Яд

Она так и не смогла смириться со своим горем. Остаток дня она провела, ворочаясь среди подушек, а в голове у нее царил хаос. Эйрион душил ее на каждом шагу, а его маниакальная радость, словно туча, окутывала все ее несогласные мысли. — Я так долго об этом мечтал… — прошептал он ей на ухо, обдавая горячим дыханием ее кожу. Изначально Эйрея хотела попросить его дать ей немного пространства; спать в отдельной комнате, чтобы у нее была возможность перевести дух. Но его восторг подавил ее протесты, и она в итоге погрузилась еще глубже в его удушающие объятия, позволяя его жару обжигать ее. — С самого детства. Я знал, что ты пробудишься. Я знал… Ее сердце забилось в груди, дыхание застряло в легких. — Я думала, ты сказал, что видел, как я выведу дракона? Его руки обхватили ее еще крепче, прикосновение было столь же жадным, сколь и властным. — Так и было. Дракон, которого я взрастил в тебе. Моя Эйрри. Это то, что нам суждено было сделать… всегда… всегда. Разве ты не помнишь? Комок застрял у нее в горле. Помнить что? Тьму комнаты с закрытыми ставнями? Его, сидящего у костра, с протянутой рукой, готовой прикоснуться к пламени? Те ужасные сны, которые снились ей, когда она получила драконье яйцо, мрачные и отвратительные вещи, которые она отказывалась принимать во внимание. Дракон. Дракон, которого ей суждено было родить. Как он появится на свет? Разорвет ли он ее? Съест ли ее изнутри, иссушая ее тело, пока она не станет такой же хрупкой и изможденной, какой была мать? Ее руки сжались еще сильнее, обвивая талию Эйриона, словно капкан. Все это закончится кровью; она знала это. Жуткая, ужасно отвратительная смерть, которая заставит ее страдать в невообразимых мучениях. И хуже всего было то, что ей даже не позволили смириться с этим. С наступлением нового дня новость разнеслась по всему замку. Эйрея едва успела встать с постели, как ее дверь с грохотом распахнулась, впуская свиту поздравляющих. Первой вошла леди Алис. — О, самые искренние поздравления, дорогая! — ворковала тетя, практически рывком поднимая ее на ноги. — Это такая чудесная новость. Твоя бабушка в восторге! Эйрея практически рухнула ей на грудь, от запаха тяжелых духов у нее перехватило дыхание. — С...спасибо, миледи, — пробормотала она в шелк, с трудом выговаривая слова из-за тяжелых оборок на лифе леди Алис. — И тебя тоже, Эйрион — бросила ее тетя через плечо. — Уверена, ты найдешь отцовство… интересным. Ее тон источал приторную сладость, и Эйрея хотела бы просто растаять на этом проклятом платье. Боги. — Спасибо, тетя, — практически проворковал мерзавец из-под подушек, его голос был хриплым от сонливости и удовлетворения. — Я постараюсь сделать все, что в моих силах. — О, вы должны прийти в банкетный зал! — тетя отстранилась, чтобы хлопнуть своими украшенными драгоценностями руками по ее плечам. — Мы запланировали небольшой праздничный ужин. Ничего экстравагантного; только для нашего самого близкого круга. Ее тело застыло. — О, нет, я не могу, я… — начала она бормотать, отчаянно пытаясь вырваться. Тетя не давала ей передышки. — Чепуха! — воскликнула она и наклонилась ближе, так что Эйрея смогла разглядеть мелкие зеленые искорки в глубине ее голубых глаз. — Мы только что перенесли тяжелую трагедию. Это… это пойдет на пользу нашей семье — иметь что-то прекрасное, чтобы поднять настроение, — леди Алис нежно ущипнула ее за щеку. — А что может быть прекраснее, чем появление новой жизни на свет? Она открыла рот, слова замерли у нее на кончике языка: быть забитой до смерти, утонуть в море, выпить яд, чтобы погрузиться в медленную, мучительную смерть. Но язык отказался озвучить любую из этих мыслей. — Да, конечно, — прохрипела она вместо этого и позволила слугам леди Алис наводнить свои покои. Незнакомые женщины, не теряя ни секунды, набросились на ее гардероб в поисках подходящего платья. Они помогли ей умыться и почистить зубы, капая в воду странные зелья. — Не волнуйся. Мейстер одобрил. Это для здоровья твоей кожи, пока малыш растет, — пояснила тетя, заметив ее замешательство. Эйрея хотела ответить, что у нее и так полно зелий для здоровья кожи: розовая вода и лавандовое масло — запахи, которые она знала. Запахи, которые ей нравились. Но служанки тети не давали ей вставить ни слова. Они щебетали между слоями одежды о пользе трав, которые ей дали, обо всех изменениях, которые ей придется внести в свои платья, об изменении рациона, времени отдыха, о том, как долго ей следует спать. Эйрея переносила все это в стоическом молчании, ее руки беспокойно сжимались. Ей хотелось оттолкнуть их, потребовать, чтобы они оставили ее в покое. Кричать, что она не хочет этого, что никогда не хотела этого, и что им нужно перестать притворяться, будто все хорошо. Она сдержалась. Эйрион наблюдал за ней в зеркале, на его лице читалось выражение непревзойденного удовлетворения. Он был горд. Он торжествовал. Это было именно то, чего он хотел, и ему доставляло удовольствие видеть, как другие тоже радуются этому. И это превратило весь ее прежний гнев в неудержимое желание разрыдаться. За завтраком было еще хуже. Как и было обещано, там были только их ближайшие родственники, собравшиеся вокруг королевского стола. Слуги входили и выходили из зала, неся подносы со свежим сыром, различными мясными деликатесами, острым дорнийским перцем, спелыми фруктами и хлебом, настолько свежим, что он еще дымился, когда его подавали. От резких запахов она чуть не упала, и она инстинктивно схватила Эйриона за предплечье, чтобы удержать равновесие. Легче не стало. — Nyke gīmigon ziry! Я так и знала! Едва она переступила порог, как в нее врезался шар из розового и ониксового цветов, едва не сбив ее с ног. Аромат цитрусовых и цветущей вишни ударил ей в лицо, и ей пришлось задержать дыхание, чтобы ее не вырвало прямо здесь и сейчас. Кира, как всегда, совершенно не замечала ее дискомфорта. — Я знала, что с тобой что-то не так! — продолжала ее двоюродная сестра на своем кривом валирийском, с восторженной улыбкой и крепкими объятиями. — Я думала, это из-за трагедии с принцем, но ты сияла слишком ярко, чтобы это было связано с горем. Отстранившись, Кира поцеловала ее в обе щеки, и ее улыбка была яркой, как жемчужины в ее сеточке для волос. — Еще один маленький дракончик! — воскликнула она, протягивая руки, чтобы обхватить ее щеки. — Это так мило. И он будет примерно одного возраста с моим. Идеальный маленький товарищ по играм. Или, может быть, маленькая любовь. — С ее губ сорвался смешок. — Может, у тебя там растет маленькая драконица. Не успела она даже открыть рот, чтобы придумать внятный ответ, как Эйрион перебил ее. — Это