Дракон в человеческом обличье (Aerion's POV)

Его первое воспоминание о сестре было связано с тем, как она засунула его руку в огонь. — Ты не обожжешься, — пообещала Эйрея, и ее шепот был похож на треск пламени. — Потому что огонь не может убить дракона. Эйрион нахмурился, глядя на нее. Им было по четыре, может, по пять лет; маленькие дети, только появившиеся на свет. Она была... странной. Меланхоличной, взбалмошной, нуждающейся во внимании. Он отчетливо помнил, как она цеплялась за его ногу и кричала, чтобы он не оставлял ее, всякий раз, когда он собирался уходить с отцом, чтобы заняться чем-то вдали от нее. Она сказала, что они всегда должны были оставаться вместе. Потому что они были особенными. Он поверил ей. Опустил палец в жаровню, ожидая, когда плоть раскроется и появится коготь, как она и говорила. Но пламя лишь сильно обожгло его. Он вырвал руку, визжа от боли, а кожа потемнела до зловещего красного цвета. — Лгунья! — он обвиняюще зашипел на нее. — Ты сделала это нарочно! Мерзавка покосилась на него. Он мало что помнил из того, как она выглядела: где они были, что на ней было надето. Но он помнил ее глаза. Две фиолетовые искорки, танцующие в пламени дракона. — Нет, не лгу. Ты просто боишься. — Я не боюсь, — презрительно усмехнулся он ей. Он никогда не боялся. В нем текла драконья кровь, он был потомком древней Валирии. Он и его близнец были особенными, вырезанными из одного полотна, двумя половинами, которым суждено было возвыситься. Эйрее это приснилось. Он тоже это помнил. Ее бормотание в темноте их общей спальни, слезы, стекающие по ее пухлым щекам. Это были ужасные вещи. Образы огня, смерти, вылупившихся яиц. Кровь. Всегда кровь. — Что они означают? — спросил он ее однажды ночью. Она металась в постели рядом с ним, скуля и плача, как раненое животное. Эйриону пришлось встряхнуть ее, чтобы заставить остановиться, но даже тогда это привело лишь к тому, что она впала в кататонию. — Я не знаю, — шептала она в полумрак, и ее голос был тих. — Я просто знаю, что будет больно. Будет больно, будет ужасно. А потом… мы станем драконами. Он ничего не понял из того, что она сказала. Он редко понимал. Она бормотала загадками, говорила ужасные вещи о том, что его поглотит пламя. Всякий раз, когда он называл ее лгуньей, она давала ему пощечину и заявляла, что он ужасен, раз так подло с ней обошелся. Но как только он злился настолько, что пытался уйти, она менялась и заливалась слезами, обнимая его и умоляя простить ее. Он ненавидел это. Он обижался на нее. Он все еще не мог отпустить ее. — Обещай, что не умрешь, — шептала она ему в их общей постели, их тела переплетались под одеялом. В темноте они выглядели как одно целое. Гигантская химера из спутанных конечностей, сросшейся кожи и длинных серебристых волос; тот самый огромный дракон, которого она видела в своих кошмарах. — В огне, — продолжила она, и ее нижняя губа задрожала. Эйрион прижался к ней поближе, зарылся лицом в ее кудри и вдохнул аромат. Розы и кашемир. Сладкие, приятные запахи, которые напомнили ему о весне, прогулках по садам и сборе цветов с мамой. — Нет, я не умру, — заявил он, хотя еще не был уверен, что на самом деле означает смерть. — Я должен остаться с тобой, помнишь? Как мы и обещали друг другу. Она сказала, что они поженятся. Тогда никто из них не знал, что означает это слово, но он знал, что мама и Кеппа были женаты, и они казались счастливыми. Ему и Эйрри тоже казалось правильным пожениться. Она пообещала ему, что так и будет. Станет для него тем, чем мама была для Кеппы, его второй половинкой. Такой, какой она уже была. — Avy jorrāelan, — произнесла она на медленном, неуклюжем валирийском, с акцентом, который так раздражал отца. Я люблю тебя. Эйриону было все равно. Потому что он тоже любил ее. Больше всего на свете. И он хотел, чтобы они навсегда остались вместе. Но они не могли. Потому что маленькая ведьма была лгуньей. В тот момент, когда видения пришли и к нему, она отстранилась. Она забыла все, что говорила ему раньше, будто их прежние обещания не имели значения. А он… он остался один.

* * *

Эйрион Таргариен всегда знал, что он особенный. Все старые кошмары его близнеца никогда не имели для него особого смысла в юности, пока он сам не начал видеть эти видения. Огромные костры, пылающая яма. Тень от крыльев, таких огромных, что они окутывали весь мир тьмой. Он видел, как сам идет в пламя, погружается в зеленое пекло, чтобы оно растопило его плоть. Но это никогда не причиняло ему боли. Наоборот, огонь давал ему силу. Он сбрасывал с себя смертную оболочку, позволяя себе летать. Тогда он понял, почему их род называли «кровью дракона»; это никогда не было преувеличением. Они были драконами, запертыми в человеческом обличье, и им нужен был огонь, чтобы вырваться на свободу. Огонь и кровь. Эйрея не согласилась. — Что ты видела? Когда мы вошли в огонь, что ты увидела? Его близняшка уставилась на него поверх своей книги, прищурив фиалковые глаза. — Ничего. Я ничего не видела, потому что мне не снятся сны. — Лгунья, — презрительно усмехнулся он и выбил книгу у нее из рук. Она фыркнула, но он знал, что обида была притворной. Она часами делала вид, что читает; точно так же, как всегда, когда он подводил ее к правде. — Я знаю, ты тоже видела пламя. Огромный костер, вздымающийся к небесам. Крики только что вылупившихся драконов. Ее собственная плоть, тающая, позволяя появиться крыльям. Он чувствовал это постоянно; чувствовал, как шевелится его кожа, как болит спина от напряжения. — Единственное, что я вижу, — это как ты меня донимаешь, — выплюнула маленькая ведьма и вскочила на ноги. — Я же тебе говорила, ничего из этого не реально! Теперь оставь меня в покое! Гнев бурлил в его жилах, горячий и неистовый. Он схватил ее за предплечье и с силой дернул назад. — Ты наглая мелкая мерзавка! — рявкнул он, сжимая пальцы. — Ты не имеешь права мне перечить. Я дракон! И ты не получишь ничего, чего я тебе не позволю. В глубине ее фиалковых глаз вспыхнул огонь. Без предупреждения она хлестнула его по лицу. К тому времени, как он пришел в себя, она уже исчезла; растворилась из библиотеки, и ее шаги эхом разносились вдали. Эйрион раздумывал, не последовать ли за ней, не отплатить ли ей за дерзость. Он решил отложить это на другой раз, чтобы придумать, как ударить ее по самому больному месту. Точно так же, как она ударила его. Это было странно: как быстро она изменилась, как поспешила отстраниться, когда именно он начал видеть видения. Эйрион до сих пор помнил, как она повсюду следовала за ним, пугаясь теней, незнакомцев, больших насекомых. Она разражалась истерическими рыданиями, когда его не было рядом, и чередовала поцелуи с ударами, когда он пытался отстраниться. — Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты остался со мной, — всхлипывала она каждый раз. — Почему ты не хочешь остаться со мной? Видя ее такой — ее большие, прекрасные глаза, опухшие от слез, — Эйриону ничего не оставалось, как сказать ей, что он действительно хочет остаться с ней. Это было ужасно. Это было прекрасно. От этого у него внутри все сжималось, по коже бежали мурашки, что это должно было казаться странным. Он подумал, что не должен чувствовать ничего подобного к тому, кто был, по сути, его же копией, разделившейся на отдельное существо. Он и Эйрея выглядели почти одинаково. Те же глаза, то же лицо, те же стройные тела. Когда они были маленькими, Эйрион часто заставлял ее носить его одежду и с удовольствием обманывал слуг, заставляя их думать, что она — это он. — Вы не одинаковые, любимый, — сказала ему однажды мать. Она застукала его за попыткой подстричь волосы Эйреи, недовольного тем, что