Боль предательства

Как она и опасалась, прошел еще один месяц. Еще один месяц без писем, без подарков, без малейшего упоминания о нем. Она посылала воронов к отцу, но не получала никакого ответа, кроме краткого письма от Меланкина, в котором он сообщал, что они заняты борьбой с эпидемией и займутся ее проблемами позже. — По крайней мере, с ним все в порядке, — пытался утешить ее Дейрон, когда она показала ему письмо из Летнего замка. — Он этого не говорил, — фыркнула она, меряя шагами его комнату. Ей показалось, что комната необычно убрана: шторы расправлены, книги аккуратно сложены, а воздух наполнен цветочным ароматом. Это привело ее в замешательство. Все это было делом рук его супруги. — Он сказал, что Эйрион написал им, а не то, что с ним все в порядке. Дейрон поморщился, проведя рукой по своим нечесаным волосам. — Ну да, написал. Это значит, что он достаточно здоров, чтобы взять в руки перо и отправить письмо. — Да, но не мне? — практически взорвалась она, и голос ее сломался на последнем слове. Она тут же прижала ладонь ко рту, проклиная себя за слабость. Она звучала отчаянно; как хныкающая маленькая девочка, безнадежно жаждущая его внимания. Ее брат, казалось, был крайне смущен ее поведением. — Скорее всего, дело в кораблях. Ты же знаешь, что торговля замедлилась из-за эпидемии. — Ах да, и я уверена, что грузы за два месяца просто испарились в воздухе. — Эйрея… — Дрифтмарк принимает корабли? Позади Дейрона леди Алисанна возилась с расческой. Эйрея застала ее как раз в тот момент, когда та, как ни странно, расчесывала и укладывала волосы Дейрону, и, хотя она пыталась притвориться, что ей безразлично, что ее прерывают, Эйрея поняла, что та раздражена тем, что она вторглась в их маленький момент. Она смущенно переводила взгляд с нее на Дейрона, сжимая розовые губы. — Ну? — настаивала Эйрея, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Леди Алисанна вздохнула. — Да. К нам приходят галеры из Тироша. Они плывут медленнее, чем обычно, но все же приплывают. Она тут же обернулась к брату. — Видишь? Его письма уже должны были прийти. Брат поморщился. — Эйрея… — Оставь меня в покое. Не сказав больше ни слова, она выбежала из комнаты, а нерешительные крики Дейрона преследовали ее по пятам. Боги. Она вела себя слишком драматично. Все было в порядке. Он просто вел себя глупо и по какой-то причине игнорировал ее. Что ей действительно было нужно, так это побыть наедине с собой. Сбежать куда-нибудь, где она могла бы отдохнуть от слюнявости Мей, от смерти бабушки; куда-нибудь, где ей не пришлось бы терпеть перепады настроения Валарра и манипуляции Эйриона. Но уехать было некуда. Они перекрыли дороги, как и обещали, и хотя порты оставались открытыми, торговля практически прекратилась. Она оказалась здесь в ловушке, страдать от сыпи, которая появлялась у нее на коже, когда она просыпалась каждое утро и обнаруживала, что новостей нет. Было почти облегчением получить известие о возвращении личного корабля Киры. После того как Доркасс сунула ей записку, Эйрея в спешке понеслась по замку, пытаясь добраться до ее покоев. — Ну? — спросила она, ужасаясь тому, насколько отчаянно это прозвучало. Кира с трудом сглотнула, сжимая свернутый пергамент тонкими пальцами. — Я… э-э… В ее глазах вспыхнули звезды. — С ним что-то случилось, да? Тихий стон сорвался с ее губ, и она схватилась за ближайший стул, опершись на него, чтобы не упасть. — Нет, нет, — поспешила поддержать ее Кира, слегка нахмурив брови. — С ним все в порядке. Он просто… уехал. Тишина. — Что? Кира моргнула, бессмысленно шевеля губами, словно пытаясь произнести какое-то слово. Эйрея вырвала пергамент из ее пальцев, и ее взгляд лихорадочно пробежал по вступительным строкам, полным любви, утешения и добрых пожеланий от ее семьи.

…что касается принца, боюсь, он уехал. Некоторое время назад я написал Деснице, чтобы сообщить ему, что он и его жрица покинули дворец вместе с его наложницей. Я послал людей на его поиски, но нам пока не удалось его найти. По последним сведениям, его видели у причалов, когда он садился на корабль, идущий в Лис. Я уже написал нескольким тамошним магистрам, чтобы они присмотрели за ним.