мальчик. Мы в этом почти уверены, — его тон в равной мере излучал самодовольство и резкость. Кира замерла. — О. Тогда он будет товарищем по играм для моего малыша. Мускулы Эйриона напряглись под ее прикосновением. — Возможно. Мы обсудим это после того, как он родится, — его зубы сверкнули, как лезвие ножа. — Спасибо, кузина. Очень признателен за предложение. Кира поникла еще больше, ее чрезмерно возбужденная улыбка увяла, как бутон розы зимой. Вопреки своему здравому смыслу, Эйрея почувствовала прилив облегчения; боги. Энтузиазм девушки был, конечно, безобиден, но она пока не была готова с ним справляться. Особенно когда поблизости шнырял ее проклятый муженек. Валарр материализовался позади своей любимой жены, словно по волшебству, его руки обвились вокруг ее плеч, чтобы притянуть к себе. — Мы так рады, — начал он, и его разноцветные глаза встретились с глазами Эйриона. — Примите самые искренние поздравления. Он выдержал пристальный взгляд ее близнеца, его плечи расправились, словно он готовился к бою. Эйрион, напротив, выглядел еще более довольным, все еще ухмыляясь той торжествующей улыбкой. Через мгновение Валарр решил отступить, позволив Кире потянуть его к банкетному столу. Эйрея все ждала, что он посмотрит на нее; заметит ее, пожелает ей счастья, что угодно. Но он лишь отвернулся и поплелся на свое место, обратно к матери и младшему брату. И Эйрее стало еще хуже, чем раньше. Остаток трапезы ей казалось, что кто-то вырывает у нее ногти один за другим Ее снова засыпали поздравлениями, сначала бабушка и дедушка, которые, казалось, искренне радовались появлению в семье еще одного правнука. — Это большая радость, которая поможет нам пережить трудные времена, — задумчиво произнес Дейрон, улыбаясь слабо, но искренне. Эйрея ответила ему улыбкой, только потому что боялась, что, если не сделает этого, его и без того хрупкий разум окончательно пошатнется. Дядя Рейгель, казалось, едва замечал ее присутствие. — О, это такое великое событие. Такое великое, — ворковал он, прижимая маленькую Дейнору к своему плечу. Он казался отрешенным. Его глаза были стеклянными, губы сжаты, и хотя он улыбался, он выглядел так, будто вот-вот разрыдается. Скорее всего, из-за снадобий. Ему дали успокоительное. Эйрея поблагодарила его и быстро ушла; она не собиралась ждать, пока маковое молоко перестанет действовать, чтобы он мог начать нападать на нее со своими бреднями. Но следующая поздравляющая оказалась не лучше. Леди Джена отнеслась ко всему этому безмерно тепло, улыбалась и ворковала с ней, как будто она сама была младенцем. — Цени своих близких, милая. Ты никогда не знаешь, сколько времени тебе осталось с ними, — она практически заплакала, а ее большие голубые глаза стали стеклянными. Матарис был рядом, чтобы оттащить ее и усадить на место, прежде чем она разразилась очередным приступом истерических рыданий. Перед тем как они ушли, милый парень сумел бросить ей полуулыбку. — Поздравляю, — заявил он, хотя в его голосе не было настоящего энтузиазма. И Эйрея почувствовала, будто совершила еще одно преступление: прервала траур, который по праву принадлежал ее дяде, и превратила его в спектакль о себе. О себе и о том, что у нее внутри. После того, как они с Эйрионом обошли стол, ее усадили на ее место, чтобы она приступила к еде. Один только вид этих проклятых яиц и сыра вызывал у нее тошноту, и она схватила стакан воды, чтобы выпить его залпом. — Это не было запланировано, не так ли? — Рядом с ней Дейрон играл с едой, бездумно гоняя морковку по тарелке. Из всех ее родственников он был единственным, кто, казалось, не был в восторге от этой новости; он даже не потрудился притвориться, что радуется. Она крепче сжала вилку. — Нет. Не было. Ее взгляд быстро метнулся к Эйриону, тихо перешептывающемуся с отцом на противоположной стороне стола. — И ты это знаешь, — резко сказала она и проткнула вареное яйцо ножом. Желток растекся по всей латунной тарелке, окрасив все в яркий оранжевый цвет. Сваренное всмятку. С жидким желтком. Она ненавидела яйца, сваренные всмятку, с жидким желтком. Пальцы Дейрона беспокойно барабанили по столу. — Я знаю. Ты говорила, что не собираешься заводить детей. А я говорил, что они у тебя появятся. Эйрея сглотнула. — Если это какая-то злополучная попытка позлорадствовать… — Нет, — перебил ее брат. — Это… сожаление. Я понял, что это не имеет значения. Сколько бы я ни сопротивлялся, как бы ни старался изменить видения… в конце концов они всегда сбываются. Будь то ты и твой ребенок или… смерть дяди Бейлора. Ее хватка на ноже ослабла. — Я не могу это сейчас выслушивать, Дейрон. Не могу. Ее старший брат поспешил взять ее руку в свою и крепко сжать. — Я знаю… Прости. Эйрея вытянула шею, чтобы посмотреть на него. Его глаза были красными, стеклянными. Его нижняя губа дрожала от с трудом сдерживаемого горя, и только когда она ответила на его сжатие, она поняла, как сильно он ее сжимал. Она вдохнула, горло сдавило; она не могла плакать. Не здесь. Не там, где все могли видеть. Ожидалось, что она будет в восторге от этого. Это был ее единственный долг как женщины, то, чего она должна была хотеть естественно, как существо, сотворенное по образу и подобию Матери. Но она не была создана по образу и подобию Матери. Она была чудовищем, столь же извращенным, как Эйрион, и все, что росло внутри нее, было обречено быть столь же отвратительным. Подавив отвращение, Эйрея уткнулась головой в плечо Дейрона, зажмурив глаза, чтобы сдержать поток слез. Было приятно, что кто-то скорбел так же, как и она. Кто-то, с кем она могла быть искренней; но облегчение длилось недолго. Как только она отстранилась, ее младшие сестры набросились на нее, и Эйрея была вынуждена снова притворяться веселой. — У нас будет сестренка! — визгнула Рей, прижимаясь к коленям Эйреи. Ее маленькие пальчики шарили по корсажу, с любопытством нащупывая бугорок под шелком. — Нет, глупышка. Это будет твоя племянница. Или племянник, — возразила Дейла, самодовольная и гордая. — Я не хочу племянника, — заныла Рей, сжимая ручонки в кулачки. — Я хочу маленькую племянницу, чтобы мы могли играть в куклы! Дейла фыркнула. — Как будто она тебе позволит. Я явно буду ее любимой тетей. — Не будешь! — Буду! — Не будешь! Заткнись! Их перепалка превратилась в бессвязные визги и скулеж, когда Рей начала использовать колени как трамплин, чтобы подпрыгивать. В глазах Эйреи вспыхнули звезды. Образы мелькали в ее голове быстрее, чем она могла осознать: она, усталая и опустошенная, пытается успокоить ребенка, кричащего во все горло. Маленькая копия Эйриона, такой же чудовищный и жестокий, каким был его отец. И, точно так же, как его отец, этот ребенок тоже не даст ей покоя. Ее волосы встали дыбом. Желудок сжался, желчь быстро подступила к горлу. — Ладно, девочки, хватит, — резко сказала она и оттолкнула Рей. Ее младшие сестры полностью проигнорировали ее приказ, по-прежнему поглощенные своей ссорой. — ...