малышка в очередной раз позволила своим волосам отрасти длиннее, чем у него. — Я знаю, тебе нравится, когда она рядом с тобой, но ты не можешь всегда так поступать. Вы — два отдельных существа, и вам нужно вести себя соответственно. — Нет, это не так, — упрямо настаивал он. — Она — это я. И я не хочу расставаться. Они пообещали друг другу; он сказал ей, что не погибнет в огне, и что, когда они вырастут, они поженятся и станут такими же, как их родители. Мать, казалось, находила его настойчивость забавной. — Да. Твоя маленькая леди, я знаю, — проворковала леди Дианна. — Но она не ты. Она девочка, а ты мальчик. И как бы вы ни были близки, это означает, что вы никогда не будете одинаковыми. Именно это всегда сбивало его с толку. Девочка. Он не понимал, почему она должна была быть девочкой. Можно было бы подумать, что раздвоенная душа проявится в виде другого мальчика, брата, который был бы его зеркальным отражением. Но этого не случилось. На свет появилось все то же бледное маленькое создание с серебристыми волосами, у которой, как ни странно, между ног вообще ничего не было. Однажды она показала ему. Когда они вместе купались, у них завязалась щекоточная война, и ее ноги случайно раздвинулись, когда он сидел на ней. Любопытство взяло верх, и он низко наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Это сбило его с толку. Маленький розовый разрез, совершенно не похожий на его меч. Он попытался дотронуться до нее, потрогать, чтобы заглянуть внутрь. Эйрея оттолкнула его. — Ты не можешь так делать. Это мое, — заныла она, надув губки и покраснев. И в этот раз он не смог ей возразить. Потому что это было ее, и только ее; то, чего у него не было, то, что всегда будет разделять их. — Это будет твоим, когда мы поженимся, — сказала она и запрыгнула на него, чтобы поцеловать в губы. Он не понял. По-настоящему не понял. Особенно когда мама обнаружила, что они целуются среди пузырьков, и вместо того, чтобы рассмеяться, потребовала, чтобы они отстали друг от друга. Эйрион сумел увернуться от нагоняя, оправдавшись тем, что просто был любопытен; он хотел лишь проверить, насколько они отличаются друг от друга, как она и говорила. Мать все равно была недовольна. Она приказала слугам прекратить купать их вместе и послала мейстера Меланкина, чтобы тот все объяснил. Это было… сложно понять. Он всегда считал отношения мамы и папы похожими на те, что были у него с Эйреей. Только их отношения были менее особенными, потому что они не были одним целым. Но он и Эйрея тоже не были одинаковыми. Он был мальчиком, а она — девочкой, и когда они станут старше, смогут соединиться, чтобы завести детей. Он тоже не очень хорошо это понимал; по крайней мере, не то, как ребенок должен был появиться на свет. Он видел, как живот мамы рос почти целый год, прежде чем стать плоским, а потом у них в семье внезапно появился новый брат, Эймон. Но он понял, как ребенок должен был появиться. И внезапно это обрело смысл: почему они были одинаковыми, но разными. Почему Эйрея сказала, что они поженятся, когда станут старше, почему он чувствовал то, что чувствовал. Их различия были намеренными — тем, что нужно было другому, чтобы стать целым. Вот почему ее отстранение казалось величайшим предательством из всех.

* * *

С годами Эйрея становилась только хуже. После того, как к нему пришли видения, и мать разлучила их, она начала жить совершенно отдельно от него. Она начала одеваться по-другому, отрастила длинные волосы. Она заставляла себя есть еду, которую они оба ненавидели, просто чтобы доказать, что ей это все-таки нравится. Он знал, что она делала это назло ему. Она не могла просто забыть те видения. Это не было тем, что можно забыть. Это был ее способ отомстить, потому что она больше не была той особенной. Не такой, какой она была когда-либо. Он тоже это видел. Образы того, как он мчится в бой, пересекая великую реку с высоко поднятым клинком. Однако вместо меча он обрушивал на своих врагов огонь, испепеляя их до полного исчезновения. Он был драконом. Он должен был вернуть их, принести жизнь из огня. Эйрея была совсем рядом. Он тоже видел ее в пламени: женственный силуэт, окутанный дымом и пеплом, окруженный песней новорожденных драконов. Женщина для его мужчины, то, что ему было нужно, чтобы исполнить свое предназначение; именно так, как она и сказала. Только вот она отказалась участвовать. С годами они становились все менее похожими. Их привычки все больше и больше расходились, их разлука становилась все более болезненной, все более безусловной. Его готовили как воина, учили владеть мечом, управлять замком, разрабатывать стратегии и сражаться в битвах. Напротив, ее учили, как быть леди. Петь, танцевать, читать стихи, грациозно кружиться в своих платьях. Теперь она всегда носила платья. Длинные, струящиеся наряды, которые облегали ее тонкую талию. Хотя мать старалась подобрать цвет, подходящий к его собственному дублету, ему все равно казалось, что они носят разную одежду. По-прежнему казалось, что ее убеждение в том, что она самостоятельная личность, та, кому он не нужен для полноты жизни, получает слишком сильное подтверждение. Это было отвратительно. Он ненавидел это. К тому времени, когда ему исполнилось семь, он начал просматривать различные книги, пытаясь найти способы снова соединить их. Их разлука была явно какой-то божественной ошибкой, которую ему нужно было исправить, если он когда-нибудь хотел исполнить свое предназначение. Он провел бессчетное количество часов, изучая древние истории, тома о валирийской магии, зверствах, экспериментах. Им нравилось скрещивать разные виды; спаривать женщин-рабынь и животных, чтобы рождались чудовищные химеры. Обычно он бы отмахнулся от таких рассказов как от невежественной чепухи. Мейстеры в Цитадели всегда были трусливыми глупцами, которые относились к тайным знаниям как к чему-то недостойному изучения; хотя, по правде говоря, они были просто слишком тупы, чтобы это понять. Но он знал, что это правда. Вот почему драконы были их сородичами, вот почему они, и только они, могли подчинять этих чудовищ своей воле. После этого он часами водил пальцами по своим предплечьям, ногам, шее, ища, всегда ища чешую, рога, вены, в которых светилась дымящаяся кровь. Возможно, именно поэтому он был таким, каким был. И если он все сделает правильно, они с Эйреей снова смогут стать единым целым. Они чертовски в этом нуждались. Ее дерзость перешла все разумные границы. Мать нашла ей компаньонку, какую-то девочку, которая была родственницей их тети Джены. Ее звали Тюльпан, или, возможно, Ирис, это не имело большого значения Эйрион быстро расправился с ней: столкнул в ручей и напугал так, что она сбежала из Летнего замка. — Я же говорил тебе, что она мне не нравится, — оправдывался он, когда Эйрея спросила его об этом. — И что?! — Эйрея закричала, покраснев от негодования, как будто ее это действительно волновало. — Она мне нравилась. Она моя подруга! Мне не нужно, чтобы тебе нравились все мои друзья! Мне не нравится ни один из твоих. Он усмехнулся. — И с ними ты тоже быстро разобралась. Странно, как невинно она себя вела. Как будто она не забрасывала камнями его товарищей по фехтованию, пока те не оставляли его в покое. Однажды она избила Дейрона палкой, когда он увел Эйриона на дольше, чем она считала приемлемым, а когда одна из маленьких дочерей кухарки осмелилась посмотреть в его сторону дольше, чем полагалось… она опрокинула ночной горшок на голову девочки. Матери пришлось заплатить кухарке монетой за это несчастье, и она приказала сшить девочке новое платье взамен того, что испортила Эйрея. Но с ее близнецом такого никогда не случалось. Она