У нее зазвенело в ушах. Она снова и снова вглядывалась в валирийский почерк, уверенная, что неправильно его прочитала, что искаженный диалект, на котором писал отец Киры, не означал того, о чем она думала. — Эйрея, прости меня… Я не знала, — рука легла ей на плечо, и Эйрея чуть не выпрыгнула из своей кожи. Брови Киры были нахмурены, в ее больших, как у лани, глазах светилось что-то вроде сочувствия. Сожаления. Жалости. Жалость. Эйрее было все равно. Она резко развернулась на каблуках и, словно в безумном тумане, выбежала из комнаты. Добежав до нужной комнаты, она оттолкнула одного из стражников и так сильно пнула дверь, что чудом та не вылетела из петель. — Ты! — пронзительно закричала она и ворвалась внутрь. Горничная, наливавшая вино в углу, так испугалась, что уронила кувшин, и красная жидкость брызнула по всему богато украшенному ковру. Кровавый Ворон, тем временем, почти не отрывал взгляда от своего пергамента. — Что, черт возьми, с тобой не так?! — практически завыла она, с силой ударив ладонями по его письменному столу. Червь тяжело вздохнул, а его перо неприятно скрежетало по бумаге. — Могла бы сначала постучать. Я сейчас занят. Она не задумывалась. Одним резким движением она смела со стола все, что на нем лежало, опрокинув содержимое на пол. Кровавый Ворон пождал свои червячьи губы, а его перо с чернильным наконечником комично замерло в воздухе. — К черту твое «занят»! — закричала Эйрея, ее сердце бешено колотилось в груди. — Ты знал, что он уехал? Ты знал, что Эйрион покинул Тирош? Его единственный глаз наконец поднялся, чтобы обратить на нее внимание. — А, это. Конечно, знал. Архонт сообщил мне, как только это произошло. Шлепок! Ее рука ударила так сильно, как только могла, оставив красный отпечаток на его мраморной коже. К ее ярости, червяк почти не отреагировал, его красный глаз метнулся вверх, чтобы посмотреть на нее. — Ой, как больно. — Ты злобный мелочный негодяй! — пронзительно закричала Эйрея. — И тебе не пришло в голову мне сказать? Принц королевской крови исчез за Узким морем, а ты ничего не предпринял? Кровавый Ворон поморщился. — Он не исчез, он отправился в Лис. Я нашел его через две недели после его отъезда. Он и его Жрица не особо стремились скрываться. В ее глазах вспыхнули звезды. Снова это слово — «жрица». — Какая Жрица? О чем ты говоришь? Негодяй поднял в ее сторону безволосую бровь. — Что? Ты не слышала? Похоже, твой любимый муженек обрел веру. Ну, по крайней мере, не ту, о которой ты подумала. Он совершенно очарован Владыкой Света, благодаря одной из его учениц. Верховная жрица Красного храма в Тироше; она сочла за прекрасную идею обратить твоего брата в свою веру, — легкая ухмылка изогнула уголки его рта. — Хотя я не уверен, что он особенно искренен в своей вере. Я бы сказал, что его больше увлекает ритуал сожжения предметов. Она пошатнулась, почувствовав, будто ее конечности вдруг стали тяжелыми, как свинец. — Почему… почему ты ничего не сделал? Кровавый Ворон пожал плечами. — Я пытался. Я предупреждал его, чтобы он прекратил свои театральные выходки и изгнал женщину из своего окружения. Архонт не любит последователей Р’Глора; он считает их слишком рьяными. Но твой брат ослушался. Он месяцами слонялся по дворцу, разжигал по ночам костры, пел странные песнопения, спал с храмовыми проститутками. Я думаю, он даже зачал ребенка от одной из наложниц своей жрицы. Пол под ее ногами как будто накренился. Она отшатнулась от стола, и ее охватила волна отвращения. Нет. Это было невозможно. Он лгал. Это не был ее Эрри. Ее Эрри никогда бы так не поступил. — Разве он тебе не рассказал? — проскрежетал чей-то далекий голос. Кровавый Ворон по-прежнему сидел на своем месте, словно мраморная статуя, высеченная из дыма и тумана. — Я ожидал, что он напишет тебе обо всем этом. Он всегда любил поиздеваться. С ее губ сорвался стон, тихий, прерывистый. Она снова начала двигаться, ползти, шатаясь, пробираясь через комнату, а ее ноги как будто оттягивало невидимое течение. Она не помнила, как вернулась в свою комнату. Не помнила и того, как открыла ящик. Просто схватила первый свиток из стопки и дрожащими пальцами вскрыла печать.

Милая сестра,

Тебе будет приятно узнать, что я благополучно добрался до своей тюрьмы, хотя сомневаюсь, что ты слишком сильно протестовала бы, если бы я утонул. Я слышал, отец намерен оставить тебя в Столице под опекой бабушки. Как мило с его стороны. Уверен, кузен Валарр безмерно рад, что ты снова оказалась в его власти.

Но мне не стоит удивляться. Теперь, когда меня нет, ты наконец-то свободна поступать, как тебе заблагорассудится. Очисти свою утробу и продолжай веселиться, как любимое дитя отца. Не думай, что я забыл, что ты пыталась сделать. Не думай, что я прощу тебе, если ты попробуешь это снова. Этот бескровный червь, может, и отправил меня на другой конец света, но это не значит, что я не найду пути обратно. Я найду. Если ты тронешь моего сына, я проберусь обратно к тебе, чтобы довести до конца то, что начал.

Запомни это.

И поблагодари отца за удар, который он нанес мне, прежде чем бросить меня на корабль. В конце концов я не потерял зуб. Но он все-таки откололся. Полагаю, теперь мне придется до конца своих дней улыбаться криво.

У нее перехватило дыхание, и она перевернула свиток, чтобы рассмотреть потрескавшийся воск. Это было первое письмо. Первое письмо, которое он отправил. Начало. Отбросив его в сторону, она взяла следующее письмо.

Я слышал, что ты все еще ждешь ребенка. Полагаю, я должен быть благодарен, но пока не готов выразить тебе свою признательность. Я знаю, что ты достаточно подлая, чтобы изгнать его, зная, что это причинит мне наибольшую боль. Поэтому я отложу свое суждение до самого конца.

На странице больше ничего не было — ни дополнительного постскриптума, ни каких-либо пояснений. В панике она открыла следующее письмо, а затем еще одно, но во всех них был аналогичный абзац: короткий, отрывистый, полный угроз и без упоминания о вере или других женщинах. Но потом она взяла пятое письмо.