и Эйрри позволит мне играть с ней, — настаивала Рей, ее голос звучал пронзительно, как крик чайки. — Нет, не позволит, потому что я буду ее любимицей! — самодовольно отпарировала Дейла. — Нет, не будешь! Скажи ей, Эйрри, скажи ей! Я буду ее любимицей! — Рей схватила ее юбку мертвой хваткой, впиваясь пальцами в ткань, словно намереваясь разорвать ее. — Скажи ей, скажи ей, скажи ей… Ее короткая мантра пронзила мозг Эйреи, как гулких хор, который ударял снова и снова, пока она едва могла дышать. Она моргнула, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Скажи ей! Что-то в Эйрее сломалось. — Хватит! — Она так резко вырвала ткань из рук Рей, что младшая сестра пошатнулась назад. — Я не знаю! Я не знаю, кто это будет, или с кем он будет играть, так что перестань спрашивать! Семеро чертогов... Воцарилась тишина. Ее сестры съежились на месте, широко раскрыв глаза и приоткрыв рты. Она должна была почувствовать вину; она знала, что должна была. Но тошнота слишком сильно бушевала у нее в животе, и она знала, что если останется в этой проклятой комнате, то просто взорвется и выбросится из ближайшего окна. Не дожидаясь, пока кто-нибудь заметит ее вспышку гнева, она развернулась и решительно направилась к двери. — Эйрея, — тетя Алис все-таки поймала ее и поспешила за ней к выходу. — Куда ты идешь? Все в порядке? Ее забота была для Эйреи как привкус меда на языке, и она поморщилась. — Да, да, я… я просто плохо себя чувствую. Мне просто нужно… мне нужно подышать свежим воздухом. — О, конечно, — воскликнула тетя. — Это проклятое состояние всегда доставало и меня. Хочешь, я пришлю к тебе своих служанок? Пенни, она знает, как справиться со слабостью с помощью трав... — Нет, спасибо. Я просто... я должна уйти. Простите, — она практически выплюнула эти слова и выбежала за дверь, отказываясь оглядываться на своих родственников из страха осуждения. Позже отец отругает ее за это. Ее родственники прошли через все трудности, чтобы отложить в сторону свое горе и отпраздновать ее радость, а она вот так поступила, наплевав на их щедрость. Ей было все равно. Ей нужны были ответы. Ей нужно было избавиться от этой проклятой штуки, пока она не разорвалась на части. Когда она подошла к своей комнате, она распахнула дверь и ворвалась внутрь, как мстительная фурия. Она обнаружила, что горничные уже приступили к работе, суетясь вокруг ее постели, взбивая подушки, разглаживая простыни и шепчась между собой. От их вида у нее побежали мурашки по коже. — Милдрит, — начала она, почувствовав облегчение, когда заметила ее в центре всего этого, со спокойной деловитостью руководящую остальными. Ее служанка тут же обернулась. — Принцесса. — Вон. Все. Уйдите. Незнакомые женщины колебались лишь мгновение, прежде чем выбежали, склонив головы. Дверь с щелчком закрылась. Эйрея набросилась на Милдрит, как кошка на добычу. — Ты слышала? — Да. Спокойствие в ее голосе было как масло в огонь. — И это все, что ты можешь сказать? Милдрит. Что за пойло ты мне подсунула… — Продавец клялся, что это хорошее средство, — перебила ее пожилая женщина, нахмурившись. — Зелье, чтобы семя не пустило корни… — Очень помогло, раз семя прижилось! — она выразительно указала на живот. Он был плоским, без изменений. И все же… она чувствовала это. Чувствовала, как движется плоть, как растягивается ее кожа. Каждый раз, когда она вдыхала, живот казался чуть больше, чем раньше, и платье, в которое ее облачили горничные тети, казалось, было зашнуровано слишком туго. Она сглотнула. Ты выведешь для меня дракона. Милдрит вздохнула, потирая виски. — Я не знаю, что пошло не так, принцесса, но… — Я хочу, чтобы это прекратилось, — выпалила она, не задумываясь, эти слова были столь же убийственными, сколь и окончательными. Ее горничная замерла. — Мы… мы не можем этого сделать. — Я хочу, чтобы это прекратилось. — Это опасно. — Мне все равно! — Ее руки сжались в кулаки. — Достань мне пижму. Сейчас же. — Вы не знаете, о чем просите. Вам станет дурно. Вы будете кровоточить… — Меня все равно будет тошнить и я буду истекать кровью, как только эта штука вырвется из меня. Она видела это так ясно: гротескное, почерневшее, распухшее, с когтями, похожими на крюки, и острыми, как иглы, зубами. Настоящий дракон; чудовище в человеческом обличье, созданное по образу своего отца. — Принцесса… — голос Милдрит смягчился от отчаяния. — Пожалуйста, — повторила Эйрея, и ее собственный голос дрогнул. — Я не могу этого сделать. Только не это. Между ними воцарилась тишина, напряженная, как натянутая тетива лука. Пожилая женщина сделала глубокий вдох, ее рот приоткрылся, чтобы сформулировать ответ. Ее прервал скрип железных петель. Эйрион вошел, хромая, его трость тяжело стучала по каменному полу. И вся ее прежняя решимость растаяла, как лед в летний день. — Мой принц, — Милдрит тут же сделала реверанс, устремив взгляд на свои туфли. — Оставь нас, — ее близнец, совершенно не обращая на нее внимания, указала на открытую дверь. Как только она вышла, он подошел к ней, держа в свободной руке поднос. — Ты ушла. Отец был недоволен. Тебе следовало спросить разрешения у деда. Она невольно отшатнулась и отступила к туалетному столику, прислонившись к его краю. — Я знаю, я… — ее голос задрожал, а живот сжался в ответ. Услышал ли он ее и Милдрит? Знал ли он? Конечно, он чувствовал, как она расстроена, видел, как в глубине ее глаз затаилось чувство вины. — Мне просто нужно было… я… я не могла справиться… — ее слова превратились в бессвязное хрипение, а грудь сдавило свинцом. Она не могла спрятаться от него. Она никогда не смогла бы. Он учуял бы ее страх. Почувствовал бы ее расстройство. — Постоянное самолюбование? — уточнил он, испытующе глядя на нее. — Чрезмерные пожелания всего наилучшего и назойливый визг? Эйрея поникла, когда он придвинул к ней тарелку. — И не стоит забывать попытку накормить тебя чертовыми яйцами всмятку. Тарелка была полна. Отборное мясо, твердый козий сыр, а также кусочки моркови и вареной свеклы. Там были еще финики, фаршированные, такие, что пахли медом, жареными орехами и острым перцем; именно то, что она любила. Именно то, что любили они оба. — Не волнуйся, это сварено вкрутую, — сказал он, указывая на очищенное яйцо, спрятанное под ломтиком ветчины. — Я донимал служанок, пока одна из них, наконец, не справилась со своей работой и не принесла