бы, не колеблясь, убежала с ним, последовала за ним на край света, как и сказала Кира. — Hae Jaehaerys se Alysanne. Как Джейхейрис и Алисанна. Ее улыбка стала шире, а сдавленность в груди усилилась. Вздохнув, она наклонилась, чтобы прижаться лбом к его лбу, и это прикосновение было настолько сильным, что едва не разрушило ее вдребезги. — Kostilus? Nyke jorepnon ao. Ivestragī Erri jikagon lēda nyke. Пожалуйста? Я умоляю. Позволь Эрри пойти со мной. Его дыхание стало прерывистым, грудь под ее рукой задрожала. — Mērī lo ao ivestragī ñuha Arri māzigon lēda nyke. Только если ты позволишь моей Эйрри пойти со мной. Она чуть было не повторила, что не понимает, о чем он говорит. Она не помнила; и, черт возьми, она не хотела помнить. Но силы оставили ее. Все, чего она хотела, — это обнять его, поцеловать. Она хотела, чтобы их общее тепло рассеяло ее горести, заставило забыть, что вся эта неразбериха с дядей Бейлором была в такой же степени ее виной, как и его. Поэтому она наклонилась ниже, чтобы коснуться его губ своими. Поцелуй был мягким, по-детски нежным, как и все, что она когда-либо дарила ему. Когда она отстранилась, то обнаружила, что он пристально смотрит на нее. Что-то мягкое и ранимое промелькнуло в глубине его фиалковых глаз, что-то, что поразило ее в самое сердце. Она сделала это снова: целовала и целовала, осыпая его лицо нежностью, пока каждый дюйм его кожи не покрылся влажными следами. Когда она снова потянулась к его рту, то отбросила невинность в пользу желания. Она приоткрыла его губы, чтобы подуть в них, прежде чем позволить своему языку проникнуть внутрь. Он на мгновение замер, его светлые ресницы трепетали на щеках, словно крылья бабочки. Затем, без предупреждения, его руки обхватили ее за талию, а язык сплелся с ее собственным. Волна захлестнула ее, поцелуй становился все более диким и страстным. Ошеломленная, она уже была готова запрыгнуть на него, прижаться к нему, пока у них обоих не перехватит дыхание. Сдавленный стон привел ее в чувство. — Прости, — она тут же отстранилась, кровь прилила к ее голове. Она с удивлением осознала, как тяжело дышит, как горят ее щеки, как бешено колотится сердце. — Я… я перестану. — Не надо, — его руки крепче сжались вокруг нее, голос звучал хрипло. — Я не хочу причинять тебе боль, любовь моя. Он еще не до конца оправился. Хотя синяки на его лице почти полностью исчезли, порезы только начали затягиваться. — Разве ты не причиняла мне боль раньше? — он усмехнулся, вытягивая шею для пущей убедительности. Отпечаток был на месте: едва заметные очертания зубов, темные на фоне мраморной кожи. Эйрея отвела взгляд. — Да, но... — Мне все равно, — перебил он ее. — Ты нужна мне. И если это причинит боль, пусть будет так. Не делать этого еще хуже. Она не хотела улыбаться; искренне. Уголки ее губ просто сами собой поднялись, а подбородок опустился, чтобы снова встретиться с его губами. Они целовались, казалось, целую вечность, борясь за дыхание друг друга, их руки исследовали тела с благоговейным обожанием. Сначала они коснулись лиц друг друга, прослеживая каждую линию, изгиб и угол. Затем она принялась за волосы, ее пальцы усердно перебирали его пряди, как будто она ласкала тончайший шелк. Время от времени Эйрион покусывал ее ухо или облизывал подбородок. Эйрея вздрагивала и сдерживала желание хихикнуть, а по ее позвоночнику пробегала дрожь. Это было по-детски. Те же игры, в которые они играли, когда были маленькими и им еще разрешалось спать в одной постели. Но разница была в том, что они уже не были детьми, и когда рука Эйриона опустилась ниже, чтобы нащупать ее пульс, она задела ее грудь. Эйрея