Я обрел бога в огне. Хотя глупо называть его божеством. Это сила. Древняя магия, которой владели наши предки в дни славы Старой Валирии. Я никогда особо не придавал значения тому, что говорилось в тех старых книгах; мейстеры в Цитадели славятся тем, что неверно толкуют тайные знания. Но в этом есть доля правды. Я видел это. Амара показала мне. Она дала мне Тень вечера, и мы вместе смотрели на огонь.

Она — Красная Жрица. Обучалась в Волантисе тайным искусствам своей веры. Я уверен, что кое-что из этого — полная чушь. Но в этом есть и сила. Я ее почувствовал. Мне снились сны. А тебе снились? Снились, я знаю. Я видел тебя. Каждую ночь я наблюдал, как твои красивые ресницы трепещут, прежде чем ты погрузишься в сон. Хотелось бы, чтобы ты хоть раз призналась, что тоже их видела.

Но я знаю, что ты этого не сделаешь. Потому что ложь утешает тебя больше, чем правда.

Но это не имеет значения. Я понял, что ты ничем не особенна. И несмотря на всю твою скрытность, мне не составило труда раскрыть твои сны. Теперь я ловлю себя на мысли: почему я когда-то считал тебя такой важной?

Эйрея пробежала глазами по строкам. Почерк был неаккуратным, больше напоминающим поспешные каракули, нацарапанные в бреду, чем четкий почерк Эйриона. К тому же от свитка исходил странный запах. Пахло гнилью и медом — липкой пленкой, оседавшей на странице, словно деготь. Запах угасающего рассудка. Она поспешно достала еще одно письмо.

Это странно, знаешь ли. Почему ты всегда так боялась видений. Я никогда не мог этого понять. Огонь не может навредить дракону, а ты все же избегала его, пыталась забыть, так же как Дейрон пытался утопить их в вине.

Я понял, что это просто вопрос характера. Ты была слабачкой. Отклонением от нормы, появившейся на свет случайно. Я должен был съесть тебя еще в утробе. Я видел это в огне. Я видел, чего это стоило.

Но я не могу слишком сильно упрекать тебя. Маленький дракончик еще жив. За это я благодарен. Прошло уже шесть месяцев, так что принимать любое зелье — все равно что убить себя вместе с ним. И хотя я не сомневаюсь, что ты достаточно мстительна, чтобы навредить себе, пытаясь навредить мне, я все же думаю, что у тебя хватит инстинкта самосохранения, чтобы воздержаться. В конце концов, ты всегда так упорно сопротивлялась мне, когда я пытался дать тебе неопровержимое доказательство своей привязанности.

На этот раз внизу чернилами был небрежно нарисован ряд рун. Огонь и кровь, кровь и огонь. Она открыла еще один свиток.

Я видел его. Он просто очарователен. Такой сильный, гордый и валирийский. Я думал, что он, возможно, родится настоящим драконом, как в моих снах, но Амара показала мне, что я ошибался. Она помогла мне истолковать видения; заглянуть в огонь, чтобы увидеть будущее за его пределами. Я знаю, что он родится здоровым, в отличие от другого. Но я боюсь того, что произойдет, когда он все-таки родится.

Кажется жестоким, что он останется под опекой матери, которая будет испытывать к нему неприязнь. Я просил отца приехать в Столицу и освободить тебя от обязанностей, но он отказался. Он почему-то убежден, что ты справишься с этим самостоятельно, и что время, проведенное с другими, поможет тебе расцвести. Жалкий дурак. Один случай неудачного отцовства теперь заставил его твердо поверить, что ты не способна поступать неправильно.

Но ты способна. Я знаю тебя лучше всех. Рано или поздно ты все сама испортишь.

Эти слова пронзили ее сердце, словно кинжал. Она буквально отбросила бумагу в сторону, ее тело сотрясала дрожь ярости. Следующий пергамент, который она развернула, был отправлен сразу после рождения Мейлора. И она поразилась, увидев обращение.

Моя самая дорогая любовь,

Жаль, что меня не было рядом, чтобы увидеть, как ты появляешься на свет. Но, увы, случай и обстоятельства не позволили мне этого сделать. Но тебе не о чем беспокоиться. Я каждый день думал о тебе и видел тебя во снах, когда засыпал. Я горжусь тем, каким ты стал. Я горжусь тем, кем ты станешь. Хотя я подозреваю, что твоя мать никогда тебе этого не скажет. Она только захочет держать тебя подальше.

Но я ей этого не позволю.

С любовью, Кеппа.

Буквы здесь были более аккуратными, с более плавными изгибами. Чернила, которыми они были написаны, были красными и резко контрастировали с пожелтевшим пергаментом. Эйрея поднесла его к носу и понюхала — запах меди. Он написал это чертовой кровью. Она развернула следующее письмо и с удивлением обнаружила то же самое приветствие.

Моя самая дорогая любовь,

Уже прошла целая луна с тех пор, как ты появился на свет, а меня нет рядом. Мне от этого очень больно. Я поговорил об этом с твоим дедушкой, и можешь не сомневаться — он согласился позаботиться о тебе. Мы также договорились, что я буду присылать тебе игрушки. Надеюсь, тебе понравится дракончик. И одеяло тоже. Если, конечно, твоя мама его не сожжет. Не думаю, что она позволит тебе оставить что-либо из моих вещей. Но я очень надеюсь, что ты сохранишь хотя бы несколько. Только до тех пор, пока мы наконец не встретимся.

Эйрея отбросила письмо в сторону, и волны отвращения пронзили ее тело. О, она сожжет их. Она выбросит каждую проклятую вещь, которую он когда-либо присылал, и позаботится о том, чтобы Мейлор даже не узнал его имени. В ярости она схватила последний пергамент — тот, что пришел незадолго до того, как Эйрион перестал писать.

