Глава 3

Плеск волн, свист ветра, мерные удары весел и глухие удаляющиеся раскаты пушечных выстрелов — все эти звуки, заглушаемые стуком крови в ушах, слились в мерный гул. Несмотря на туго наложенную повязку, кровь не останавливалась — бинты краснели, жгут не спасал. Рейн казалось, что время в вельботе застыло, что сам вельбот, несмотря на усилия моряков, стоит на месте среди серой воды, серого неба, серого дыма, несущего запах пороха и гари. Во рту было солоно и щипало глаза. Умыться бы, но от морской соленой воды станет только хуже, а ей нужно видеть — ясно и четко видеть. Потому что его жизнь в ее руках. Его… Нет! Нельзя! Не должно быть никаких «его». Не должно быть адмирала, Ледяного, Кальдмеера… Должна быть только рана и человек, который должен выжить. - Что ты возишься?! — родич кесаря шипел над ухом как рассерженный лебедь, даром что на гербе у него красовались елки. — Из тебя такой же лекарь, как из Вернера — моряк?! - Прикажешь картечь прямо тут вынимать?! — огрызнулась Рейн, не оглядываясь на адъютанта. — Я не могу резать при такой качке. Нужна ровная поверхность, чистая вода и желательно нормальный свет. Не говорить же Фельсенбургу, что картечь ей лично вынимать не приходилось ни разу — она лишь держала инструменты, раскрывающие края раны, и следила за кровотечением. - Может, нам еще сдаться?! — Рейн все-таки обернулась и обнаружила, что, несмотря на раздраженный голос, адъютант смотрит на Ледяного с нарастающей тревогой. И судя по этому взгляду, озвученная идея не кажется ему такой уж плохой. - Нас повесят. Или утопят как котят, — отозвалась она мрачно. Кровь не унималась. И лицо — очень бледное, почти желтоватое, спокойное, как у спящего. Или покойника. Если не остановить кровь — он умрет. Рейн всего однажды видела способ, но повторять… - Разматывай повязку! — велела она. — Быстро! Бинты рвались на удивление легко. Она скрутила их краями внутрь, чтобы нити не прилипали к ране, замерла, на мгновение прикрыв глаза. Ткань должна быть чистой, как и руки, но кровотечение убьет его куда быстрее, чем возможная лихорадка. Она выдохнула, низко склонившись над плечом мужчины, торопливо нашарив в лекарской сумке пинцет с тонкими длинными концами, стала заталкивать в рану свернутый бинт. Чистой ткани не осталось, поэтому на повязку пошел бесцеремонно сдернутый с шеи кесарского родича платок. Когда берег стал виден невооруженным глазом, вокруг уже прилично стемнело. Ветер усиливался, небо из серого сделалось нехорошего, свинцового цвета. Буря. Будет буря, и без крыши над головой все ее усилия будут напрасны. Фельсенбург, не отнимавший подзорную трубу от глаза, по всей видимости, прекрасно это понимал. - Туда, правь туда! — велел он вымотанным долгой греблей морякам. Рейн, прищурившись, смотрела, как приближается поросший камышом берег, и вскоре поняла, что нечто темное, принятое ею за холм, на деле — низкое сооружение. Вельбот ткнулся в илистое дно, качнулся, покатился назад, следуя за сильной отливной волной, но моряки, выпрыгнув в воду, в десять рук ухватились за борт и потянули, с трудом вытаскивая лодку ближе к берегу. Рейн выпрыгнула одной из последних и едва не села в грязный мокрый песок — ноги свело от долгого отсутствия движения и холодной воды. Смогла удержаться в вертикальном положении, покрепче прижала к себе сумку с инструментами и поплелась за процессией. Сооружение оказалось небольшой хибарой, притаившейся в глубине берега. Крыша, покрытая камышом вперемешку с подсохшими кусками мха, явно говорила о том, что этот дом, стоящий на небольшом насыпном холме, неведомый хозяин прятал от взгляда — что