вздрогнула, к жару примешался дискомфорт. Они были набухшими; странно нежными на ощупь. Скоро начнутся месячные, подумала она. И это неприятное ощущение не отнимало удовольствия. Она подалась навстречу его руке, позволяя его ладони скользнуть по груди, а большому пальцу прикоснуться к соску. Чем дольше он массировал, тем сильнее разгоралось тепло между ее ног, за которым следовала та знакомая, беспокойная боль. Она быстро развязала шнурки, отчаянно стремясь дать ему больше свободы, чтобы почувствовать тепло его кожи на своей. Он был готов к атаке; перевернуть ее на бок, помассировать соски, лизнуть шею, его прикосновения были столь же головокружительными, сколь и успокаивающими. Эйрея обвилась вокруг него, как змея, ее пальцы скользили по его затылку, плечам, спине. Его плоть пылала везде, где она касалась, кожа нагревалась под ее пальцами. Она не удивилась, когда он приподнял подол ее сорочки, чтобы нащупать ее белье. Он обнаружил, что она влажная; неприлично влажная. Она практически застонала, когда он забрался под белье, чтобы раздвинуть ее складки, и ее бедра рефлекторно дернулись в ответ на его прикосновение. — Моя маленькая Эйрри… скажи мне… скажи, что ты этого хочешь... Она задрожала и прижалась ближе, отчаянно желая, чтобы он вошел в нее. — Да... — прошептала она ему в лоб, и эти слова были столь же постыдными, сколь и обрекающими. — Да, я хочу этого, я хочу... Это признание подстегнуло его; он погрузился в нее, вонзая пальцы так глубоко, что она вскрикнула. Он медленно вводил и выводил их из нее, позволяя ей растянуться, привыкнуть, прежде чем скользкий жар заставил ее сильнее прижаться бедрами к его руке. Боги, как же она скучала по этому. Скучала по удовольствию от секса, по забвению, которое он ей приносил, по близости. Это было неправильно, не тогда, когда она уже смирилась с тем, что нужно отпустить, убить его, чтобы жить дальше. Но боги постановили, что он должен остаться, и отрицание своих чувств не приносило ничего, кроме того, что делало ее жизнь еще более несчастной. Ее внутренние стенки сжались, обхватив его пальцы глубоко внутри. В отчаянии она вслепую нащупала пояс его собственных бриджей, чтобы забраться под них. Ей было приятно обнаружить, что он уже твердый. Его член пульсировал, когда она обхватила его, кончик был влажным от едва сдерживаемого желания. — Залезай на меня, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание, словно живой огонь, коснулось ее кожи. Туман в голове немного рассеялся. — Что? Нет, Великий мейстер сказал, что ты не можешь... Он был категоричен: никаких физических нагрузок, пока он полностью не выздоровеет. Когда он это говорил, его взгляд мельком скользнул по следу укуса на плече Эйриона, и Эйрея почувствовала, что может умереть от стыда. К счастью, он избавил ее от позорного комментария и оставил все остальное недосказанным. Пальцы Эйриона сжались в кулак с жестоким намерением. — Мне все равно… Ты мне нужна… скажи, что я тебе тоже нужен... Черт возьми, конечно же, она нуждалась в нем. Она жаждала, чтобы он заполнил ее, ощутив его твердость у своих стенок, чтобы они стали единым целым, слились в высшем экстазе. Несмотря ни на что, она нашла в себе силы взять его за подбородок и заставить его посмотреть ей в глаза. — Тебе придется меня направлять. Чтобы я не задела твою рану. Его ответом был страстный поцелуй, который полностью лишил ее чувств. Тем не менее, он позволил ей отстраниться, чтобы она могла снять свою одежду вместе с его. Она посмотрела на оставленную повязку, и в животе у нее забурлило от беспокойства. Она видела рану. Несмотря на свое отвращение, она настояла на том, чтобы