Моя самая дорогая любовь,

Боюсь, мне придется бежать. Мне больше не рады в Тироше, и мои планы влекут меня в другом направлении. Возможно, в Лис. Хотя твои родственники с этим не согласятся. Отец уже пригрозил лишить меня средств, если я ослушаюсь его приказа. Кровавый Ворон послал шпионов, чтобы следить за каждым моим шагом.

Но это не имеет значения. Я знаю свой путь. Амара предсказала его. Я собираюсь в дорогу. Есть несколько вещей, которые я должен сделать, чтобы подготовиться к рождению твоего брата. Он не такой, как ты; не столь благородный. Но он станет драконом, я в этом уверен. Настоящим драконом.

Как только все будет сделано, я приеду за тобой, чтобы мы могли отправиться в путь вместе; только мы. Полагаю, твоя мать будет возражать, но тебе не стоит ее жалеть. Это то, чего она всегда хотела: освободиться от нас, жить своей жизнью. Что ж, я намерен исполнить ее желание.

В конце концов, это кажется совершенно справедливым: я обрел свободу от нее. Вполне справедливо, что я проявлю к ней любезность и оставлю ее в покое.

Она задержалась на этом слове. Свобода. Свобода делать что? Сбежать в Лис, чтобы провести остаток своих дней, развлекаясь с какой-то иноземной жрицей, за бог знает чьи деньги? Он сошел с ума. Все это было неправильно. Она снова просмотрела бумаги; пергамент шуршал под ее пальцами, как хрустящие кости. Нет, это была свобода от нее. Но это было неправильно. Ее Эрри не стал бы так говорить. Он был жестоким и мстительным, но всегда твердо считал, что она важна для него. Она была его половиной, предназначенной сделать его цельным. Они никогда не смогли бы освободиться друг от друга, даже если бы попытались. Ее пальцы смяли бумагу, а взгляд зацепился за одно слово. Брат. Он сделал Мейлора братом. Незаконнорожденный щенок, которого он подсадил какой-то чужоземной шлюхе. Это было отвратительно. Как он мог так поступить? Она сохранила его сына. Она сохранила Мей, а теперь он отшвырнул его в сторону, как будто он ничего не значил. Но он имел значение. Он был его самой дорогой любовью. Он бросал именно ее. Потому что теперь она была бесполезна. Пустой сосуд, который выполнил свое предназначение. Моргнув, Эйрея попыталась вдохнуть. Воздух болезненно застрял у нее в горле. Она задыхалась, хрипела и икала, ее трахея сужалась, а комната перед ней искажалась. Все болело. Кожа горела. Она попыталась встать, но не смогла — ноги как будто вросли в пол. Нет. В панике она собрала пергаменты и пошатываясь побрела к камину. Пламя взревело, когда она швырнула в него стопку, и письма медленно испарились в адском пламени. Ее сердце сжалось. Нет. Нет, нет, нет, они были ей нужны. Она не могла просто сжечь их. Ей нужно было прочитать их еще раз. Эйрея опустилась на колени и, не задумываясь, схватила кочергу. Она яростно вонзила ее в пламя, пытаясь зацепить свитки, прежде чем они полностью исчезнут. Искры разлетелись по каменному полу. Обгоревшее бревно выкатилось из решетки и упало на ковер. Запах дыма тут же наполнил комнату, и ее сердце забилось как сумасшедшее. Все бумаги уже исчезли. Она начала визжать, с еще большей силой вонзая кочергу в огонь, словно это могло исправить ее ошибку. В какой-то момент она почувствовала руки на своих плечах — кто-то пытался оттащить ее от пламени. — Принцесса, принцесса, пожалуйста, перестаньте! — умолял женский голос, в каждом слове слышалась паника. — Вы подожжете свою спальню! Эйрея резко оттолкнула Доркасс. — Оставь меня в покое! — Подождите… — Я сказала, оставь меня в покое! — закричала она, обернувшись к ней. — Я не хочу никого видеть! В смятении она швырнула кочергу об стену и, спотыкаясь, выбежала через дверной проем в свою спальню. Она быстро захлопнула двойные двери, предоставив служанке заталкивать горящее полено обратно в очаг. После этого время перестало иметь смысл. Минуты превратились в часы, а может, и в дни. С другой стороны доносились отдаленные голоса, требующие впустить их, умоляющие ее сказать хоть слово, просящие ответить. Дейрон умолял ее опомниться и остановиться, пока она не натворила глупостей. Эйлора пыталась объяснить ей, что не стоит расстраиваться, а маленькая Гвин хныкала, что ей страшно. В конце концов они даже привели Киру, чтобы она уговорила ее, прочитала ей лекцию о том, что ее отчаяние причиняет боль Мейлору, ведь ему отчаянно нужна мать. Все, что она могла сделать, — это кричать на них, чтобы они оставили ее в покое. Но крики не помогали унять боль. Болело все: грудь, живот, руки, ноги и голова, даже кончики пальцев. Ей хотелось умереть. Ей хотелось, чтобы ее обняли. Она жаждала, чтобы мама обняла ее, погладила по волосам, сказала, что все будет хорошо. Она тосковала по тому, чтобы снова услышать смех бабушки, почувствовать утешительную руку дяди на своем плече. Боги, ей даже хотелось отца — его холодной строгости, его отстраненной холодности, той самой, из-за которой она чувствовала, что ее недостаточно. Что угодно, только не эта боль. Что угодно, только не эта бесконечная боль, выжирающая ее изнутри. В отчаянии она попыталась дать себе пощечину. Она царапала себе руки, пока на коже не появились красные следы, дергала себя за волосы так сильно, что кожа головы начинала зудеть. Физическая боль была кратковременной. Незначительной. Каждый раз душевная боль снова заглушала ее. Боль от того, что Эрри здесь нет; боль от того, что он сказал, будто она ему больше не нужна. Исчерпав все силы, она бросилась к кроватке Мейлора, и рыдания сотрясали ее тело. Ее взгляд сразу же зацепился за кусочек черной нити, торчащий из-под постельного белья. Одеяло; это чертово одеяло. Этот негодяй прислал его в подарок. В качестве взятки. Жалкая попытка притвориться, что ему небезразличен ребенок, которого он заставил ее выносить. Нет. Он лгал. Он делал это только для того, чтобы наказать ее, чтобы доказать какую-то глупость своей любимой жрице. Амара. Иностранная шлюха, которая затуманила ему разум. Именно она отравила его своим колдовством, сыграла на каждом жестоком порыве, который в нем таился. Неужели именно она сказала ему, что Эйрея больше не имеет значения? Несомненно. Эйрея была уверена, что эта девка никогда не осмелилась бы сказать ей это в лицо. Боль на мгновение притупилась, а ее сердце замерло под ребрами. Ладно. Отлично. Если он хотел поиграть в эту проклятую игру, она тоже будет играть. Лицом к лицу, черт возьми.