его с кухни. Отец был недоволен, что я повел себя так нагло, но перестал протестовать, когда я сказал ему, что это для тебя. Она вдохнула, перекатывая морковку по тарелке. Ей хотелось рассмеяться; он закатил истерику из-за яиц всмятку. Ее яиц всмятку. — Я не голодна, — она отставила тарелку в сторону, ее живот все еще скручивало. Эйрион был недоволен. — Это не имеет значения. Ты должна есть. Сам Великий мейстер тебе так сказал, — он, прихрамывая, подошел ближе и протянул руку, чтобы погладить ее по животу. — Маленький птенчик не сможет расти без еды. Мягкость его слов едва не сломила ее. Глубоко вздохнув, она неохотно решила дать еде еще один шанс, хотя бы для того, чтобы отвлечься. Эйрион наблюдал за ней; он сел на стул напротив нее, отмеряя каждый кусочек, который она откусывала, а затем настаивал на следующем. Когда тарелка опустела, она попыталась поделиться с ним финиками. К ее удивлению, он отказался, настаивая, что они нужнее ей, чем ему. — Как великодушно с твоей стороны, — пробормотала она, слизывая с губ мед. — Раньше ты никогда не упускал шанса украсть мою еду. — Это потому, что иначе ты почти ничего не ела, — презрительно заметил он. — Если мы не дрались за еду, ты, казалось, была бы вполне довольна тем, чтобы медленно умереть от голода. Эйрея нахмурилась. — Я не голодала. Просто… я никогда не бываю очень голодной. Это из-за душевных переживаний, часто говорил мейстер Меланкин. И все же, несмотря на его самые горячие увещевания, Эйрея так и не смогла заставить себя есть больше. — Ну, теперь ты, должно быть, чувствуешь голод. Ты ешь за двоих. Это значит, что ты должна тщательно следить за своим питанием. Медленная улыбка изогнула уголки ее рта. — Какая забота. Отец опять тебя отчитал? Эйрион прищурился. — Ты думаешь, я не способен позаботиться о собственном ребенке? — Нет, конечно же. Ты всегда лучше всех умел отстаивать свои интересы, — она сделала паузу, позволяя своим глазам встретиться с его. — Возможно, мы с ним говорили о… отцовских обязанностях, если хочешь. Она рассмеялась. — Конечно, поговорили. Это довольно иронично. Он никогда не был хорошим отцом. По крайней мере, не для нее. Он был почтительным патриархом, который защищал своих детей и обеспечивал их всем необходимым. Но в том, что касалось воспитания, он был таким же теплым, как срубленное бревно. — Нет. Именно поэтому я намерен поступать лучше, чем он, — Эйрион сделал паузу, высоко подняв подбородок. — Он согласился позволить мне остаться. Отложить изгнание. Эйрея напряглась. — Что? Он сжал губы, пальцами рисуя круги на костяшках пальцев. — Он говорит, что для ребенка будет… лучше, если в первые несколько лет жизни рядом с ним будет отец. Что-то сжалось у нее в животе. — Ну что ж... по крайней мере, нам не придется беспокоиться о том, чтобы инсценировать похищение. Наступила пауза. Секунда. Две. Маска упала. С ее губ сорвался стон. Она прерывисто вздохнула, пытаясь смахнуть еще не пролитые слезы. Эйрион немедленно потянулся к ней, чтобы схватить за руку и утешить. — Прости меня, просто… я боюсь, — хрипло прошептала она, и ей потребовалось все свое самообладание, чтобы не разрыдаться. — Тебе нечего бояться. С тобой ничего не случится. Эйрея выдохнула. — Ты этого не знаешь. Мать умерла, как и ее мать до нее. Поколения женщин погибали на родовом ложе. — Они не были драконами. А ты — дракон. Ее взгляд встретился с его, а страх по-прежнему скручивал ей внутренности. — Bona mazverdagon ziry qubykta, — сумела она произнести, и ее голос был тише шепота. Это только ухудшает ситуацию. Их убили дети. Что бы она там ни вынашивала… это было не то же самое. Она чувствовала это. Эйрион знал об этом. Она была уверена, что он сам так устроил. У него не было ответа для нее. Он просто придвинул свой стул ближе, пока не оказался прямо у ее колен. Он уткнулся головой в них, обхватив ее ноги руками. Его тепло окутывало ее, как плащ, заглушая ее тревоги, скрывая их за привычным покровом восторга. Эйрея обняла его в ответ, вцепившись пальцами в его волосы. — Kesā daor morghūljagon. Nyke kivio  naejot ao, paktot kesīr se sir, bona kesā glaesagon rȳ bisa. Ты не умрешь. Я обещаю тебе, прямо здесь и сейчас, что ты переживешь это. Слова прозвучали как железо, впитавшееся прямо в ее шелка. Ее зрение затуманилось, руки сжались сильнее. — Ao daor vīlībagon se Issaros. Ты не можешь противостоять Неведомому. Его собственная хватка усилилась. — Kostan, se kesan. Daorys kessa gūrogon ao qrīdrughagon hen nyke. Se lo eman naejot vīlībagon se issaros naejot mazverdagon ziry sīr, sīr sagon ziry. Я могу, и я это сделаю. Никто не отнимет тебя у меня. И если для этого мне придется бросить вызов Неведомому, так тому и быть. Эйрея на мгновение задумалась над его словами. И снова это прозвучало как фрагмент из любовной сказки. Красивый принц, готовый бросить вызов самой смерти, если это поможет защитить его возлюбленную. Только Эйрион был не просто героем. Он был еще и злодеем. Красивый принц и безжалостный дракон, который держал ее в плену в своей башне. Но это все равно заставляло ее улыбаться. Улыбаться и прижимать его к себе, смешивая в душе огорчение с восторгом.

* * *

Ее удивляло, насколько стойкой была преданность Эйриона. Они провели день, полностью растворившись в объятиях друг друга, целуясь, лаская, обмениваясь дыханием. Измученная, Эйрея погрузилась в объятия своего близнеца и позволила ему читать ей книгу у камина; какую-то приключенческую историю о юноше, странствующем по миру, чтобы сражаться с монстрами и спасать девушек. Никто не приходил их беспокоить. Никто не приходил требовать аудиенции. Эйрион сообщил ей, что это было сделано специально; после ее вспышки за завтраком он запретил членам семьи приходить и досаждать ей. — Я сказал им, что тебе нужно отдохнуть. А не выслушивать их глупую болтовню. Эйрея прищурилась, глядя на него. Она знала, что изоляция должна была беспокоить ее; но этого не произошло. Если бы ей пришлось выносить еще одно знакомое лицо, воркующее над ее чудом, она бы рвала на себе волосы. Ее близнец продолжал быть таким же отвратительно нежным, каким был, когда отец наказал его после возвращения в Летний замок. Только теперь Эйрее было труднее воспринимать его поведение как акт, который он устроил, чтобы угодить отцу. Казалось, ему просто нравилось, что она беременна. Его ребенком. — Когда я сказал „ешь“, я не имел в виду один прием пищи в день, — упрекнул он. По мере того как медленно приближался вечер, появились слуги, чтобы подать ей роскошный ужин. Мясной пирог на подушке из соуса и запеченных овощей; пир, подходящий для троих, а не для маленькой, худенькой