всегда присутствовать, когда мейстер приходил менять Эйриону повязки. И это было ужасно. Лезвие вонзилось прямо в мышцу глубиной в дюйм. Глубокая рана проходила по внутренней стороне бедра, едва не задев яички. Хотя Келлиот заверил ее, что рана зажила хорошо и что на следующий день ему снимут швы, он все же предупредил о возможных нагрузках. Одно из его сухожилий было наполовину перерезано, и на его восстановление уйдет гораздо больше времени, чем на восстановление остальной плоти. Тем не менее, она осторожно оседлала его, стараясь держать бедра гораздо выше, чем это было необходимо. — Ниже, — потребовал он, тяжело дыша. Эйрея подползла, как и было велено, пока не почувствовала, как его твердость коснулась внутренней стороны ее бедра. Она ахнула. Он вздрогнул, и румянец залил его щеки. — Мне остановиться? Он удивленно посмотрел на нее. — Нет. Не останавливайся. Сглотнув, она протянула руку между их ног, чтобы направить его член к нужному месту. Ей пришлось приложить усилия, чтобы двигаться медленно; чтобы принять его только наполовину, вместо того, чтобы жадно насадиться на него и вобрать до самого основания. Его пальцы вцепились в ее бедра, ногти впились в ее плоть почти до крови. — Не... — рявкнул он, прежде чем она успела что-либо сказать. — Не останавливайся. Эйрея вдохнула, опуская бедра так низко, как только могла. Затем она начала двигаться, прижав ладони к его груди, наклонившись вперед, пытаясь не задеть его ногу. Это было больно; ее ноги начали гореть уже после четвертого толчка, по спине заструился пот. Хуже того, вместо удовольствия она начала испытывать дискомфорт. Движение вызывало у нее странное головокружение, а спазмы в животе усиливались по мере того, как она ускорялась. Она попыталась наклониться вперед, чтобы ослабить давление. Эйрион не дал ей этого сделать. Он приподнял ее, хватая за бедра, чтобы заставить двигаться быстрее. — Эйрион, — пробормотала она. Она почувствовала привкус апельсинов на языке. Апельсинов и желчи. — Эйрион, подожди. — Что, что? — ее близнец тяжело дышал, его слова были странно приглушенными. — Нет, что ты делаешь? Не останавливайся. — Я... я... — ее голос оборвался на полуслове. Она вскочила, чуть не свалившись с кровати в попытке слезть с него. Она едва расслышала, как Эйрион выругал ее за беспечность, прежде чем она упала на туалетный столик, опорожняя желудок. Ее вырвало в их полупустой таз для умывания, и рвота жгла ей горло, поднимаясь вверх. Ее тошнило, она кашляла и дрожала, а вкус этих отвратительных апельсинов прилипал к небу. — Эйрея! Эйрея, что случилось?! Ответь мне! — позади нее Эйрион практически кричал, в его голосе слышалась едва сдерживаемая тревога. Она сплюнула в таз, проклиная себя за то, что вообще согласилась на приглашение Киры, не говоря уже о том, что приняла ее предложение поесть. — Это все пирожные... — с трудом выдавила она, потянувшись за кувшином с водой, чтобы смыть отвратительный привкус. — Чертовы пирожные, которыми Кира меня накормила... они донимают меня с тех пор, как я их проглотила. Выпрямившись, она попыталась сориентироваться. Пол казался странно неустойчивым, как будто она была на палубе корабля, а не на твердой земле. — Пирожные? — снова резко спросил Эйрион, но его голос прозвучал странно приглушенно. — Да... пирожные... — невнятно пробормотала она, пытаясь доковылять до кровати. — Не знаю, что она велела поварам туда добавить, но они… они были отвратительными и… и… Ее дыхание стало прерывистым, белая пелена заволокла глаза. Она попыталась ухватиться за спинку ближайшего стула, чтобы удержать равновесие, но обнаружила, что хватает пустоту. Кто-то что-то выкрикнул; возможно, ее имя. Она не смогла разобрать. Ее тело просто обмякло, и пол с поразительной скоростью приблизился к ней. Затем мир погрузился в темноту, оставив после себя лишь стойкий привкус желчи и полупереваренных пирожных.