с моря, что с берега. Фельсенбург, идущий впереди процессии, решительно обнажил шпагу и кивнул морякам. Те сперва толкнули дверь, потом было навалились, но один из них окриком остановил товарищей. Тонким лезвием ножа поковырял между дверью и косяком, что-то негромко щелкнуло, и дверь гостеприимно распахнулась. Наверно, Создатель, послав на их долю столько испытаний в этот день, решил наконец смилостивиться. За окном ревела буря, и больше всего Рейн боялась, что вода зальет их убежище или бешеным ветром сорвет крышу. Дом, по всей видимости, принадлежал контрабандистам. Хозяева, прознав о грядущем бое, покинули его. И, судя по брошенным в тайнике, под досками пола, ящикам с вином и яркими тканями, рассчитывали вернуться. Главное — убраться до их прихода: вряд ли контрабандисты будут рады незваным гостям, пусть среди них даже адмирал и родич кесаря. К счастью, кроме товара, в доме нашлись бочонок с пресной водой, солонина, кресало и свечи. Рейн поежилась, пряча руки подмышки. В хижине было холодно, ее мундир, свернутый, лежал под головой адмирала, жилет, еще влажноватая рубаха и мокрые от пота бинты не грели, а лишь добавляли озноба. Заснуть бы. Рейн понимала, что устала. Устала настолько, что не вполне осознает, спит или бодрствует, но пережитое напряжение не давало толком задремать. Картечь застряла глубоко. Раскрывая рану, вытаскивая из нее бинт, быстро вычищая кровавые сгустки и явно травмированные, начавшие темнеть ткани, Рейн лишь благодарила Создателя, что картечь не раздробила лопатку и что адмирал до сих пор без сознания. Иначе бы она просто не смогла. И Фельсенбург, бледный, напряженный, но решительный, не смог бы тоже — ни разводить крючками края раны, ни зажимать кровоточащие сосуды — и все это при неровном свете свечей. Теперь он спал, устроившись на лавке и откинувшись на стену, спали на полу вповалку изнуренные матросы, а Рейн не могла. Бледное, с заострившимися чертами лицо адмирала в свете свечей казалось восковым, и ей то и дело мерещилось, что он не дышит. Она зачем-то не убирала ладони с его руки. Наверно, чтобы быть уверенной — она еще теплая. И когда его ресницы чуть дрогнули — она не поверила. Дым от свечей, сон… - Руппи? — голос был слабым, взгляд прищуренных глаз бессмысленно шарил вокруг. - Тише, — Рейн осторожно убрала руку, поднялась, чтобы лежащий на столе адмирал мог видеть ее лицо, не поворачивая головы. В ушах зашумело с новой силой, все вокруг поплыло, но Рейн сумела сохранить равновесие. — Руппи здесь, он спит. Хотите пить? Не говорите много — кровопотеря сильная. Вас ранило и контузило, мы доставили вас на берег, «Ноордкроне» продолжила бой. Сейчас мы в хижине контрабандистов — не скажу точно, на чьей стороне границы. - Хочу, — негромко согласился адмирал. И прежде чем Рейн успела возразить, попытался привстать, опираясь на здоровую руку. Ей ничего не оставалось, кроме как торопливо подхватить глиняную кружку с водой с края стола и встать позади него, служа опорой. - Ты? — адмирал опустился обратно на импровизированную подушку и чуть повернул голову, явно пытаясь разглядеть ее лицо. - Рейн, — она хотела назваться Эберт, но вовремя сообразила, что адмирал не помнит ее вовсе, и уточнила: — Кузен и адъютант Бермессера. - Ты не остался. В бою. Как и кузен, — после долгой паузы адмирал говорил тихо, делая большие перерывы между словами. Рейн не сразу поняла, что он имеет в виду. Про дезертирство брата ей в совсем не куртуазных выражениях рассказал Фельсенбург. Теперь Кальдмеер обвиняет в дезертирстве ее? Ее. Которая спасла. Оправдываться?! Хотя откуда он может знать? Рейн отстранилась