девушки, весившей столько же, сколько мешок с зерном, причем промокший. — Как я уже говорил, ты теперь ешь за двоих. Твой долг — хорошо питаться. Эйрея проворчала, откусывая кусочек. Хотя ей и не хотелось этого признавать, она действительно чувствовала себя голодной; настолько, что с аппетитом набросилась на тарелку. — Да, и если я буду переедать, то растолстею. Ужасно, гротескно растолстеет. Мать всегда полнела, когда была беременна, ее тело разбухало почти вдвое, пока она носила Эгга. Эйрея не могла представить, как ее тело выдержит столько лишнего веса. Она была крошечной; ее кости просто сломаются. В ответ Эйрион набросился на нее сзади и осыпал ее шею поцелуями. — Хорошо. Немного полноты пойдет тебе на пользу. Она помолчала. — И это говорит тот самый дьявол, который называл кухарку Уиллоу свиньей на двух ногах? Она до сих пор помнила бывшую кухарку Летнего замка. Пожилую, приветливую женщину, которая любила баловать себя своими творениями чуть больше, чем следовало. Эйрион безжалостно дразнил ее по этому поводу, всегда хрюкая ей вслед, когда ему доводилось встречать ее в замке. — Та корова? Она превратила себя в бочку из-за собственной жадности, — хмыкнул он, покусывая ее ухо. — А ты просто делаешь то, что должна, и кормишь маленького дракончика. Это совсем другое дело. Его ладони благоговейно скользнули по низу ее живота, отчаянно ища бугорок, которого там еще не было. Эйрея обхватила его запястья пальцами. — Уверена, тебе будет нелегко его найти, когда я начну раздуваться, как воздушный шар. В ответ он снова поцеловал ее, еще раз прикусил ее ухо. — Ты думаешь, я не смогу найти в тебе то, чем можно восхищаться? — его руки скользнули к ее ребрам. — Более широкие бедра… более толстый зад… и, конечно же, то, чего тебе всегда недоставало… Его жадные пальцы поднялись вверх, чтобы обхватить ее грудь поверх сорочки. — Дыньки, — практически мурлыкнул он, проводя языком по ее шрамам. Не в силах сдержаться, Эйрея рассмеялась. — Ты что, не знаешь, как польстить девушке? Назови ее тощей и плоскогрудой, а потом требуй, чтобы она ответила на твои чувства. Его зубы сжались сильнее, и приступ боли смешался с экстазом. — Я никогда не говорил, что возражаю. Я всегда считал тебя самой прекрасной девушкой в мире, какой бы миниатюрной и плоскогрудой ты ни была. Отстранившись, Эйрея вытянула шею, чтобы посмотреть на него через плечо. — Хм, да. Ты бы просто хотел, чтобы я была полнее и с дыньками побольше? В ответ он перенаправил свои ласки к ее губам. — Да. Потому что тогда… — он замолчал, проводя языком по ее нижней губе, слизывая жир пирога. — issar rȳ sagon vēttys se ao oskisagon. Тебя будет больше, чтобы съесть. Не успела она обдумать это заявление, как его рука скользнула ниже. Он раздвинул ее бедра, устроившись прямо между ними, чтобы начать ласкать. — Опять ты за это, — растерявшись, она все же нашла в себе силы схватить его за запястье, чтобы заставить остановиться. — Ты ничего не вынес из нашей последней близости? Я вскрыла твои проклятые швы. Она указала на его вытянутую ногу, снова обернутую толстым слоем льна. Эйрион закатил глаза. — Нет, мои швы разошлись после того, как я попытался подползти к тебе; а не тогда, когда ты скакала на моем члене. — И я полагаю, ты хочешь, чтобы я возобновила скачки? — скривившись, она схватила его за челюсть. — Я не буду нести ответственность, если ты в итоге останешься калекой на всю жизнь. Он продолжал хмуриться, но в уголке его рта промелькнула едва заметная улыбка. — Тогда садись мне на лицо. Ее рука опустилась. — Эйрион… Но он уже двинулся; отбросив ее пустой поднос с едой рядом с кроватью, он отполз назад и растянулся на матрасе. — Делай, что я говорю, и снимай белье. Она ответила с невозмутимым выражением лица. — Я не буду этого делать. Тебе может быть больно. Мне может быть больно. Я даже не уверена, разрешено ли мне заниматься сексом в таком состоянии. — Разрешено. Я спрашивал. Она тихонько хмыкнула. — Конечно, спрашивал. — Делай, что я говорю. Она стиснула челюсть. — Боги, ты избалованный. — Что? Ты поела. Мне кажется, справедливо, чтобы я тоже вкусил трапезу. Кровь прилила к ее щекам от тембра его голоса. Тем не менее, она заставила себя закатить глаза; даже когда начала раздеваться, в точности как он просил. Она оседлала его живот, устроившись прямо под его ребрами. Он тут же поспешил задрать ее сорочку до талии, его жадные пальцы нашли пристанище прямо на ее ягодицах. — Выше. — Что? — Выше. Она вздохнула. — Эйрион… Я не знаю, что ты там придумал… Ее ответом стал внезапный толчок. Она наклонилась вперед, вытянув руки, чтобы смягчить падение. Но все же она сделала, как ей было велено, подползая вверх, пока не нависла практически над его шеей. — Боги, что ты хочешь, чтобы я здесь делала… — но он уже двигался. Он опустил голову еще ниже, пока все его лицо не оказалось прямо между ее ног. — Подожди, Эйрион, что ты… — его зубы впились в ее бедро с ненасытным желанием. С ее губ сорвался смешок, в равной степени растерянный и ошеломленный. — Трапезничаю, что же еще, — мурлыкнул он, проводя языком опасно близко к ее промежности. Ее мышцы напряглись сами собой. — Я думала, ты ненавидишь, когда я верхом на тебе? В чем дело? Ты передумал давать мне контроль? Она вздрогнула, когда его пальцы раздвинули ее половые губы. Его язык вторгся в нее с усердием, обведя вокруг жемчужины, прежде чем хорошенько ее поласкать. — Gaomagon ao pendagon isse kostion? — его дыхание ласкало ее самое чувствительное место, а язык снова перешел в наступление. Ты чувствуешь, что контролируешь ситуацию? Эйрея хотела возразить; и она это сделала. Но он тут же вернулся к ласкам, и говорить вдруг стало для нее делом слишком сложным. Она подавила стон, обхватив пальцами его запястья в поисках опоры. Черт возьми, почему это должно быть так восхитительно? Все ее прежние сомнения испарились под натиском жара, и ее мир сузился до одного лишь его языка, медленно скользящего по ее складкам. В какой-то момент она начала раскачиваться — или он начал направлять ее движения — потираясь бедрами о его язык в попытке добиться большего трения. — Oh jorrāelagon… ȳdra daor keligon… ȳdra daor…  ȳdra daor… О, любовь моя… не останавливайся… не… не… Ее язык заплетался. Она слепо шарила руками, впиваясь ногтями в изголовье кровати. Он, должно быть, понял, что она близка к оргазму, потому что прижал свои мерзкие губы к ее жемчужине и вдохнул. Ее влагалище сжалось, и волна экстаза разорвала ее на части. Она закричала, обрушиваясь на него всем телом. Неконтролируемые спазмы сотрясли ее тело, кожа покрылась жаром. Ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя; минут или часов. В любом случае, когда она пришла в себя, то обнаружила, что он улыбается; губы блестели от ее удовольствия, а глаза горели торжествующим огнем. По какой-то причине это ее разозлило. Она медленно поднялась с него, а затем сползла ниже, чтобы устроиться на его паху. Ей было приятно чувствовать, что его член уже затвердел, его очертания напряглись под простыней, проникая в ее складки. Она двигалась на нем медленно, обдуманно, пока самодовольная ухмылка не исчезла, а его брови не нахмурились в беспомощном удовольствии. — Сними их, давай, — задыхаясь, прошептал он, схватив ее за бедра, чтобы стащить с себя. Эйрея оттолкнула его. — Gaomagon ao drēje pendagon emā kostion kesīr? Ты действительно думаешь, что все здесь контролируешь? Улыбка исчезла с его лица. На всякий случай она сделала единственное разумное, что могла: дала ему пощечину. Ее рука хлестнула по его щеке, оставив красный отпечаток. Улыбка исчезла. — Ты, гребаная сука, — презрительно прошипел он, и все его прежнее удовольствие исчезло под волной негодования. — Ты совершил ошибку, предоставив мне власть. Теперь ты будешь делать то, что я скажу. Или ответишь за последствия. Для пущей убедительности она протянула руку за спину, чтобы надавить на его повязку. Шипение, которое он издал, поразило ее прямо в сердце. Его глаза встретились с ее, грудь поднималась и опускалась с ровными интервалами. Она подумала, что он может ударить ее в ответ; оттолкнуть и задушить за дерзость. Вместо этого он позволил своим губам растянуться в мягкой улыбке. — Вот она. Моя грозная драконица, — его пальцы поползли вверх, чтобы прижаться к ее животу, и в этом прикосновении в равной мере чувствовались гордость и собственничество. Она стиснула зубы. Его драконица. То же жестокое, мстительное существо, которое было зеркальным отражением его самого. Существо, которое он создал своими бесконечными мучениями, своим безумием, своей жестокостью. Он заразил ее сердце, а теперь и ее лоно, и она жаждала только одного — отомстить ему за это. Причинить ему боль, разорвать его на части, заставить страдать так же, как он заставил страдать ее. Она сползла с него, срывая его белье. Она не церемонилась, когда обхватила его член губами. Она просто взялась за дело, заглатывая его почти до самого основания; пока у нее не навернулись слезы на глаза, а он не начал дергаться. Но она не дала ему кончить. Каждый раз, когда она слышала, что его дыхание становится слишком прерывистым, она переставала сосать и отстранялась, стремясь продлить его мучения. Для верности она иногда надавливала на его повязку или сжимала одно из его яиц. Он шипел и проклинал ее, но никогда не уступал. Боль, казалось, только подстегивала его, а огонь в его глазах превращался в яростное пекло. — Давай. Забирайся на меня, — он практически дразнил ее, его голос был полон желания. Это разозлило ее больше, чем следовало бы. — Не смей указывать мне, что делать, — резко ответила она, снова сжимая его бедро. — Я контролирую ситуацию. Его крик смешался со смехом, и он рухнул на подушки, его кожа покраснела. — Ты не контролируешь ситуацию. Знаешь, почему? — рявкнул он, и его зубы сверкнули в полумраке, как кинжалы. — Потому что ты хочешь этого не меньше, чем я. На мгновение у нее потемнело в глазах. Когда она пришла в себя, она была сверху, оседлав его с яростью. — Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, — задыхалась она в перерывах между неистовыми поцелуями, ее кожа пылала. Она ненавидела себя за то, как жадно приняла его член, как громко застонала, почувствовав это сладостное растяжение. — И я тебя, — улыбался он в ответ на этот натиск, его ладонь сразу же нашла низ ее живота. — Ñuha gevie ziry zaldrīzes. Sepār ñuhon… Моя прекрасная драконица. Только моя… Эти слова были ядом, самым гнусным из проклятий. Она скакала на нем жестко и быстро, не заботясь о том, причиняет ли ему боль, а может, даже надеясь на это. Она просто хотела мести. За причиненную боль, за страдания, которые ей пришлось перенести. За правду, скрывающуюся за утверждением: она была его. Его любовью, его второй половинкой. Матерью его ребенка. Драконицей, которая должна была породить монстра, которого он взрастил в ней. Ее зрение затуманилось. Она дернулась на нем, впиваясь ногтями ему в грудь, ее тело было скользким от пота. Вскоре он последовал за ней, и его крик наслаждения был пронизан нотками боли. Это довольно быстро рассеяло туман в ее сознании. Она соскользнула с него, не обращая внимания на ощущение его семени, стекающего между ее бедер. Его простыни казались чистыми; ни свежей крови, ни следов гниения. — Мне жаль, — поспешила сказать она, ненавидя себя за слабость. Эйрион не ответил. Он долго смотрел на сводчатый потолок, его фиолетовые глаза горели. — Нет, не жаль, — медленная, довольная ухмылка тронула уголки его рта. — Тебе никогда не жаль, когда ты причиняешь мне боль. Комок застрял у нее в горле. Она низко наклонилась, чтобы прижаться губами к его губам, вернуть цвет на его мраморные щеки. Он ответил ликованием, его ухмылка стала шире. Маленький Эрри. Ее любовь и ее горе. Семь преисподних. Она никогда от него не избавится. После того, как их страсть улеглась, Эйрея поспешила привести их в порядок. Она провела влажной тряпкой по себе, затем по Эйриону, смывая пот, жар, свидетельства страсти. Позже, когда Великий магистр Келлиот пришел проведать их, он, казалось, был доволен тем, что они действительно прислушались к его совету насчет «напряженных физических нагрузок». — При должном отдыхе и физических упражнениях ваша конечность будет как новенькая, мой принц, — проворковал пожилой мужчина после осмотра. От улыбки, которой одарил его Эйрион, у нее по спине пробежали мурашки. — О, поверьте, я планирую заниматься физическими упражнениями в изобилии, мейстер. Эйрея поморщилась, отводя глаза, когда он встретился с ней взглядом. Проклятый мерзавец. — Знаешь, может, мне стоит тебя покалечить, — язвительно сказала она ему, когда мейстер ушел. — Ты явно перестарался с некоторым смирением. — Не строй из себя праведницу, — насмешливо ответил он и сунул в рот очищенный грецкий орех. Как будто он и без того не был достаточно невыносим, он попросил ее расколоть несколько орехов и подать их ему в постель. Эйрея чуть было не спросила, не хочет ли он, чтобы она их ему и скормила, но воздержалась, зная, что он, скорее всего, скажет «да». — Истинная причина, по которой ты этого хочешь, в том, что это даст тебе власть надо мной. Она стиснула зубы. — И? Думаю, я заслужила после стольких лет, проведенных у тебя под каблуком. Тишина. Эйрион презрительно фыркнул. — Только