* * *

В себя ее привел запах крепкого вина. Эйрея поморщилась, инстинктивно подняв руку, чтобы отогнать источник, пока ей снова не стало дурно. Но через мгновение запах вернулся, более сильный и стойкий, и ей пришлось подавить желание выругаться. — Боги, вы можете убрать это от меня? — пробормотала она, уткнувшись в подушки. — Я пытаюсь отдохнуть. Ее конечности отяжелели, голова налилась свинцом. Живот бурлил, а те проклятые апельсины все еще застряли в горле. Но человек, стоявший у ее кровати, отказывался дать ей передышку. — Добро пожаловать обратно в мир живых, принцесса, — прохрипел знакомый голос. Эйрея прищурилась, чтобы разглядеть очертания тяжелой цепи. — Мейстер? Что… что вы здесь делаете? С моим мужем что-то случилось? Бледное лицо мейстера медленно материализовалось перед ней, его молочные глаза находились всего в нескольких сантиметрах от ее лица. — Нет. Боюсь, меня позвали сюда, чтобы я позаботился о вас, — старик выпрямился, а затем поднял взгляд, чтобы заглянуть за ее спину. — Хотя, к сожалению, вашему мужу тоже потребовалась моя помощь. — Отвали, — презрительно проворчал кто-то, и в его тоне сквозила злоба. — Я не позволю тебе меня поучать, старик. — Мой принц простит меня, но я должен, — проворчал великий мейстер. — Вы сознательно проигнорировали мои инструкции и занялись… деятельностью, от которых я вас предостерегал. Совершенно зря, если позволите добавить. — Ой, да возись со своей цепочкой, мелкий... — Эйрион, — предупредил другой знакомый хриплый голос. Эйрея вздрогнула, заерзав на подушках. В поле ее зрения возник силуэт отца, его лицо было словно каменной маской. Когда он успел сюда добраться? Когда пришел мейстер? Она не знала. У нее раскалывалась голова. Боже мой, она едва помнила, как встала этим утром. — Хватит, — продолжил Мейкар, резко положив руку на плечо ее брата. — Этот человек прав. Он специально приказал тебе отдыхать. Эйрион вырвался из его рук и поправил халат. Он был раздет; на нем был только старый домашний халат, его раненая нога покоилась на горе подушек. Она сглотнула. Да. Она раздела его. Они легли в постель вместе, чтобы... чтобы… — Я и отдыхал, — презрительно фыркнул ее близнец. — Я потянул швы, когда помогал Эйрее подняться, а не когда мы трахались. — Эйрион! — вздрогнув, она резко выпрямилась, рукой поспешно подтягивая одеяло выше. Это была ошибка. Все та же белая пелена заплясала у нее перед глазами, а привкус апельсинов стал сильнее, чем когда-либо. — Лучше ложитесь, принцесса. Я бы не хотел, чтобы вы снова потеряли сознание, — Мейстер Келлиот быстро положил руку ей на плечо и прижал ее к подушкам, и Эйрея подчинилась, только потому, что сидеть прямо казалось слишком сложной задачей для ее затуманенного разума. На ее отца, тем временем, это, казалось, не произвело ни малейшего впечатления. — Черт возьми, что, мне тебе язык отрезать? — Рявкнул он на Эйриона, и его рябые щеки окрасились розовым румянцем. В ответ ее близнец закатил глаза, прежде чем указать на мейстера. — Ладно, но сначала пусть он ее вылечит. При этих словах прежнее раздражение отца растаяло. — Что с ней, великий мейстер? Она больна? Пожилой мужчина выпрямился. — Боюсь, что так. И у нее, и у Мейкара одновременно вытянулись лица. — Что? — пролепетала она. Пожилой мужчина полностью проигнорировал ее беспокойство и подошел к туалетному столику. — О, не волнуйтесь. Это распространенное