всегда была независимой, а он — невежественным ягненком, страдающим под его гнетом. — Я же тебе говорил. Что твое, то и мое. И если мне это не нравится, ты этого не получишь. Ее маленькие губки скривились в явном отвращении. — Ты отвратителен, — презрительно сказала она и швырнула в него подушкой. — Просто следую твоему примеру, — огрызнулся он и подавил желание расколоть ей череп. Это казалось заманчивой перспективой — перерезать ей горло и поглотить ее. Он читал старые сказки о драконах, которые пожирали себе подобных, поглощая их силу, чтобы продлить свою жизнь до несвойственного срока. Он думал, что с ним будет то же самое; если бы, убив ее, он смог прожить дольше, заткнуть зияющую дыру в своей груди, которая с каждым разом разгоралась все сильнее, когда она отстранялась. Он знал, что этого не произойдет. Потому что каждый раз, когда он представлял ее мертвой… он чувствовал отчаяние; мучительное чувство почти беспрецедентного горя. Он не хотел ее убивать. Он просто хотел, чтобы они оставались такими, какими были. Близкими, связанными узами, разделяющими один разум, одну душу, одно дыхание. Он хотел, чтобы она признала, что это было реально, что она видела те же сны, что и он, и разделила его боль. Он просто хотел вернуть маленькую Эйрри, взрывную, злобную и переменчивую, какой она была. Потому что, хотя он никогда бы в этом не признался, оставаясь один, он чувствовал себя покинуто. Неправильно. И он больше не мог этого выносить.

* * *

Это не означало, что он не попытается. Позже он понял, что это было импульсивно. Но он просто сломался. Его гнев дошел до такой степени, что он решил, что лучше убить ее, чем продолжать жить так, как задумывали их родственники. Растущая женственность Эйреи расстраивала его. С каждым днем он наблюдал, как она становится все менее и менее похожей на него, и их разлука становилась практически невыносимой. Но в то же время… ему это нравилось. Нравилось, что она становилась такой женственной. Нравилось, какой нежной стала ее кожа по сравнению с его, ее большие глаза, розовые губы, длинные серебристые локоны. Ему нравилось то тепло, которое он ощущал каждый раз, когда она приближалась, чтобы вдохнуть воздух ему в рот, нравился аромат роз и чистой постели, исходящий от ее кожи. Это успокаивало. Это было прекрасно. Он не хотел делиться этим ни с кем другим. Ни со своими братьями и сестрами, ни, конечно, с незнакомцами. Хотя мать настаивала, что им полезно иметь других друзей, Эйрион это презирал. У него было такое чувство, будто у него отняли что-то, принадлежащее ему по праву, и он не мог допустить, чтобы кто-то еще когда-либо приблизился к ней. Особенно когда он знал, чего они от нее хотели. — Ты любишь свою сестру, мой милый? — Спросила его однажды вечером мать. Это было после инцидента на тренировочном дворе, когда он поймал одного из оруженосцев, пытавшегося заглянуть под юбку Эйреи, когда она поднималась по лестнице. Эйрион так разозлился, что на мгновение ослеп. Тем не менее, он сумел взять себя в руки настолько, чтобы потребовать, чтобы этот мальчик стал его спарринг-партнером на день. Мальчик был старше: пятнадцать лет против его тринадцати. Эйрион сражался с такой яростью, что в итоге сломал ему челюсть. А потом, когда он уже лежал на земле и вопил, что сдается, Эйрион для верности еще и пнул его ногой. Позже, люди, убиравшие двор, нашли в грязи один из его зубов. Мейстер Меланкин сказал, что хотя ему удалось вправить челюсть мальчика на место, он никогда в жизни не сможет есть твердую пищу. Отец был впечатлен, Эйрион это видел. Этот дурак был оруженосцем Рисвелла и весьма искусно владел мечом. Тот факт, что Эйриону удалось поколотить его, несмотря на то, что он был меньше ростом и моложе, свидетельствовал о его безупречной подготовке. Несмотря на это, мать была в ярости, и Мейкару пришлось изобразить такое же негодование, хотя бы ради нее. — Конечно, я понимаю. Я же не зря устроил это представление, — дипломатично ответил он, стараясь сохранить безразличный тон. — Честь Эйреи была оскорблена, и я считал своим долгом как хороший брат защитить ее. — Хороший брат, — повторила мама. — Почему-то мне кажется, что ты был не просто «хорошим братом». Он сразу же вскинул голову. Дианна изогнула брови с глупым, угрожающим выражением лица, которое говорило о том, что она точно знает, что он делает, и намерена положить этому конец. — Я не... Я... — пробормотал он, чувствуя, как жар заливает его щеки. С губ матери сорвался вздох. — Думаешь, я не заметила, как ты хмуришься на других парней, когда ловишь их взгляд на ней? — Это потому, что они проявляют неуважение! — быстро возразил он. Дианну было не переубедить. — Или как ты смотришь на нее, когда думаешь, что она не видит? Жар стал просто невыносимым. Он чуть не ответил, что это тоже нормально. Они же Таргариены. Она предназначена для него; она сама ему это обещала. Но он знал, что мать так не считает. Особенно после того, как она сама приказала разлучить их, увидев, как они целуются. — Это естественно, милый, — начала Дианна через мгновение, схватившись рукой за юбку; досадная привычка, которую унаследовала от нее его сестра. — Вы всегда были близки, да и других девочек твоего возраста здесь не так много. Но… Эйрея — твоя сестра. То, что ты к ней чувствуешь, должно отличаться от того, что ты чувствуешь к другим девочкам твоего возраста. Он чуть не фыркнул. Он знал это. Он и так испытывал к Эйрее гораздо больше чувств, чем когда-либо испытывал к другим своим братьям и сестрам, не говоря уже о какой-то незначительной незнакомке с более слабой кровью. Она не имела права упрекать его за это. Он и Эйрея были единым целым. Две половинки, которые пришли в этот мир вместе, у которых было то, чего не было ни у кого другого. Мать не могла просто забрать ее, потому что не понимала. — Больше никаких поцелуев. Любого рода. — Сказала мать резким голосом. Он взорвался. — Что?! Почему?! — Потому что это неприлично. — Как? Она все время целует Дейрона. И Эймона, и Эйгона тоже! Он ненавидел это так же сильно, как и ее притворную независимость. Ему казалось, что она насмехается над ним. Хвастаясь тем, что его легко заменить. — Никто из твоих братьев не относится к ней как к любимой. А ты — да. — настаивала мать, нахмурив темные брови. — И это недопустимо. Ей пора выходить замуж На мгновение у него потемнело в глазах. — Что? Мать закрыла глаза, уходя в себя. Она не должна была этого раскрывать. — Эйрион... — Кто? — Милый мальчик, еще ничего не решено... — Кто? — потребовал он, его конечности дрожали от ярости. Его чуть не стошнило. Ему хотелось закричать. Он хотел облить занавески маслом и поджечь весь этот проклятый замок. Мать вздохнула. — Мы с твоим отцом переписывались с твоим дядей… мы рассматривали Валарра в качестве жениха для твоей сестры Ярость угасла. Холодная дрожь пробежала по его спине, заканчиваясь у самого основания. Валарр. Наследник Железного трона. Будущий король семи королевств, такой же отпрыск Древней Валирии, как и они. Тот, кто превосходил его по рангу. — Можно мне выйти? — с трудом выдохнул он. В углу комнаты матери стоял жаровня. Все, что ему нужно было сделать, это опрокинуть ее, и все было бы готово. Они все сгорят, и Эйрея никогда больше не покинет его. — Эрри, милый... — Мать попыталась обнять его, но он оттолкнул ее. Он вскочил со стула и практически выбежал за дверь. Как только он вернулся в свои покои, он начал подбрасывать дров в огонь. Одно полено, второе, третье, четвертое. Он все разжигал и разжигал очаг, пока тот не превратился в бушующий ад, распространяя удушающий жар по всему его жилищу. Это ничуть не помогло заделать ту пустоту. И не