и, развернувшись на каблуках, тряхнув Фельсенбурга за плечо, едва ли не бегом выскочила за дверь, едва не споткнувшись о тряпки, которыми была заткнута щель между дверью и полом. Бури не было. Снег крупными белыми хлопьями ложился на землю, шел часто, скрывая от глаз море. Не было ни ветра, ни звука — плотная тишина. Рейн закрыла лицо руками и поняла, что не может сдержать слез. С тех пор как умер Арман, она не плакала ни разу. Она была уверена, что разучилась, победила в себе эту слабость. Но слова адмирала легко пробили плотину, отделяющую ее сознание от пережитого днем. Страх, обида, злость, ощущение собственной беспомощности — все это разом схватило за горло, не давая вздохнуть — получалось лишь всхлипывать. Она не услышала шагов, только окрик: - Стоять! Серые фрошерские мундиры. Четыре дула, направленных в грудь, три факела, четыре обнаженных клинка. Одиннадцать врагов, а за ее спиной, за дверью, шесть измотанных матросов, кесарский родич и беспомощный адмирал. - Не стреляйте, господа, — тихо и хрипло проговорила Рейн, держа руки поднятыми. — Перед вами брат вице-адмирала Бермессера, за дверью — родич кесаря и адмирал цур зее, и кроме них шесть матросов. От нас живых выгоды больше, чем от трупов. Фрошеры переглянулись. Один из них, видимо старший по званию, коротко велел: - Открой дверь. Скажи, чтобы сдавались. Без фокусов, или тебе первому конец. Рейн медленно кивнула и так же медленно развернулась к солдатам спиной. Предупредить? Ее совершенно точно убьют, даже если она успеет заскочить в хижину — пули пробьют хлипкие доски. Забаррикадироваться они не успеют, открытый бой не выиграют. Разве что спрячутся в подвал, но Рейн сдуру выдала всех с потрохами. Она потянула дверь на себя, шагнула в душную, пахнущую кисло и солоно полутьму, разгоняемую лишь слабыми огоньками свечей, и громко, внятно проговорила: - Здесь фрошеры. Мы сдаемся! Фельсенбург резко выпрямился и в первое мгновение схватился за шпагу, потом быстро глянул на лежащего на столе адмирала и отпустил эфес. Моряки закопошились, к счастью, не пытаясь вскочить или схватиться за оружие. Они шли долго — сначала по каше из земли и снега по уже протоптанной тропке, потом по мощенной камнями улице, потом ждали у дверей особняка. За это время совсем рассвело, хотя тучи с неба не ушли, но хотя бы прекратился снег. Рейн чувствовала, что ее колотит — от холода и от страха. Свой мундир она так и не вернула, просить у конвоиров хотя бы плащ было унизительно. Вернулся офицер, коротко бросил: - Важных гусей сюда. Остальных — в тюрьму. И Рейн малодушно шагнула к двери. Комната была довольно просторной, хотя и не очень светлой. Впрочем, это было Рейн на руку. За полуприкрытыми тяжелыми шторами был день, но свет зимнего солнца почти не пробивался внутрь. Адмирал лежал на кровати, кесарский родич восседал в кресле поблизости, Рейн устроила свой стул с противоположной стороны от постели. Хотелось спать, есть и мыться — все это навалилось сразу, и одно желание очень удачно отвлекало от другого. Пустой желудок не давал задремать, зуд под бинтами и от влажной еще рубахи заставлял забыть и про голод, и про усталость. - Предатель, — буркнул Фельсенбург. Рейн, прищурившись, глянула на него. Губы поджаты, лицо серьезное и сосредоточенное. Злится он, конечно, скорее на Вернера, но его дезертирство тенью падает на нее. - Ты сидишь в тепле и комфорте. Адмирал лежит в удобной постели. У нас есть шанс получить еду, воду, чистые бинты и, возможно, даже ванну, и ты говоришь о предательстве? — Рейн вопросительно вскинула брови, глядя прямо в глаза Руперта. — Ты можешь заслуженно