недомогание. Такое, которое мучает только представительниц прекрасного пола. — Что это значит? — Рявкнул Эйрион у нее за спиной. — Говори здраво, дурак! Что с ней? Раздался звон бокалов, за которым последовал всплеск. Мейстер поднял флакон и прищурился, вглядываясь в его содержимое. — Ну, если я не ошибаюсь, то все это вызвано ребенком, который сейчас развивается в ее утробе. Эйрея моргнула; раз, другой. — Она ждет ребенка? — спросил кто-то; отец или Эйрион. Она не могла разобрать. Ее слух притупился, заглушенный бешено колотящимся сердцем. Мейстер продолжал вертеть свой флакон. — Это наиболее вероятное объяснение. Но мне придется подождать, пока травы не покажут... — Нет, — отрезала она. Она поудобнее устроилась в кровати, мертвой хваткой вцепившись в покрывало. — Я просто съела... испорченный кусок дессерта. Вот и все. — О? — пожилой мужчина приподнял брови. — У вас были какие-нибудь другие симптомы? Слабость, отеки, отвращение к определенной пище? — Нет. Нет, я в порядке. Совершенно в порядке. Мейстер поджал губы. — Хорошо. А как насчет лунной крови? Ее спина напряглась. — А что с ней? — Когда у вас она была в последний раз? Тишина. Эйрея замялась, пытаясь вспомнить. — Недавно. — Насколько недавно? — До Эшфорда. Да. Это было точно примерно тогда. Она отчетливо помнила, как почувствовала облегчение от того, что ей не придется весь турнир сидеть взаперти в своих гостевых покоях, умирая в агонии. — Турнир в Эшфорде был почти два месяца назад, принцесса. Она сглотнула. — Ну, они должны наступить скоро. — Когда? — Скоро! — ее голос сорвался, горло сдавило от тревоги. Она быстро стряхнула с себя панику, заставив себя снова собраться. — Послушайте, а мы не можем предположить что-то другое? Я же сказала, что ела... Его восклицание прервало ее. Келлиот поднял флакон высоко в воздух, на его лице расцвела торжествующая улыбка. — В этом нет необходимости, принцесса. Мы нашли виновника. Жидкость внутри стеклянной колбы заплескалась, ее цвет был насыщенным, тошнотворным янтарным. — Оно меняет цвет только в том случае, если мать беременна, — этот дурак имел наглость ухмыльнуться, постукивая по этой проклятой штуке, словно он одержал великую победу. Перед глазами у нее снова потемнело. Нет. Это было невозможно. Она приняла это гребаное зелье. Милдрит сказала, что оно не то же самое, что раньше, но должно подействовать так же; продавец, который продал его ей, был непреклонен. Она бы так не поступила. Она не могла. Только не так. — Проверьте еще раз, — практически хрипло прошептала она, рукой вслепую шаря по груди. Она не могла дышать. Эта чертова комната была слишком тесной. Она все еще ощущала во рту привкус этого проклятого пирожного. — Простите? — пролепетал мейстер, но Эйрее было все равно. — Проверьте еще раз! — она практически закричала, кровь прилила к ее щекам. Боги. У нее снова закружилась голова. Она не могла иметь ребенка. Только не такого. Только не так. — Принцесса, тест очень точный... — начал мужчина, но отец встал у него на пути. — Все в порядке, мейстер. Думаю, моя дочь просто... удивлена. Могу я попросить вас оставить нас на минуту? Келлиот слегка кивнул. — Конечно, мой принц. Я вернусь позже, чтобы проверить швы вашего сына. И передам принцессе кое-какие инструкции относительно ее состояния в будущем. — Да, хорошо, спасибо, — кивнул Мейкар, прежде чем махнуть ему в сторону двери. Звук защелкивающегося задвига прозвучал громче любого колокола. Отец развернулся на каблуках и неуклюжей походкой подошел к краю ее кровати. — Это… это хорошо, — он прочистил горло, как будто слова прозвучали неправильно и ему нужно было время, чтобы подобрать