притупило боль от предательства. — Иногда принадлежность к роду означает самопожертвование. Это значит отбросить личные желания ради блага семьи, — сказал ему позже отец. Он пришел проведать его, весь в тихом стоицизме и осторожной сдержанности, готовый выдать одну из своих бессмысленных лекций, которые не служили ничему, кроме как успокоить его гордость и утешить мамины тревоги. — Твой дедушка считает, что это хороший способ наладить отношения между нами. Эйрион взглянул на него и усмехнулся. — Нет, ты считаешь, что это твой способ добиться признания. Отец замер. — Эйрион. — Они никогда не будут уважать тебя, — обрушился он на него. — А если ты продашь собственную дочь, это только докажет, как отчаянно ты нуждаешься в их одобрении. Щеки Мейкара стали пунцовыми. Он ударил Эйриона по челюсти так сильно, что остался синяк. — Осторожнее, парень. Я не позволю тебе проявлять неуважение к собственному отцу только потому, что у тебя отняли то, на что, как ты думал, ты имеешь право. Эйрион стиснул зубы. — Ты даже не знаешь, чего я хотел. Хватка Мейкара ослабла. — Ты думаешь, я дурак? Ты был без ума от Эйреи с детства. То, как он это произнес — с нотками неловкости и стыда — заставило его ощетиниться. — И что? Это наш обычай. Со времен Старой Валирии... — Валирии больше нет, — подчеркнул отец. — Как и ее драконов. Старые обычаи… они только мешают нам. Отчуждают нас в стране, которая готова изгнать нас при первом же признаке слабости. Запомни это. Эйрион чуть было не назвал его лицемером. Всю свою жизнь Мейкар прививал им старые ценности, превозносил славу Валирийского Фригольда, завоевателей и их побед. И в некотором смысле он действительно жил по этим старым обычаям; он был воином, которому не было равных, храбрым человеком, который бросался в бой, когда сам был всего лишь мальчиком. Но он не был истинным наследником их рода. Видения не коснулись его и перешли к его детям. Эйрион должен был исполнить свое предназначение и вернуть своему дому былую славу. Даже если это означало разрушить его изнутри.

* * *

Проблема была в том, что он был единственным, кто так считал. Эйрея, казалось, была в восторге от перспективы выйти замуж за глупого сына дяди Бейлора, настолько, что использовала любую возможность, чтобы поиздеваться над ним. Это было отвратительно. Валарр был настолько жалок, насколько это только возможно. Принц средней руки, вечно томившийся в тени своего отца, он был каким-то образом уверен в себе, но не обладал никакими способностями, чтобы подкрепить его веру. Этот ублюдок едва ли умел сражаться — он падал под ударами своего тренировочного меча не один, а целых три раза за время их пребывания в Королевской Гавани. Казалось смешным, что какая-то принцесса равного положения могла бы впечатлиться его посредственностью. Но Эйрея была очарована. Она улыбалась ему и краснела. Она позволяла ему дарить ей красивые цветы и водить ее на прогулки по садам; вещи, которые раньше делали только они. Это приводило в бешенство. Эйрион не мог этого вынести. Сама мысль о том, что он даже смотрит в ее сторону, наполняла его яростью, не говоря уже о том, что они могут пожениться; полюбить друг друга. Целоваться. Обниматься. Делиться дыханием. Это были их особые моменты. Их связь. Их судьба. Он подумывал убить этого ублюдка. Он придумывал бесчисленные способы устроить несчастный случай, который бы быстро и без лишнего шума убрал Валарра; желательно с намеком на страдания, только для собственного удовлетворения Эйриона. Но он знал, что это ему не поможет; ведь его гибель означала лишь то, что отец попытается всучить Эйрею его младшему брату, который был еще хуже, чем он. Не то чтобы убийство было вообще возможным. Кровавый Ворон всегда наблюдал, его убийственный взгляд вечно следил за ними и их поступками. Успех Эйриона в заговоре не принес бы ничего, кроме гарантии, что его разоблачат и казнят за убийство родственника. Но и отчаиваться он тоже не мог. Последней каплей стала кончина матери. Это был ожидаемый результат. После рождения шестерых детей и ухудшения здоровья было ясно, что Дианна не переживет седьмого ребенка. Отец был в отчаянии; винил себя за то, что не проявил должной осторожности, не позаботился о том, чтобы Лунный чай подействует должным образом. Эйрион хотел злиться на него; но не мог. Он полагал, что почувствовал бы то же самое, будь он на его месте; будь это Эйрея, чья кровь была слабее и которая рисковала отдать свою жизнь ради их ребенка. Было не менее больно видеть, как мать чахнет и увядает, как ее тело худеет, а живот раздувается до гротескных размеров. Однако ее бодрость редко колебалась, даже если она явно притворялась. — Обещай мне, мой милый, — проворковала она ему однажды ночью. Она позвала его к своей кровати, чтобы он лег к ней на грудь и послушал биение ее сердца. Это был такой слабый звук; медленный, глухой стук, едва слышный сквозь плотное постельное белье. — Что ты будешь хорошо относиться к своей сестре, когда я уйду. — Ты никуда не уйдешь, — тут же повторил он, крепче прижимая ее к себе. Он знал, что не должен этого делать. Она не имела никакого значения; женщина низшего происхождения, которая просто подошла для того, чтобы передать наследие Старой Валирии, текущее в жилах отца. Но его руки почему-то отказывались подчиняться. Из груди Дианны вырвался смех, громкий, несмотря на свою слабость. — Ну же, милый. Ты всегда был исключительно умен; и никогда не стеснялся это показывать, — выдохнула она. — Ты же знаешь, я больше никогда не встану с этой кровати. Дрожь пробежала по его спине. — И? Неважно, что я думаю, что произойдет. Еще один смешок. — Имеет. Потому что как только я уйду… вы с Эйреей будете предоставлены сами себе. И вам придется быть добрее друг к другу, если хотите продолжать жить в мире. — Я буду добрым, — он выплюнул это слово, как будто это было худшее из оскорблений. — Если она перестанет быть лживой мерзавкой. Если она перестанет отстраняться, притворяясь, что ничего не помнит. Если она перестанет улыбаться их гребаному кузену, словно он был лучиком солнца, о котором она молилась, чтобы он прогнал тьму ее прошлой жизни. — Да, я знаю, что твоей сестре тоже следовало лучше к тебе относиться. Но… если ты любишь ее, то должен простить. Потому что любить — значит дарить милость, не ожидая ничего взамен. Он сжал кулаки, и щеки его запылали от ярости. Он заставил себя принять вертикальное положение, чтобы выдержать пристальный взгляд матери. — И кто это сказал? Какой-то тщеславный дурак, который пытался успокоить свою гордость, потому что потерял то, что хотел? Нет. Я не намерен быть таким слабым. Мать нахмурила светлые брови. Она протянула руку, и ее тонкие пальцы коснулись его скулы. — Иногда ты пугаешь меня, любовь моя. Что-то неприятное скрутилось у него в животе. — Хорошо. Огонь дракона должен жечь. В уголках маминых губ появилась слабая, несчастная улыбка. — Твой огонь, похоже, испепелит и тебя самого. — Хорошо, — отрезал он, задирая нос. Ему от этого будет только лучше. Как только огонь сожжет его, он превратится в дракона, сбросит бренную оболочку и вернет славу своему дому. Но мама, похоже, смотрела на это иначе. Дианна просто продолжала улыбаться, ее темно-фиалковые глаза блестели от непролитых слез. — Мой мальчик. Мой дорогой, грозный мальчик, — сказала она, и ее признание заставило его усомниться в себе еще сильнее, чем когда-либо отрицания Эйреи. Особенно после того, как он в конце концов поддался на ее уговоры и снова упал в ее объятия, став тем милым мальчиком, которого она так хотела видеть. Потому что он знал, что она права. Дианна Дейн, по сути, больше никогда не поднималась со своей постели.