* * *

Она выжидала, пока наступит ночь и все эти надоедливые люди наконец оставят ее в покое. Затем она поспешно собрала вещи: несколько старых платьев, пару безделушек, с которыми ей было невыносимо расставаться. Она высыпала всю свою шкатулку с драгоценностями в сумку, рассчитывая, что сможет продать большую часть из них, чтобы оплатить переправу через Узкое море. Возможно, ей даже удастся нанять наемника в качестве сопровождающего. Да, это было важнее всего; ей понадобится наемный мечник, чтобы вонзить клинок в лицо этой ведьме. Она дождалась, пока сумерки полностью окутают мир снаружи, прежде чем приступить к делу. Отвлекающий маневр был нелегким. Ей потребовалось несколько промахов, прежде чем она, наконец, попала в окно прямо напротив своего балкона, разбив расписное стекло на тысячи сверкающих осколков. Затем она во весь голос закричала «Пожар!», дожидаясь, пока шаги за дверью не затихнут. Она разминулась с охранниками, стоявшими на страже, всего на несколько мгновений. Как только они ушли, она выскользнула из комнаты и нырнула в укромную прихожую как раз перед тем, как они вернулись на свои посты, ворча между собой о ложных тревогах и напрасных усилиях. Оттуда оставалось всего несколько шагов, чтобы найти вход в секретный туннель. Она провела пальцами по стене, пока не нащупала знакомую нажимную панель. С быстрым щелчком стена бесшумно раздвинулась, открыв узкий коридор. Эйрея без промедления бросилась вперед, втиснувшись в узкую щель, прежде чем потайная дверь закрылась. Она осторожно пробиралась в темноте; запах плесени был настолько сильным, что у нее слезились глаза. Сначала она добралась до библиотеки, пробираясь между рядами полок в поисках дальнейшего пути. Она вспомнила, как однажды, во время одной из их тайных встреч, Валарр рассказывал ей о маршруте, ведущем во двор. Нужно было спуститься вниз, а затем три раза повернуть налево, прежде чем она найдет нужную дверь. Оттуда, как она предполагала, она сможет пойти тем же путем, по которому когда-то Дейрон вел ее, когда они отправились на Шелковую улицу. Ей придется выждать время, спрятаться где-нибудь, пока не станет безопасно искать проход на корабль, но это не имело значения. Она просто хотела убраться отсюда; хотела поскорее добраться туда и сбросить Эйриона с ближайшего утеса. Его и его ведьму. Нащупывая рукой выступ, она нашла и потянула за скрытый рычаг, наблюдая, как со скрипом открылась потайная дверь. Она проскользнула внутрь и схватила один из факелов, прикрепленных к стене, позволяя свету прогнать душную тьму впереди. Первое препятствие она встретила сразу после спуска. Первый же поворот налево привел ее в тупик, — еще к одной потайной двери, которая, как она полагала, вела вглубь замка. Растерявшись, она попыталась вернуться по своим следам, ища скрытый проход, который, возможно, упустила из виду. Но это было бесполезно. Поворота налево не было. Только тьма, гладкий камень и паутины, мягко колыхавшиеся на сквозняке. Не зная, что делать, она повернула направо и сразу же с ужасом обнаружила, что оказалась в огромном подземелье. Вокруг царила тишина, тени плясали по краям поля зрения. Потолок поднимался высокими сводами, словно огромные горы, вершины которых она едва могла разглядеть. Ей казалось, что на нее смотрят глаза — большие, пустые глазницы, черные как смоль на фоне света ее факела. Эйрея сглотнула; она была в хранилище драконьих черепов — огромном подземелье, куда ее дед когда-то велел перенести все останки драконов. Она могла разглядеть их очертания — безмолвных стражей, покоящихся во тьме. Некоторые были не больше лошадиных черепов, а железо, которым была насыщена драконья кровь, окрасило их кости в металлически-черный цвет. Другие же были куда крупнее — высотой с лошадь и шириной с повозку. У одного ноздри были настолько огромны, что Эйрея была уверена: она могла бы заползти внутрь них и исчезнуть навсегда, а у другого челюсти были настолько широки, что могли бы укрыть все ее тело. Последнего она узнала сразу. Восседая на вершине огромного каменного пьедестала, его изогнутые рога тянулись так высоко, что едва не касались самого потолка. Балерион Черный Ужас — зверь, на котором летал Эйгон, когда подчинил себе Семь Королевств. Он был самым большим из всех — до смешного. Одни только его челюсти возвышались над ней, а каждый зуб был длинной с меч. Его глазницы были достаточно велики, чтобы в них поместился маленький ребенок, и она знала, что при жизни он мог бы без труда проглотить слона целиком. У нее свело живот, когда она вспомнила об игрушках, которые прислал Эйрион. Это было в прошлом. Драконы были мертвы, и его иллюзии о том, что он может их вернуть, вредили им обоим. Заглядывая за его череп, она искала в полумраке туннель. Должен был быть какой-то выход, который не требовал бы