их получше. — Возможно, это случилось в неудачное время, но тем не менее это хорошо. Это радостное событие. То, что прогонит всю эту печаль. Эйрея попыталась заговорить. Она открыла рот, намереваясь сказать «да» или, может быть, «спасибо», или что-нибудь еще, что могло бы его успокоить. Но ничего не вышло. Мейкар либо не заметил, либо предпочел промолчать. — Теперь ты должна позаботиться о себе, — продолжил он, и его голос стал твердым и властным. — Хорошо отдыхай, ешь. Я знаю, что у тебя есть привычка пропускать приемы пищи, но с этим покончено. Впредь ты будешь есть за двоих, поэтому должна хорошо питаться. А ты... — его внимание резко переключилось на другую сторону комнаты. — Ты должен дать сестре покой. Первые несколько месяцев — самые деликатные. Я не позволю тебе подвергать ее чрезмерной нагрузке, ведя себя как паршивец, слышишь? Эйрион, который до этого момента сидел в кресле в абсолютной тишине, выпрямился. — Да, отец. Конечно, — пробормотал он, словно в тумане. Мейкар вздохнул, и напряжение немного спало с его плеч, когда он снова посмотрел на Эйрею. Его брови нахмурились. — Хорошо. Теперь тебе следует отдохнуть. Вечером я пришлю слуг с тарелкой булочек и сыром. Они... — Он колебался. — Они… были одним из немногих блюд, которые твоя мать могла есть, когда была беременна. Возможно, с тобой будет так же. Его голос странно дрогнул, когда он произнес это. Его глаза изучали ее, медленно скользя по узким плечам, тонким рукам, тонким костям рук и пальцев. Она точно знала, о чем он думает. Она была слишком маленькой, слишком худой. Он видел в ней ее мать, видел, как она угасает, так же, как Дианна, жертвуя своей жизненной силой, чтобы выносить ребенка. Перед глазами у нее вспыхнули звезды. — Спасибо, отец. Я так и сделаю, — с трудом выговорила она, едва переводя дыхание. Она не могла думать о матери. Не сейчас. Не тогда, когда она еще даже не смирилась с ужасом того, что вообще забеременела. Мейкар еще раз кивнул и начал отступать, его походка была неуклюжей и неуверенной. Она ожидала, что облегчение захлестнет ее, как только он скроется за дверью. И все же дышать ей не стало легче. Потому что в тот же миг, как только он ушел, Эйрион ожил. Он с трудом поднялся на ноги, тяжело опираясь на трость, и, прихрамывая, подошел к ее кровати. Теперь его окружало странное сияние, что-то лихорадочное и яркое, от чего его глаза блестели диким восторгом. Эйрея сглотнула. Он улыбнулся. — Я же говорил тебе, что это случится, — пробормотал он. — Я же говорил тебе... Не успела она опомниться, как он уже был на ней; он залез к ней в постель и прижал ее к себе в сокрушительных объятиях. — Эйрри, Эйрри, моя Эйрри, — шептал он в перерывах между неистовыми поцелуями. — Я же говорил тебе. Я говорил, что это случится. Он безжалостно нападал на нее, покрывая поцелуями ее щеки, виски, шею и губы. Она пыталась оттолкнуть его, пыталась вырваться из его объятий, пока его давление не выбило из нее последний вздох. Он был слишком силен. Его руки обхватили ее лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. — Мы уедем, — выдохнул он ей в губы. — Ты и я. Покинем это место и сделаем то, для чего мы были предназначены: выведем драконов. Как мы и мечтали. Одна из его рук скользнула вниз, властно прижавшись к ее животу. Эйрея замерла. Да. Они должны были вывести драконов. Драконов, которых они видели во снах. Но она этого не хотела. Она никогда не хотела верить проклятым видениям, никогда не хотела, чтобы его потомство пустило корни в ней. Не тогда, когда она знала, что это свяжет их навсегда. Не тогда, когда она знала, что это убьет ее, поглотит пучиной пламени.