* * *

Он все равно пытался это изменить. Пока она кричала на родильном ложе, он листал свои старые книги по магии огня и крови, надеясь найти что-нибудь, что придало бы ей сил. Даже после того, как пришла весть, и она попрощалась с ними в последний раз, Эйрион настоял на том, чтобы уложить ее у очага. Огонь очищал. Он был дарителем жизни. Всякий раз, когда пламя касалось его во сне, он не чувствовал ни боли, ни страха. Только силу и отвагу, стремление, подобного которому он никогда раньше не испытывал. Но этому не суждено было сбыться. — Что это даст? Она не Таргариен, — отвергла его предложение Эйрея странно ровным тоном. И он презирал ее за то, насколько она была права, насколько беспомощными они все в итоге оказались. Как и предсказывалось, отец все глубже погружался в отчаяние. Его братья и сестры-беспризорники стали еще более невыносимыми, чем были раньше, до такой степени, что само пребывание с ними в одной комнате наполняло Эйриона безумной яростью. Но из тьмы пробился луч надежды. Он и Эйрея снова сблизились. Не так, как раньше. Не совсем. Но стали уязвимыми. Они снова стали спать в одной постели, прижимаясь друг к другу под одеялом. Она не уклонялась от его объятий, когда он приближался, и отвечала на его поцелуи с тем же отчаянным пылом. — Skoros kessa gaomi sir? — прошептала она ему однажды глубокой ночью. Что же нам теперь делать? Они провели день, терпя траурный пир по матери, вынося одного дурака за другим, жаждущего выразить им свои соболезнования. Эйрион презирал это. Он хотел уйти. На этот раз Эйрея казалась сговорчивой, но их план был сорван, когда материализовался отец и попросил их остаться и присмотреть за Эйгоном и Эймоном. Это был один из немногих случаев, когда Эйрион искренне хотел послать его к черту. — Botagon. Keskydoso hae emi gō. Жить. Так же, как и раньше. В полумраке раздался прерывистый вздох. — Skorkydoso, nyke... skorkydoso? — она едва не задыхалась сквозь всхлипывания. Как, я… как? Переведя дыхание, Эйрион перевернулся на бок и обнял ее за талию. Она стала такой худенькой. Маленькой и с чудесными изгибами, которые идеально подходили к его рукам. Ему это нравилось. Он хотел сохранить это. Для себя, и ни для кого больше. — Hēnkirī, — пообещал он и наклонился, чтобы коснуться губами ее щеки. Мышцы ее тела задрожали от его прикосновения, и в тишине раздались тихие, едва сдерживаемые рыдания. В конце концов они утихли. Затем, совсем как в юности, она повернулась и уткнулась носом ему в грудь. И дыра в его сердце, наконец, заполнилась. Он надеялся, что это продлится дольше. Что она вспомнит обещания, которые они давали друг другу, когда были детьми. Он любил ее сильнее, чем кого-либо или что-либо на свете, и надеялся… что она признает, что любит его так же. Но она этого не сделала. Она прильнула к нему только потому, что нуждалась в утешении. Она позволила ему осушить ее слезы, и все это время строила планы на будущее с другим, как можно дальше от него. Это стало последней каплей. Тогда он вспомнил, что читал в своих книгах: как драконы пожирали себе подобных, чтобы поглотить их силу. Он знал, что именно это ему и нужно было сделать. Если он не мог убить их гребаного кузена… он просто заберет то, что принадлежит ему по праву. Кровью.

* * *

Эйрея кричала. — Не умирай! — ее вопли эхом разносились в тишине, ее голос был тихим, все еще детским. — Не умирай, не умирай, не умирай! Эйрион попытался приблизиться к ней. Найти ее среди моря тьмы, чтобы утешить ее горе. Его тело отказывалось подчиняться. Его конечности были тяжелыми и слишком слабыми. Валарр тоже был там, ухмыляясь ему, словно он победил. — Пробуди дракона, — повторила Эйрея, на этот раз ее голос был более глубоким и зрелым. Когда он поднял глаза, Валарр исчез. Огромные столбы пламени взмыли ввысь, поглотив его тень целиком. Но тело его кузена не сгорело, оно растворилось, лед растаял, как туман. Его собственная плоть зашевелилась. Острая боль пронзила его спину, кости хрустнули под давлением. Тень внезапно окутала пылающее поле, очертания крыльев поглотили все тьмой. — Пробуди дракона, — снова прошептала Эйрея, ее дыхание ласкало его кожу. Теперь она была совсем близко. Женственный силуэт, то появляющийся, то исчезающий в дыму; широкие бедра, тонкая талия. Сияющая, как рассвет. — Стань драконом, — повторила она, и он увидел очертания ее зубов, драконьих клыков. Черные и блестящие, острые, как кинжалы. Эйрион вдохнул, открывая рот, чтобы вобрать ее дыхание, вобрать ее жизнь. Он прижал ее к земле, раздвинул ее ноги, вошел в нее и слился с ней воедино. Ее поцелуй пахнул кровью, едким запахом серы, и когда его взгляд встретился с ее, он увидел лишь две узкие щели. Наслаждение захлестнуло его одним яростным всплеском. Когда он попытался подняться, ее уже не было. Она свернулась калачиком среди дыма обугленного костра, ее кожа блестела чешуйками. Детеныши обвивались вокруг ее обнаженной плоти, сосали молоко из ее сочащихся сосков. Его драконица. Его половинка; его целое. — Стань драконом, — снова прошептала она, и пламя лизнуло его плоть, экстаз сменился болью. Он вздрогнул и проснулся. Его ноги яростно оттолкнули одеяло, сбрасывая его с себя в поисках облегчения. Его трясло, он задыхался. Его простыни насквозь промокли от пота, но ему никогда еще не было так холодно. Машинально он обвел взглядом комнату и обнаружил, что угли в очаге давно погасли. Он вздохнул в наступившей тишине. Естественно. Сны всегда становились жестокими, когда огонь угасал. Поднявшись с кровати, Эйрион подошел к поленнице и начал складывать ее. Потребовалось несколько попыток, чтобы солома загорелась, и еще больше времени, чтобы поленья начали гореть. В любом случае, когда огонь разгорелся, он прижался к нему как можно ближе, наблюдая, как маленькие язычки пламени медленно оживают. Это был четвертый раз за эту неделю. Четвертый раз, когда он просыпался глубокой ночью, задыхаясь и дрожа, с пульсирующей головой и кожей, словно оживающей. Охваченный любопытством, он поднес руку к разгорающемуся свету, уверенный, что что-то увидит: следы чешуи, костные выступы, шевелящиеся под плотью. Его кожа была такой же гладкой, как и всегда. Но мурашки по коже не прекратились. И это не помогло избавиться от боли. Взволнованный, он подбросил в огонь еще одно полено и растянулся на полу. Прикосновение холодного камня к обнаженной коже было неприятным, но это отвлекало от боли. Четыре видения меньше чем за неделю. Такая частота должна была бы его порадовать. Чем больше он видел видений, тем ближе становился к исполнению своего предназначения. Но, черт возьми, как же это было трудно. Из десяти видений, возможно, одно был совершенно