возвращения назад. Она просто пропустила поворот. Как только она разберется с этим, то сможет ускользнуть без проблем. Она должна была. Она прошлась вдоль каждой стены в поисках скрытого рычага, чего-нибудь, что могло бы открыть путь вперед. Шуршащий звук заставил ее вздрогнуть. Она резко обернулась, вглядываясь в темноту. Тени оставались неподвижными; драконы продолжали наблюдать за ней. Эйрея сглотнула и вернулась к своему занятию, стремясь двигаться дальше. Шуршание возобновилось. Крысы; это были всего лишь крысы. Она заглянула за очередной череп и сразу же почувствовала облегчение, когда разглядела очертания того, что походило на дверной проем. Она практически побежала к нему, цепляясь ногами за юбку. Звуки позади нее становились громче. Едва она подошла на несколько футов к дверному проему, как что-то с силой врезалось в нее сзади. Чьи-то руки обхватили ее, лишая возможности дышать. Эйрея закричала. Факел выскользнул из ее пальцев. Она подняла руки, пытаясь защититься, извиваясь и барахтаясь, беспорядочно хлопая по нападающему, пока не почувствовала, что хватка ослабла; но не настолько, чтобы освободить ее. В мгновение ока она оказалась прижатой к стене, а незваный гость оказался достаточно близко к ее лицу, чтобы она могла разглядеть его черты. — Какого черта ты делаешь? Эйрея тут же набросилась на него. — Не вмешивайся! Это тебя не касается! Валарр не поддался на уговоры. Он снова схватил ее, с дикой яростью впиваясь пальцами в ее плечи. — Не касается? Ты пытаешься улизнуть из замка! — И это мое дело! Почему тебя это волнует? Ты за мной следил? Она пристально посмотрела на него, прищурившись в темноте, чтобы разглядеть его одежду. Строгий шелковый костюм, черный пояс и тот же камзол, который он обычно надевал на заседания Совета. Скорее всего, он ее заметил. Эйрея мысленно выругала себя за то, что пошла через библиотеку; она знала, что он проводит там ночи. — Да, и тебе следует быть благодарной, что я наткнулся на тебя как раз в этот момент. — Его лицо помрачнело. — Что ты собиралась делать? Пробираться через Королевскую Гавань в одиночку? В глухую ночь? Ты что, с ума сошла? Она снова шлепнула его по руке, пытаясь высвободиться. — Я не собираюсь тебе ничего объяснять. Я взрослая женщина… — И принцесса королевской крови! — резко выпалил он и оттолкнул ее с такой силой, что она пошатнулась. — Ты не можешь просто так сбежать из-за прихоти. Ты можешь пострадать, даже погибнуть. — Мне плевать, — эхом разнесся ее голос по пещере. — Я ухожу, и ты меня не остановишь. Черты его лица изменились. — Куда? В Лис? Поедешь и устроить сцену мужу за то, что он трахается с кем-то другим? Ей тут же подступила желчь к горлу. Он удивленно приподнял брови. — Ты шокирована? Да, я слышал. Боги, помилуй, все слышали. Тем более что ты устроила из этого целое представление. — Он бесчестит меня! — она снова повысила голос, и ее дыхание стало тяжелым. — И ты удивлена этим? — презрительно фыркнул он. — Он мерзкий ублюдок, которого не заботит ничье благополучие, кроме своего собственного. Разумеется, он тебя обесчестит. Черт возьми, это еще самое меньшее, что он сделал. Стыд сдавил ей горло. — Другие пользуются тобой... а ты даже не осознаешь этого. На его губах заиграла злобная усмешка. — Нет? Ты пытаешься бежать за мужчиной, который, по твоим собственным словам, дважды пытался тебя убить. — Да, потому что он мой муж! — Бросившись на него, она толкнула его со всей силой, на которую была способна. — И кроме него у меня никого нет. Валарр презрительно фыркнул, и на его лбу пролегла морщина отвращения. — Даже не начинай об этом. — Это правда! — ее голос дрогнул. — Мой отец презирает меня. Эгг сбежал, чтобы избежать моего общества. У Дейрона теперь есть его маленькая русалочка, а мои сестры даже не могут смотреть в мою сторону. — А остальные из нас? — спросил он. — Полагаю, мы ничего не значим. — Кто? Ты? — Она вытянула шею. — Я думала, ты совершенно ясно дал понять, что помогаешь мне просто из чувства долга. Чтобы быть хорошим мужем для милой Киры. — Это не… — Да, именно так. — Гнев заставил ее щеки покраснеть. — Так что не упрекай меня за то, что я пытаюсь вернуть то, что принадлежит мне. Она снова бросилась вперед, отчаянно пытаясь сбежать, положить конец этому разговору. Валарр мгновенно преградил ей путь. Его руки обхватили ее сзади, словно смертельная ловушка. Кулаки Эйреи двигались сами по себе, ударяя по его предплечьям со всей силой, на которую она была способна. — Отпусти меня! Отпусти меня! — Прекрати. Прекрати немедленно! Его хватка усилилась, сдавливая ее внутренности так, что она едва могла дышать. Ей было все равно. — Это все твоя вина! Ты оставил меня! Это ты сказал, что тебе все равно! — Это неправда. Она снова ударила его по предплечьям, но ее силы постепенно иссякали. — Заткнись! Замолчи... — Ее