ты не считаешь мою преданность властью. Она чуть не сказала ему, что это чепуха. Что хорошего в его любви, если она также обжигает? Но его рука потянулась вперед и осторожно легла на низ ее живота. — Тебе не нужно калечить меня, — продолжил он, и в его голосе прозвучала мягкость. — Теперь все будет по-другому. У нас есть причина оставаться такими, какими мы были. Эйрея вдохнула, по ее спине пробежала дрожь. — Почему-то я в этом сомневаюсь. Ты будешь никудышным отцом. Его ногти вонзились ей в живот. — А ты будешь никудышной матерью. Но мы справимся. Как всегда. Она хотела возразить. Настаивать на том, что она, без сомнения, будет лучшей матерью, чем он отцом. Ее язык отказался подчиняться; потому что это была правда. Она будет ужасной матерью. Она уже была такой. На следующий день Милдрит появилась в ее покоях, чтобы доказать это. Она пришла одеть ее вскоре после того, как Эйрион отправился по вызову деда; он сказал ей, что это связано с его изгнанием, такой радостный и полный надежд. Все, что Эйрея могла сделать, — это поцеловать его на удачу и похоронить свою обиду. Сначала ее служанка трудилась в полной тишине, разглаживая юбку, заплетая волосы, но когда все было готово, замерла в нерешительности. Из рукава она достала маленький флакончик и вложила его в ладонь Эйреи. Жидкость внутри блестела тусклым металлическим медным блеском, отражая свет так, что у нее скрутило живот. — Вы должны принять две капли, — сказала Милдрит тихим и ровным голосом. — Желательно с чаем. И вам следует подготовиться… будет кровотечение. И боль. Сильная боль; такой, какой вы еще никогда не испытывали. От этого зрелища у нее подкосились ноги. — Откуда ты знаешь, что это не бракованное? Лицо ее служанки сразу же стало суровым. — Потому что я получила его от самого Великого мейстера. Я сказала ему, что одна из кухарок нуждается в нем. Он был достаточно любезен, чтобы не задавать лишних вопросов. Сначала Эйрея ничего не сказала. Она лишь снова посмотрела на флакон, на медный вихрь внутри, словно он мог дать ей ответ. На мгновение ей показалось, что она может уронить его, разбить об пол и избавиться от необходимости делать выбор. Вместо этого ее пальцы сжались. — Спасибо, — сказала она наконец. Но Милдрит не выглядела успокоенной. Она казалась… потрясенной. Ее теплые глаза наполнились грустью и упреком, которые Эйрея редко видела вместе. — Я бы настоятельно рекомендовала вам передумать, — сказала она, теперь уже мягче, но не менее твердо. — Если вы не соблюдете дозировку или плохо на нее отреагируете… вы рискуете стать бесплодной. Даже умереть. Эйрея открыла рот, намереваясь объяснить, оправдаться, заставить это звучать разумно. Но слова не шли. Мильдрит сжала челюсть. Она повернулась и зашагала к двери, прижав кулаки к бокам, чувствуя, как ее захлестывает волна гнева. В этот момент ей стало трудно дышать. Стены, казалось, постепенно сжимались, давя на нее, пока она не почувствовала, что зажата между ними, задыхаясь от их безмолвного осуждения. Эйрион был так счастлив; она не видела его таким воодушевленным уже много лет. И тем не менее она стояла здесь, готовая погасить эту радость всего лишь двумя каплями медной жидкости. У нее скрутило живот. Не говоря ни слова, она сунула пузырек в ящик комода, желая избавиться от тяжести. Затем она выбежала из комнаты, торопясь на утреннюю встречу с бабушкой. Она разберется с этим позже. Когда в голове у нее прояснится. Но мир не давал ей прийти в себя. Когда она пришла, солярий бабушки уже был переполнен, воздух был насыщен духами и болтовней. Дорнийские дамы толпились вокруг Мирии, как пчелы вокруг своей королевы, их восторг был удушающим. Эйрея терпела. Полчаса поздравлений, рук, касающиеся ее руки, плеча, живота — и все это без ее разрешения. Они улыбались ей от уха до уха, давали советы, о которых она не просила и которые не хотела слышать. Каждое слово давило на нее все сильнее, каждая ухмылка становилась все резче, пока она не почувствовала себя уверенной, что во всем этом виновна она; за то, что не хотела того, что все вокруг называли "благословением", за то, что даже помышляла о немыслимом. Когда Мирия объявила, что собирается начать шить пеленки для своего малыша, Эйрея не смогла больше этого выносить. Она быстро извинилась, сказав, что ей нужно прилечь и отоспаться, чтобы избавиться от недомогания. Боги. Ей было лучше оставаться в своих покоях; внешний мир не мог предложить ей ничего, кроме безжалостного давления, призванного заставить ее принять свою судьбу. Она быстро двигалась по коридорам, намереваясь сбежать, найти своих сестер, или Дейрона, или любого, кто мог бы отвлечь ее. Вместо этого она наткнулась на последнего человека, которого хотела бы увидеть. Она попыталась свернуть в сторону, изменив траекторию, чтобы обойти его, устремив взгляд вперед, как будто это могло сделать ее невидимой. Про себя она молилась, чтобы он обошел ее стороной. Но он этого не сделал. Разноцветные глаза Валарра сразу же нашли ее. Он пробормотал краткую прощальную фразу рыцарю Селми, с которым разговаривал, затем повернулся и решительно последовал за ней. — Кузина, на пару слов! — позвал он, и в его тоне безошибочно угадывался приказ. Эйрея вздрогнула, благодаря Матерь за то, что они с Эйрионом подверглись остракизму при дворе. Из-за того, что ее так избегали, было меньше шансов, что кто-то увидит, как она обменивается словами с его самым ненавистным соперником. — Да, мой принц, — повернувшись, она натянула свою самую ослепительную улыбку, обводя взглядом коридор. За исключением нескольких служанок и эскорта Валарра из Королевской гвардии, вокруг не было никаких любопытных глаз. По крайней мере, никого, кого она могла бы заметить. — Чем могу быть полезна? Брови Валарра сошлись на переносице, на его лице промелькнуло беспокойство. — Как формально. Ее губы растянулись в еще более широкую улыбку. — Так положено теперь, когда твое положение изменилось. Она сразу поняла, что сказала это не совсем правильно. Его лицо омрачилось, он потерял прежнюю непринужденность и начал нервно теребить манжеты своего камзола — простого черного, с едва заметной янтарной оторочкой Мартеллов. Стиль его отца, перешедший по наследству. — Да… но, надеюсь, нет нужды в формальности с родней, — пробормотал он, почти про себя. — Я просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Ты ушла вчера, и бабушка упомянула, что ты плохо себя чувствуешь. Она сжала кулаки; он не спрашивал об этом искренне. — Да, э-э… женские недуги. Ничего страшного. Он кивнул. — Я знаю. Кира страдает от них довольно часто. Они могут быть… совершенно невыносимыми. Она