ясным, и даже тогда в нем были пробелы. Он все еще не знал, как стать драконом. Он все еще не понимал значения огня. Холода. Крови, которую он ощущал на вкус всякий раз, когда целовал Эйрею, или когда из ее чрева появлялись детеныши. Вдохнув, он запрокинул голову, чтобы прищуриться и посмотреть на фреску с драконами, нарисованную над кроватью. Двое детенышей, гоняющихся друг за другом. Конечно, он не понимал; потому что ее не было рядом, чтобы помочь ему. Она была на Драконьем камне, отбывая свое изгнание, а он был здесь один, вынужденный томиться без ее присутствия, которое придавало бы ему сил. Покачав головой, он принял сидячее положение; нет. Он не должен быть таким слабым. Он был драконом. Восстановить славу их династии — это его задача, а не ее. Она была всего лишь сосудом. Это не облегчило боль. Но и не изменило того факта, что он нуждался в ней больше, чем в чем-либо или ком-либо. Проведя рукой по волосам, Эйрион снова устремил взгляд на огонь. Это и было самым болезненным: то, как сильно он до сих пор нуждался в ней. Она предала его; разделала его, как свинью. Он пролежал почти год в постели, пытаясь бороться с различными недугами, которые несколько раз едва не унесли его жизнь. И в тот момент, когда он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы подняться, он едва мог думать о чем-то, кроме своей ненависти. Он сразу приказал слугам коротко подстричь ему волосы, чтобы они больше не выглядели одинаково. Он намеревался уничтожить и ее вещи тоже. Поджечь ее комнату и уничтожить все следы ее существования. Каким-то образом у него так и не дошли до этого руки. Каждый раз, заходя в ее старые покои, он застревал там, проводя пальцами по старой мебели, роясь в ее гардеробе в поисках детских платьев, которые она не взяла с собой на Драконий камень. Это было странно. Чем больше он пытался стереть ее существование, тем больше он ее искал, до такой степени, что перенес все ее вещи в их старую детскую, хотя бы для того, чтобы она была рядом; чтобы заполнить пустоту, которую она оставила после себя. Это помогало. Спать в их старых покоях, в том же месте, где они давали друг другу обещания. Это придавало ему сил, успокаивало. Так было легче переносить видения, особенно когда он клал прядь ее волос себе под подушку перед сном. Хотя это всегда было лишь временным облегчением; таким, которое исчезало, пока они оставались порознь. Через два года после ее изгнания он окончательно сломался. Он попросил ювелира изготовить для него кулон, который повторял изображения детенышей, нарисованные на потолке их спальни. Ювелир сначала колебался, когда Эйрион попросил его вплести прядь волос Эйреи в саму подвеску, но все же подчинился. Это тоже принесло облегчение — чувствовать частичку ее, прижатую к его коже в любой момент. Даже если эту частичку взяли против ее воли. Это все равно не заполняло пустоту; только ее присутствие могло это сделать. Но это помогало ему выжить. Считать дни до ее возвращения. Вытянув шею, Эйрион поднялся на ноги и подошел к комоду своей сестры. За старой березовой доской скрывалось небольшое отверстие, как раз достаточное, чтобы просунуть туда кулак. Он пошарил внутри, пока не обнаружил капкан. К его удивлению, он наконец-то был не пуст. Когда он вытащил его, мышь свернулась на противоположной стороне клетки, и ее глазки-бусинки заблестели черным в ярко-оранжевом пламени. Это было впервые. Он неделями пытался поймать что-нибудь в этой проклятой штуке, но безрезультатно. Взволнованный, он начал подумывать о том, чтобы потребовать слуг выгнать всех кошек, бродящих по замку, но передумал. Отцу нравилось, чтобы здесь было чисто и опрятно, и если бы Мейкар узнал, что он приказал прогнать кошек, чтобы самому ловить крыс, он бы выпорол его до крови. Распахнув дверцу капкана, он просунул руку внутрь, чтобы схватить тварь и выдернуть ее. Естественно, она сразу же начала визжать и изо всех сил вырываться из его хватки. Эйрион держал ее, стараясь не попадаться на его маленькие зубки; в последний раз ему повезло, но эта сволочь укусила его так, что пришлось обращаться к Маленкину. Старый мейстер любил повторять, что кровь дракона защищала от болезней, но не от гниения. А вредители были рассадниками гнилости. Потянувшись к письменному столу, он вытащил драконье стекло, которое хранил в потайном отделении, рядом с флаконом дикого огня. Существо начало сопротивляться еще яростнее, его визг разносился в тишине. Эйрион перевел дыхание, а затем нанес удар. Лезвие с легкостью вошло в плоть, рассекая шею, словно дыню. Кровь сразу же заструилась между пальцами, а жар постепенно избавлял от покалывания. Он бросился к камину, чтобы плеснуть немного крови в огонь, позволяя жизни существа утечь в это пекло, питая его. Зубцы пламени шипели и дымились, огонь медленно менял форму. Драконы. Умирающие люди. Раскинувшиеся башни Красного замка и силуэт Эйреи, прижимающей к груди сверток. Он улыбнулся и бросил дохлую мышь в очаг, поморщившись, когда ее мех загорелся. — Говорят, ты ведьма, — спросил он однажды. Как бы ему ни было противно отправляться в Королевскую гавань, чтобы передать сестру кузену Валарру, это было также шансом. Незаконнорожденные брат и сестра дедушки тоже были там. И Кровавый Ворон, и Шира Морская Звезда, по слухам, были колдунами, которые, как говорили, баловались темными искусствами. Он готов был поспорить, что большая часть этого была обычным бредом, но что касается остального… он не был так уверен. Мать Ширы Морской Звезды была родом из Лиса; великолепная красавица, чья родословная уходила прямо к древним драконьим лордам. И хотя в эпоху Фригольда Лис был не более чем городом увеселительных заведений, он по-прежнему оставался дочерью Старой Валирии. А это означало, что некоторые остатки их древних тайн сохранились. Тайны, которыми, как говорили, владела эта незаконнорожденная девка. — Неужели? — проворковала она, озорно улыбаясь и глядя разноцветными глазами. — Невежды всегда в восторге от своих фантазий. Эйрион прищурился, глядя на нее. — Это фантазии? Женщина замолчала. Он был вынужден признать, что она была очаровательна. Лицо в форме сердечка, длинные серебристо-золотые локоны, спускавшиеся ниже талии. Она всегда носила платья цвета слоновой кости и кремовые тона, а также тяжелое ожерелье из изумрудов и сапфиров, которое, казалось, пульсировало каждый раз, когда она выходила на солнечный свет. Он слышал, как разные придворные говорили, что у нее лицо, способное развязать тысячу войн, и тело, способное поставить на колени любого мужчину. Он полагал, что в какой-то степени был с ними согласен; как бы то ни было, Эйрея была еще прекраснее, и когда она вырастет, Эйрион