голос оборвался, и тишину заполнила икота. — Я ждала тебя. Я ждала на Драконьем Камне. Ты не приехал… ты оставил меня с ним. Хватка ослабла. Эйрея обмякла в его объятиях, ее колени угрожали подкоситься. — Перестань, — выдохнул он позади нее. Его дыхание коснулось ее уха, обдав жаром. — Ты не можешь так поступить. Ты не можешь уйти. Ты нужна своему сыну. В ее глазах вспыхнула ярость. — Его сыну! — Она высвободилась достаточно, чтобы ударить его, и прислонилась спиной к стене, когда они снова оказались лицом к лицу. — Его сыну! Сыну, которого он вложил в меня. Сыну, который должен был быть твоим. Эти слова поразили его, словно физический удар. Валарр отшатнулся, его кожа в тусклом свете факелов казалась призрачно-белой. Эйрея задыхалась все сильнее. — Но он не твой. И я тоже. Она еще раз попыталась пройти мимо него, намереваясь вернуться в замок, если он не позволит ей уйти. Он преградил ей и этот путь. — И никогда не была. — Его голос дрогнул от внезапной ярости, когда он схватил ее за предплечья. — Я пытался убедить тебя сбежать вместе со мной. Оставить все это позади. Но ты этого не хотела. Эйрея воспротивилась. — Потому что ты уже принадлежал кому-то другому. А побег обрек бы нас обоих на проклятие. — А сейчас мы не прокляты? Посмотри, где мы оказались! Посмотри, что произошло. Я в ловушке там, где никогда не хотел быть, а ты отдаляешься, бежишь к единственному мужчине, с которым, по твоим словам, ты больше никогда не хочешь быть рядом! Она резко вздохнула. Она больше не могла этого выносить. Только не это. — Возвращайся к своей жене. Она попыталась оттолкнуть его, вырваться; он не хотел ее отпускать. Чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче он ее держал, выдерживая каждую пощечину, которую она ему наносила, не моргнув глазом. — Возвращайся к своей жене. Просто возвращайся… Теперь она задыхалась, ее силы были не более чем угасающим воспоминанием. Он притянул ее ближе, пока их дыхания не смешались, а тепло не стало общим. — Ты должна была стать моей женой, — прошептал он. — И я проведу остаток своей жизни, сожалея о том, что это не так. Эйрея глубоко вздохнула, волоски у нее на затылке встали дыбом. — Ты лжец. Ты сказал мне, что делаешь это из чувства долга. — Как и ты, — прошипел он, и в его словах горел огонь. — Ты сказала, что все еще любишь меня. И все же ты здесь, готовая снова бежать за ним. — Потому что тебя нет рядом, чтобы спасти меня от него, — выпалила она, почти касаясь его губами. Он притянул ее еще ближе, обхватив пальцами ее обнаженную шею. — Тогда пусть мы оба будем прокляты, — успел произнести он, прежде чем сократил расстояние между ними. Поцелуй был медленным, неуклюжим. Его губы прижались к ее с томной силой, в равной мере отчаянной и полной неприязни. Эйрея попыталась отстраниться, оттолкнув его. — Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, — практически скандировала она, а огонь и ярость прожигали ее тело, словно бушующий поток. Но вместо того чтобы отстраниться, ее конечности каким-то образом притянули его ближе. Она целовала сильнее, прикасалась яростнее, кусала и царапала его, пока не почувствовала, что вот-вот пустит кровь. Это заставило его заколебаться. Он отстранился лишь на мгновение — его разноцветные глаза, словно два драгоценных камня, сверкали в темноте. Эйрея чуть не сплюнула. — Nākostōba. Трус. Это слово зазвенело в тишине, пронизывая до костей. Его фиолетовый глаз потемнел, а лицо исказилось от ярости. Через мгновение он снова прижал ее к камню, кусая ее губы так сильно, что казалось, он вырвет ей плоть. — Это то, чего ты хотела? — его голос прозвучал невнятно, больше походив на яростное рычание, чем на человеческий голос. Она бы рассмеялась, если бы он не украл из ее легких весь воздух. — Да. Да, да, да. Его пальцы вплелись в ее волосы, потянув за них с такой силой, что она застонала. Она ответила тем же, запустив ногти ему под воротник и царапая шею. Она не осознавала, что решила раздеть его. Ее руки двигались сами по себе, перебирая шнурки, заставляя их зашипеть. Его губы откликнулись на приглашение, скользнули по ее шее, лизнули шрам. Влажность заставила ее остановиться, заставила вспомнить запах огня. Моя маленькая Эйрри. Только моя. Отвращение охватило ее, и она притянула Валарра ближе. Ладно. Отлично. Если она больше не имеет значения, то она вольна делать все, что ей заблагорассудится. Любить так, будто Эйриона не существует. В конце концов, он делал то же самое. Он и его чужеземные шлюхи. Она резким рывком разорвала рубашку Валарра, вздрогнув, когда коснулась обнаженной кожи. Он был крепким; с широкими плечами. Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под ее пальцами, как его тепло перетекает в нее. Это было прекрасно. Это утешало. Сталь, соль и безопасность — все, что у нее было бы, если бы Эйрион не был таким жалким ублюдком. Наклонившись, она поцеловала его. Лизнула кожу, впитывая соль. Это было совсем не то. Валарр не был таким теплым. И не был ей знакомым. Его кожа была темнее, чем у нее, а волосы — теплого дубово-каштанового оттенка, в отличие от бледно-серебристых волос Эйриона. Это было хорошо. Ей хотелось чего-то другого. Она отчаянно этого хотела. Ее собственные шнурки с шипением развязались, и этот звук заглушил неистовый грохот ее сердца. Его губы опустились ниже, чтобы коснуться ее груди, стянуть с нее сорочку. Это было больно. Возможно, теперь, когда Мейлору исполнилось семь месяцев, и у него начали прорезываться зубки, у нее стало меньше молока, но ее груди все еще были нежными. Ей было все равно. Она позволяла ему хватать, лизать, набрасываться, отчаянно желая, чтобы ее поцарапали, поглотили. Боль была приятной. Боль была настоящей. Она хотела большего. Она провела ногтями по его груди, отыскивая резинку на бриджах. Она не знала, что именно вызвало это шипение — то ли сам звук, то ли то, что она зацепила ногтями за ремень. Внезапно он отпрянул, отшатнувшись от нее, словно очнувшись. Тишина окутала пещеру, тени играли между ними. Она вгляделась в его силуэт. Растрепанные волосы, темные глаза. Его дублет был полностью расстегнут, и сквозь разрез проступали очертания его груди и живота; его упругой, идеально высеченной груди. Эйрея презрительно фыркнула. — Что? Боишься? Ничего. — Я думала, ты не трус? Пауза. — Или я ошибалась? Эйрион тебя переиграл? Он перестал тяжело дышать. На его лице появилось самое злобное выражение: ярость, отвращение, возмущение. В мгновение ока он снова набросился на нее, сжимая ее челюсть так крепко, что останутся синяки. — Твой муж — трус. А не я, — презрительно усмехнулся он, и его дыхание, словно порыв огня, обдало ее губы. — Это он не смог смириться с тем, что его не возжелали. Это ему пришлось прибегнуть к убийству, чтобы успокоить свою уязвленную гордость. Взволнованная, она наклонилась и провела языком прямо по его губам. — А ты? Что ты сделаешь, чтобы быть желанным? Его ногти вонзились в ее кожу так сильно, что пошла кровь. Ответом был еще один поцелуй — настолько сильный, что у нее чуть не сломались зубы. Она едва успела почувствовать, как пальцы вцепились в ее юбку, прежде чем в пещере раздался отвратительный звук рвущейся ткани. Пальцы нашли ее бедра, раздвигая их, требуя впустить его. Все произошло быстро. Резкий вздох, лоб прижался к ее собственному. Он развязал шнурки, большим пальцем заставляя ее приоткрыть рот. Она почти рефлекторно обхватила его указательный и средний пальцы, проведя языком по подушечкам, чтобы увлажнить их. Это все еще причиняло боль. Он без предупреждения усадил ее к себе на колени и вошел в нее с такой силой, что она вскрикнула. Вся эта слюна и влага мало ей помогли; ее внутренние стенки сжались, яростно сопротивляясь вторжению. Черт возьми. Он был большим. Он собирался покончить с ней. — Этого достаточно? — он снова вонзился в нее, его кожа горела, словно огонь. — Теперь я желанен? Эйрея всхлипнула, дрожь пробежала по ее спине. — Да, — ей все же удалось усмехнуться, и ее губы растянулись в улыбке. — Да, да, да. Ее признание подстегнуло его, и его бедра с силой ударялись о ее. Она снова закричала, впиваясь ногтями в его кожу. Да. Ей было нужно, чтобы это причинило боль. Ей было нужно, чтобы он избавил ее от Эйриона. Вырвал его силой, вытрахал его из нее, пока ничего не останется. Она крепче обхватила его, ее мышцы дрожали, напрягались, ныли. Она становилась все более влажной, ее влагалище поддавалось его толчкам каждый раз, когда он двигал бедрами под нужным углом. Этого было недостаточно. Она хотела большего. Экстаза, боли, смерти. Смерти. — Жестче, — потребовала она, вцепившись в него ногтями, оставляя красные следы на его плечах, на его крепких, идеально широких плечах. Он подчинился; прижав ее к стене, чтобы войти в нее так глубоко, что она была уверена, что он никогда ее не покинет. Она плакала; от удовольствия, боли, горя — она не могла понять. Она рухнула на него, изможденная и дрожащая, ее тело превратилось в жидкую массу. Он тоже не выдержал. Еще один толчок — и он замер, уткнувшись головой в изгиб ее шеи. Шли минуты. А может, и часы. Боль гудела где-то в глубине сознания, смешиваясь с чем-то еще более отвратительным. С чем-то, что она не осмеливалась назвать. — Это меня погубит, — прошептал он ей в кожу. Голос его звучал тихо и непривычно беззащитно. Эйрея закрыла глаза. — Я знаю. Прости. Напряжение спало. Она обвилась вокруг него, отчаянно желая ощутить тепло, близость. Она обрела утешение. Безопасность крепких рук, теплой кожи, той прекрасной жизни, которая могла бы быть у нее, если бы мир был другим. Но это было не так. И его объятия уже не были прежними.