обвинять в этом моего брата, но я до конца был верен долгу — лекаря и офицера. И остаюсь верен. - И поэтому сдал нас фрошерам, — Фельсенбург выразительно покивал. - Я не видел, как они подошли. И даже если бы сказал, что один, они бы все равно пошли проверять в лачугу. От всего отряда мы бы просто не отбились! - Тогда почему нельзя было сдаться сразу? В море? Зачем весь этот… анатомический театр? — раздраженно и с ноткой язвительности уточнил Руперт. - Потому что там шел бой, — она устало вздохнула. — Нас могли взять на борт, а могли бы и потопить. Или торжественно вздернуть на рее. Хотя от повешения мы не застрахованы и сейчас. Остается только надеяться, что фрошеры достаточно честные или достаточно жадные и не будут разбрасываться такими пленниками. Руперт на мгновение отвел глаза. Рейн понимала — злость говорит в нем громче здравого смысла. Как и в адмирале. Но если перед кесарским родичем она не чувствовала робости и могла «отбиваться», то перед Ледяным слова отповеди застрянут в горле. Остается лишь надеяться, что Фельсенбург расскажет адмиралу правду. Расскажет, кто остановил кровь и достал картечь. Человек вошел в комнату стремительно — не стуча и не притормаживая на пороге. Белая рубашка, простые штаны, вычищенные сапоги. Черные длинные волосы, зеленые смеющиеся глаза — Рейн видела Бешеного всего однажды с расстояния пушечного залпа, но сразу догадалась, что перед ней именно Вальдес. - Так Нерс не приврал! У меня в гостях такие персоны, что в пору все свечи в доме зажигать! — он говорил громко и даже радостно, будто не врагов перед собой видел, а закадычных друзей. И Рейн решила, что второго шанса может и не быть. Она торопливо поднялась, справившись с головокружением, шагнула к хозяину дома. Они были одного роста, и Рейн могла говорить, глядя прямо в глаза: - Могу я просить у вас пару минут приватного разговора? — и взглядом указала на дверь. Бешеный удивленно вскинул брови, Фельсенбург презрительно и тихо фыркнул. - Для брата моего обожаемого Бе-Ме — все что угодно, — насмешливо сообщил Вальдес и первым шагнул из комнаты. - Сестры, — тихо поправила Рейн, убедившись, что дверь закрыта достаточно плотно. В коридоре было чуть светлее, чем в комнате — света из окна в его конце и горящих свечей в кованых подсвечниках на стенах хватало, чтобы Рейн могла ясно различать лицо фрошера. И теперь он выглядел куда старше и измотанней. - Простите? Я не ослышался? — Бешеный даже не пытался скрыть удивление. Рейн вздохнула, торопливо расстегнула верх жилета, развязала ворот рубахи, демонстрируя край бинтов. - Продолжать не нужно? - Только если вы пожелаете, и уж точно не здесь, — Вальдес прищурился, будто глядел на нее сквозь дым. — Однако этот день полон сюрпризов. Надеюсь, хоть адмирал и родич кесаря настоящие? - Я понимаю, что как лейтенант дриксенского флота и пленный не вправе о чем-то просить. Но как женщина все же попробую это сделать. Мне нужно немного — отдельная комната, возможность помыться и разрешение ухаживать за господином адмиралом до тех пор, пока он не перестанет в этом нуждаться. Я не уверена в своих лекарских талантах, поэтому так же прошу, чтобы его осмотрел ваш доктор. Рану в плече я зашила, но меня беспокоит опасность заражения. А еще сильнее беспокоит его голова — он получил удар падающим реем и был без сознания почти до самого утра. Бешеный медленно кивнул и добавил без насмешки: - Это все исполнимо, но я уточню один момент — желаете ли вы сохранять свою маленькую тайну? - В моем нынешнем положении куда выгоднее быть в первую очередь женщиной. И уже во вторую — лейтенантом флота Дриксен.