был уверен, что она достаточно легко затмит эту незаконнорожденную. — Осторожнее, ñuha litse jaos. — Ее хихиканье отразилось от стен и обвилось вокруг его ушей, как цепкие пальцы. — Такое любопытство редко заканчивается хорошо. Мой милый щеночек. — Возможно, для простолюдинов. Но я не простолюдин, — усмехнулся Эйрион. Боги, он не мог терпеть такую наглость. Достаточно было того, что ему пришлось унизиться, придя в ее проклятый зверинец по собственной воле. Это место напоминало какой-то безвкусный бордель, или, по крайней мере, так, как он представлял себе бордель в детстве. Яркие алые занавеси, странные вазы и хрусталь, аромат тяжелых духов и жженых трав. По всем углам комнаты сидели разные экзотические птицы, а среди шелковых простыней лениво дремала черная кошка. Эйрион не мог понять, как ей удавалось не дать этой твари съесть ее ярких цыплят, но он предположил, что это была одна из многих загадок, которые окружали эту девку. Тихое гудение, за которым последовала кокетливая улыбка. — Нет, ты дракон. И именно это тебя погубит. Его руки сжали подлокотник кресла. — Если ты хотела напугать меня своей дерзостью, ведьма... — Напугать? — Шира прижала руку, украшенную драгоценностями, к сердцу. — О нет, jaos, конечно же нет. Щеночек. Она сделала паузу, обошла стол и остановилась прямо у его кресла. — Это просто предупреждение. Магия — это нож без рукояти. Безопасного способа взять его в руки не существует. Волосы у него на затылке встали дыбом. — Я не боюсь такой мелочи, как лезвие. Еще один смешок, еще одна язвительная улыбка. Драгоценные камни на ее ожерелье запульсировали, а запах ее духов был таким приторным, что ему стало душно; и все же он по-прежнему не мог отвести взгляд. — Нет? Он моргнул. Она уже испарилась. Она парила к столу позади него, чтобы сдвинуть крышку с пеньковой корзины. Она лениво опустила всю руку внутрь, а потом вытащила что-то; что-то длинное, красное и извивающееся. Он вскочил на ноги, даже не успев осознать, что происходит. — О, какой ты нервный, — проворковала Шира. — Я думала, ты не боишься, jaos? Щеночек. Змея зашипела, когда она поднесла ее к свету, ее клыки сверкнули в предупреждении. Безумная девка направила ее прямо на него, резким движением приказывая ей броситься вперед. Ему повезло, что он успел вовремя увернуться, иначе эта тварь нашпиговала бы его ядом. — Какого хрена ты творишь? Убери это! — взвизгнул он, съежившись, когда понял, что его голос сорвался на последнем слове. Совсем как у ребенка. — Ну-ну, не волнуйся. Дорнийские гадюки довольно нежные, они не склонны часто кусаться, — для пущей убедительности Шира поднесла змею к губам и нежно поцеловала в голову. Змея продолжала шипеть, ее узкие щелочки пылали, как недра горящей ямы. — С другой стороны, она змея. А змеям никогда нельзя доверять. Еще одна мягкая улыбка тронула губы Ширы. Не успел он и глазом моргнуть, как она отцепила декоративную булавку от своего пояса и воткнула ее прямо в глаз змее. Тварь зашипела и забилась, кровь брызнула на ее платье цвета слоновой кости. Ведьма и глазом не моргнула. — Лучше сначала убей ее и используй ее угасающую жизнь с пользой, — она отложила булавку и бросила зажженный кусок пергамента в пустую жаровню. Пламя взревело, превратившись в неестественное зеленое облако, которое горело яростнее, чем огонь в обычном очаге. Дикий огонь. Моча пиромантов. То, что они создали, чтобы заменить драконий огонь после того, как погиб последний из их зверей. Шира осторожно капнула кровью в огонь, язычки шипели и потрескивали, испаряя жидкость. Затем она бросила туда тело, и запах жарящегося мяса смешался с тошнотворным зловонием духов и яда. Птицы вокруг него начали пронзительно кричать; кот проснулся, его шерсть встала дыбом. Эйрион застыл на месте. — Иди сюда, — ласково сказала ведьма, протягивая к нему окровавленную руку. — Зачем? — рявкнул он, чувствуя, как усталость борется в нем с любопытством. — Чтобы ты увидел то, за чем пришел, — она пошевелила пальцами, кончики ее ногтей блестели алым. Он сделал шаг; один, два, три. Жар обрушился на него задолго до того, как он подошел к жаровне — запах горящего мяса смешивался с зловонием серы. Образы появились в язычках, ясные, как день. Драконы, хватающие друг друга за хвосты. Горящие поля, вылупляющиеся яйца. Кровавый след, рассекающий ночное небо. — Mērī morghon kostagon addemmagon syt ābrar, — ее голос был подобен жуткому привидению, шепчущему ему из могилы. Только смерть может заплатить за жизнь. Да. Эйрион знал это. Вот почему он пытался убить Эйрею. Он полагал, что ее смерть освободит его, наконец-то придаст ему сил исполнить свое предназначение. Но этого не произошло. Это только скрепило их еще крепче, укрепило их связь кровью, горем и огнем. Он ходил к ведьме еще трижды, прежде чем из-за инцидента с Эйреей их отправили обратно в Летний замок; чтобы заглянуть в огонь, прочитать ее таинственные свитки о магии Фригольда. Шира никогда не просила у него ничего взамен; только возможность поиграть с его волосами. По ее словам, ей нравились красивые вещи, и она всегда мечтала о красивом щеночке, которого можно было бы баловать. Особенно с таким черным сердцем. Эйрион почувствовал себя оскорбленным. Он не был щенком; он был драконом. Намного выше таких простолюдинов. Ему не шло на пользу так унижаться. Однако у него не было выбора. Дейрон отказался рассказывать ему что-либо о своих видениях, слишком напуганный, чтобы даже попытаться понять их смысл. Отец не понимал. Он был воином, патриархом, а не избранным. Шира была единственной, кто обладал необходимыми ему знаниями, и если он когда-нибудь хотел разобраться в своих видениях, ему нужно было продолжать ходить к ней; по крайней мере, пока он не почерпнет все, что сможет. В конце концов, у него так и не появился шанс. Никчемный червь по прозвищу Кровавый Ворон однажды застал его с ведьмой и изгнал его из ее присутствия. — Не возвращайся сюда больше, — рявкнул он, выпроваживая его из ее покоев. — Последнее, что мне нужно, — это чтобы ее „игры" привели к последствиям, которые я не смогу исправить. Эйрион вырвался из его хватки, его конечности дрожали от возмущения. — Не указывай мне, что делать, бастард. Я принц, и, черт возьми, могу ходить куда мне вздумается! Выражение лица Кровавого Ворона оставалось раздражающе пустым. Он продолжал смотреть на него, его красный глаз прожигал дыру прямо в черепе. Эйрион чуть не бросился на него, чтобы стереть это жалкое выражение со его уродливого, бескровного лица. Червь оказался быстрее. Он схватил его за челюсть, его грязные пальцы глубоко впились в его плоть. — Какая жалость, — прохрипел он, словно в тумане. — Что ты все еще