подавила желание поморщиться. — Могу себе представить. Но я в порядке. Мы с Эйрионом… мы неплохо справляемся. Его брови нахмурились еще больше, и она подавила желание закричать. — Хорошо. Хорошо, что он, по крайней мере, заботится о тебе. — Затем он замялся, прикусив нижнюю губу. — Насчет завтрака… Я хотел извиниться. Кира слишком поспешила с новостью. — Все в порядке. Она просто была взволнована; пыталась сблизиться. Я не могу винить ее за то, что она не знает о наших… непростых отношениях. Валарр вздрогнул, словно она ударила его. — Да, я… я не видел причин рассказывать ей… она очень хочет найти здесь свое место. Я бы не стал препятствовать ее попыткам. — Он сделал паузу. — Она даже попросила бабушку сделать тебя своей фрейлиной. В ее глазах вспыхнули звезды. — Как… чудесно, — выдавила она. Валарр неловко почесал затылок. — Да. Она решила, что это прекрасная идея — что ты можешь остаться у нее на службе, когда Эйрион отправится в Тирош. Эйрея сжала кулаки. У нее на службе. Почему-то она была уверена, что если это произойдет, она перейдет из ее службы в службу мужа. Она отбросила эту мысль. — Прекрасное предложение, но… Эйрион не поедет в Тирош. Челюсть ее кузена напряглась. — Так я и слышал. Дедушка намерен отложить наказание. По крайней мере, пока его… ну… Он замолчал, отводя взгляд. Эйрея медленно выдохнула. Семеро чертогов, как же ее жизнь превратилась в нечто столь отвратительное? — Да, — сказала она, с трудом выговаривая это слово. — Так он мне сказал. Мы собираемся вернуться в Летний замок, чтобы я могла отдохнуть и... расти. Ее рука скользнула к низу живота. Глаза Валарра следили за этим движением, и в них мелькнуло что-то нечитаемое. Ему это не понравилось? Он хотел, чтобы оно исчезло? Или он просто сожалел, что не он зачал в ней ребенка? — Хорошо, — сказал он наконец, хотя слово прозвучало натянуто. — Тем не менее, предложение остается в силе. Если ты не хочешь быть фрейлиной… то, возможно, мы сможем организовать воспитание при дворе через несколько лет. Она моргнула. — Ты бы хотел, чтобы наши дети росли вместе? Он слегка пожал плечами, не давая определенного ответа. — Почему бы и нет? Это могло бы залечить эту ужасную трещину между нами; через братание или… брак. Молчание. — Брак? — пробормотала она. Валарр пожал плечами. — Ты шокирована? Мы же уже собирались это сделать раньше, разве не так? Просто судьба… вмешалась. Она на мгновение задумалась над этими словами, рассеянно прижав ладони к животу. — Чтобы брак состоялся, это должна быть девочка. — Такая же хорошенькая, как ее мать, — добавил он, и уголки его рта заиграли улыбкой. Она усмехнулась. — Не начинай. Он лишь пожал плечами, и его ухмылка стала дразнящей. — Да ладно тебе. Думаю, все твои дети в конечном итоге будут такими же прекрасными, как и ты. Хотя… думаю, ты всегда будешь прекраснее. Эти слова поразили ее прямо в сердце. Она прерывисто вздохнула, ее кожа покрылась мурашками. — Значит, если у тебя не получилось заполучить мать, ты можешь с таким же успехом заполучить дочь? Все так? Улыбка исчезла с ее лица. — Я не это имел в виду… просто… я не знаю. Эйрея долго изучала его. — Ты хотел этого? Отцовства? Его глаза расширились. — Что? В браке по долгу? Не совсем. — Он замолчал, черты его лица смягчились. — Но я нахожу радость в мелочах. Мой отец, может, и ушел, но после того, как Кира родит нашего ребенка… часть его останется. Его мягкость сменилась болью, и он прикусил нижнюю губу. — Это странно. Он очень хотел внуков. Он часто говорил мне, что из всех тягот, которые приходится нести мужчине, отцовство — самое тяжелое. На ее губах появилась легкая, едва заметная улыбка. — Я никогда бы не догадалась. У него все получалось так легко. — Да, получалось. Он делал так, что все казалось таким легким. Иногда… я ненавидел его за это. За то, каким… идеальным он был. — Он опустил взгляд. — Но и за это он меня не упрекал. Он говорил, что благополучие твоих детей должно стоять выше любых личных обид. Эти слова повисли между ними, поколебав ее решимость. Мгновение спустя оно разлетелось вдребезги. Она открыла рот, готовая выплеснуть все наружу: о том, как она пошла к Бейлору перед судом, умоляя его бороться, о том, как он обещал аннулировать ее брак с Эйрионом. Но все, что она смогла выдавить из себя, было сдавленным хрипом. — Я… я… Без слов Валарр обхватил ее руку своей. — Я знаю. Я тоже скучаю по нему. Перед глазами у нее все расплывалось, и, чтобы окончательно не сойти с ума, она изо всех сил сжимала его руку. Он переносил ее расстройство в стоическом молчании, терпеливо передав ей свой платок; точно так же, как его отец на турнире. Боги. Боги. — Все будет хорошо, — заверил он. — Для нас обоих. Затем он пошевелил другой рукой, коснувшись костяшками пальцев ее живота. Прикосновение было настолько неожиданным, что Эйрея чуть не сжалась от отвращения, чтобы терпеть это дальше. Ничего не будет хорошо. Не тогда, когда она намеревалась убить ребенка внутри себя. Вскоре после этого они расстались. Валарр велел ей беречь себя и больше есть. — Хватит уже клевать по-птичьи, как у тебя заведено, — подразнил он, и Эйрее пришлось сдерживать желание снова заплакать. Когда он ушел, она еще целый час простояла в одном из коридоров, расхаживая взад-вперед и тяжело дыша, словно у нее на шее была петля. Возможно, это будет девочка. Обычная, совершенно милая девочка, которая не сделала ничего, кроме того, что была зачата. Она не виновата в том, кто ее отец. И все же… Эйрион настаивал, что это будет сын. Дракон; воплощение их предназначения. Это был вздор. Как человек-отец мог породить дракона? Но что-то в глубине ее сознания не давало покоя. Темный голос, шепчущий предупреждения. Этот ребенок не будет естественным. Но сможет ли она действительно убить его? Нет. Не сегодня. Завтра. Завтра она найдет в себе мужество. Всхлипнув, она взяла себя в руки и вышла, медленно поднимаясь на гостевой этаж. Когда она вошла, то обнаружила, что Эйрион уже там, он стоял у ее туалетного столика и лениво вертел что-то в руках. — О, Эрри, вот ты где. Ты разговаривал с… У нее защемило в животе. Ящик ее туалетного столика был открыт. — Чт… что это? — спросила она. — Почему ты рылся в моих ящиках? Он долго молчал, стоя к ней спиной и опустив голову. — Я искал свое обезболивающее зелье. Не знал, куда его засунули твои служанки. — Затем он повернулся, подняв то, что держал, к свету. Флакончик с медной жидкостью. — Я нашел кое-что еще. Эйрея пошатнулась. Его глаза впились в нее. Они были пустыми. Пустыми и мертвыми внутри; такими же, какими они были в ту ночь, когда он приставил лезвие к ее шее. Он знал. Он раскусил ее.