нужен короне. Иначе я бы сбросил тебя в ближайший колодец. Избавил бы мир от всех этих неприятностей. Эйрион схватил его за запястье, безуспешно пытаясь оттолкнуть его. — Я не боюсь тебя, червяк. Бастард сохранял спокойствие; красный глаз был широко раскрыт, изуродованная глазница зияла, как пасть какого-то огромного зверя, стремящегося проглотить его целиком. — Вот в чем твоя ошибка, — рявкнул он и оттолкнул Эйриона. Он тут же плюнул червю под ноги, его гнев разгорался до неистовой ярости. Он все же прислушался к его предупреждению и избегал ведьму до конца их пребывания в столице. Позже он задавался вопросом, был ли Кровавый Ворон тем, кто вмешался в его покушение на жизнь Эйреи; не его ли колдовство заставило ее попытаться убить его в ответ. Но он знал, что это всего лишь его домыслы. Она желала ему смерти половину своей жизни, ненавидела его так же сильно, как и он ее. Попытка убить его… это был самый честный поступок, который она когда-либо совершала в своей жизни. Поморщившись, он вернулся в свой тайник и вытащил картину. Она была доставлена с Драконьего камня год назад; отец заказал маленький портрет Эйреи к их шестнадцатым именинам. Один отправили в столицу — подарок дедушке, а второй прислали сюда; маленькое сокровище, которое отец хранил в тумбочке. Эйрион украл его на следующий день после того, как портрет доставили. Он так отчаянно хотел увидеть ее, посмотреть, как она выглядела, когда повзрослела, что был готов рискнуть наказанием, если это означало, что он сможет оставить портрет себе. В конце концов, он все-таки добился своего. Когда отец обнаружил картину, спрятанную у него под подушкой, он отхлестал его по ногам. Эйрион пытался защищаться, настаивая на своей невиновности. Отец не хотел этого слышать. Он полагал, что идея о том, что он может уничтожить изображение в приступе ненависти, была слишком правдоподобной, чтобы Мейкар мог ее отбросить; он уже уничтожил столько ее вещей. Хотя у Эйриона были на уме другие планы. Тем не менее, оно того стоило. Эйрея стала такой же прекрасной, как он и предполагал. Острые скулы, румяная кожа. Ее волосы стали еще длиннее, чем раньше, а губы — сочными, как только что разрезанный гранат. Настоящая драконица, даже красивее, чем эта проклятая ведьма. Он не мог дождаться, когда увидит ее, не мог вынести разлуки. После инцидента в Звездопаде отец запретил ему когда-либо снова ступать в бордель, хотя Эйриону удалось убедить его, что он не виноват в том, что случилось с той девицей. Мейкар и так был сыт по горло распутством Дейрона, и настаивал, что не хочет рисковать, чтобы еще один из его сыновей стал извращенцем. Но это только усилило желания Эйриона. Он пытался утолить их с какой-то незначительной служанкой: светловолосой, бледной, милой, в общепринятом смысле. Но это было отвратительно. Она вздумала, что она — его единственная настоящая любовь, и что он откажется от титула и возьмет ее в жены. Ее иллюзии были бы забавными, если бы она не была таким нытиком. Хуже того, она была настолько глупа, что пренебрегала Лунным чаем и забеременела. Естественно, такие ужасные последствия не могли оставаться в тайне долго, и слух дошел до отца. И снова Эйриона выпороли. Мейкар снова пришел в ярость. Но его все равно простили; ведь у отца не было другого сына, который мог бы соперничать с дядей Бейлором, и он предпочел закрыть глаза на ошибки Эйриона, чем признать поражение. Эйрион не возражал. Он научился действовать за спиной отца: красть картину, а затем возвращать ее, пока тот даже не успел заметить. Мейкар был человеком привычек и позволял себе только один день, когда он открыто размышлял о своих провалах; один день, когда он доставал портрет своей безумной дочери и уносил его в комнату своей покойной жены, чтобы в тишине и позоре поплакать вдали от посторонних глаз. В остальные дни Эйрион мог свободно пробираться в его покои и тайком уносить портрет в свою комнату. Он хранил его в потайном отсеке и доставал, когда боль становилась слишком сильной. Он представлял, что она снова здесь, взрослая, румяная и прелестная, и признавал то, что, как они оба знали, было правдой. Что они всегда были созданы друг для друга. Снова устроившись у камина, он позволил теплу окутать свою обнаженную кожу и успокоить кровь. Несколько дней назад они получили известие: Валарр был помолвлен с какой-то тирошийской курицей — это был результат многолетних переговоров, призванных противостоять Блэкфайрам и любым потенциальным союзникам, которых те могли собрать на острове. Дедушка устраивал пир в честь будущих жениха и невесты, и на него была приглашена вся их семья, включая Эйрею. Наконец, после четырех лет разлуки, он наконец-то будет с ней на расстоянии вытянутой руки. Хотя он знал, что ее вернули не ради него. Отец намеревался женить ее; ее, его и Дейрона. — Вы все уже взрослые, — объявил Мейкар, зачитав им приглашение за ужином. — Вам давно пора жениться и обзавестись собственными семьями. Как и подобает людям вашего положения. Дейрон, был так же воодушевлен своим будущим союзом, как кошка дождем. Эйрион, напротив, сделал вид, что согласен, хотя бы для того, чтобы успокоить отца. — Я ожидаю от тебя хорошего поведения, — как и ожидалось, Мейкар отвел его в сторону, как только с едой было покончено, чтобы прочитать ему давно назревшую лекцию. — Я знаю, что твоя сестра не всегда была… легким в общении человеком, но вы оба уже взрослые. Пришло время помириться друг с другом и начать все с нуля. Как семья. Эйрион одарил отца своей самой ослепительной улыбкой. — Конечно. Я же говорил тебе, я устал постоянно злиться. Я хочу, чтобы мы были такими, как раньше; жили в мире Плечи отца опустились с видимым облегчением; и это было к лучшему, ведь Эйрион был искренен в каждом слове. Он был твердо намерен вернуть их к прежним отношениям. Он хотел заставить ее вспомнить, признать, что именно она первой бросила его, заставила его почувствовать, будто его видения — не что иное, как иллюзии. Он хотел, чтобы она принадлежала ему, именно так, как она обещала. И теперь, когда Валарр был связан с другой, его путь снова стал ясным. Его кожа снова покрылась рябью, по плоти поползли мурашки. Он протянул руку, чтобы потрогать шрам, который она оставила у него на шее. Временами порез все еще болел; стягивался и пульсировал, словно плоть снова рассекалась, чтобы извергнуть кровь, гной и огонь. Он не причинит ей боли; не больше, чем она заслуживает, за те мучения, которые она нанесла первой. Но как только это будет сделано, они обретут покой. Станут такими же умиротворенными, какими они были, когда лежали, прижавшись друг к другу, а драконы гонялись друг за другом по потолку над ними.