Глава 4

В окно сквозь неплотно задернутые шторы светило солнце. Первые несколько секунд Рейн не понимала, где она. Потом вспомнила, и ей захотелось заснуть снова, но потом она вспомнила, что ей снилось, и поспешила сесть на постели. Сон был долгим, тяжелым. Обрывочным — какая-то дрянь: кровь, пороховой дым и нечто, зародившееся в этой каше, зеленое и мутное, как плесень, покрывающее серую воду предштормового моря, ползущее по ней. Рейн просыпалась, бормотала старое, заученное со слов матери: «куда ночь, туда и сон», поворачивалась на другой бок, но сон повторялся. Ей казалось, что она узнавала лица виденных на «Ноордкроне» моряков — и кругленького доброго лекаря, и могучего капеллана, и молодого незнакомого лейтенанта, и черного от пороховой гари шаутбеханта. Их было много, они стояли на шканцах в два ряда. В парадных черных мундирах и белых перчатках под бьющим по ветру королевским лебедем и смотрели на нее. Ждали. Рейн просыпалась снова, смотрела в темный потолок, по которому ползли едва уловимые тени, и боялась закрывать глаза. И когда вместо этих теней на потолке появились солнечные лучи, испытала почти облегчение. Выходило, что она проспала почти сутки. В комнате, где разместили адмирала, все было по-прежнему, разве что не хватало Фельсенбурга. Рейн этому мысленно порадовалась — родич кесаря не судил полумерами, и сейчас она в его внутренней системе ценностей была однозначным предателем. А если Бешеный выдал ее тайну, и вовсе свалилась куда-то под киль. Мало того, что родня ненавидимого Фельсенбургом Вернера, еще и женщина, еще и не молодая и некрасивая, еще и приставленная к адмиралу и вцепившаяся в него как клещ. От таких фантазий Рейн стало смешно и противно одновременно. Ей было по большему счету плевать, что о ней думает кесарский родич, но от его слов зависело отношение Ледяного. Потому что адмирал, очевидно, ему доверял. Иначе бы не приблизил настолько. Хотя какая, к Леворукому, разница, кто и что о ней сейчас думает? Они в плену, и хотя фрошерский адмирал был очаровательно гостеприимен, их фактического положения это не меняет. Хуже того, неизвестно, пришлет ли братец за нее выкуп. Рейн до последнего момента старалась не думать о предательстве Вернера, но выходило так, что предал он не только собственного адмирала, дезертировав, но и ее, родную сестру. Он первым заметил корабли Альмейды, но предпочел не вступать в бой, а поднять паруса, спасая себя и своего приятеля Хохвенде. А сестру оставил на «Ноордкроне», зная, что Ледяной не отдаст неповоротливые плохо вооруженные десантные корабли на растерзание врагу и примет бой. У него, скотины, даже в мыслях не было прислать за ней вельбот. Впрочем, Рейн понимала это отчетливо: даже если бы прислал — она бы осталась. И он это знал. Но он бросил ее. Интересно, что он соврет матушке, вернувшись? Или предпочтет сразу рвануть в Эйнрехт, не показываясь в родовом замке? Если так, то она с большой вероятностью рискует остаться здесь навсегда — бросил в бою, бросит и в плену, удавится, но за трижды порченную сестрицу золото не отдаст. Адмирал тихо завозился на постели. Рейн отвела взгляд от окна, за которым искрился в солнечных лучах свежий снег, и обнаружила, что Ледяной сел, откинувшись на высокую разукрашенную резьбой спинку кровати, но дотянуться до кружки, стоящей на столике в изголовье, сил не находит. - Вам следовало просто позвать, — негромко, с едва уловимым укором заметила она, спешно оказавшись рядом. - Как ваше имя? — он вернул кружку в руки Рейн, но остался полусидеть. Не дожидаясь просьбы и прекрасно зная, что ее не последует, она пристроила под его спину подушку. - Рейн Бермессер, — она и не ждала, что он вспомнит, хотя это было немного обидно. Раскрывшись перед Бешеным, Рейн не сочла нужным продолжать свой маскарад. Без бинтов дышалось легче, а природа была не столь щедра, чтобы под просторной рубахой и жилетом с одного взгляда можно было обнаружить грудь. Она мысленно благодарила фрошера за то, что тот догадался велеть слугам вычистить ее одежду, а не искать женское платье. Рейн готова была спорить — подходящим сочетанием высокого роста и скромных объемов не обладала ни одна бергерка в Хексберг. - Ваше настоящее имя. Я нездоров, но зрение меня не подводит, — Ледяной определенно чувствовал себя лучше — в голосе появилась твердость, взгляд был полностью осмысленным, хотя выглядел он при этом так себе. Видимо, сказывались и рана, и кровопотеря, и удар по голове — щеки впали, под глазами обозначились резкие тени, морщины стали заметнее, проступила неаккуратная светлая щетина. Если перед боем он будто бы сбросил пять лет, то сейчас добавил все десять. - Реинхилд Бермессер, — честно сообщила Рейн, опускаясь на стул у кровати адмирала. Как ни странно, но сейчас она чувствовала куда меньше робости, чем на «Ноордкроне». — Я имела наглость просить у Вальдеса разрешения ухаживать за вами, пока это необходимо, но если вас тяготит общество Бермессер, я буду заходить каждые два часа — проверять ваше состояние, подавать воду, помогать с едой и менять повязки. - Нет, — адмирал собирался покачать головой, но лишь едва заметно поморщился. Рейн хотелось велеть ему немедленно лечь, но она почему-то знала — сейчас он не согласится. — Я не хочу обременять вас. Вы женщина, вы из благородного рода. Я обязан вам. - Да, но кроме того я лейтенант флота Дриксен, и господин шаутбенахт велел мне заботиться о вашем здоровье, — Рейн усмехнулась. — Если вас беспокоят приличия — я перестала им следовать пятнадцать лет назад. Не собираюсь и теперь. Если вы желаете, я уйду. Но не потому, что мне неприлично подавать мужчине воду или менять ему повязки. - Повязки мне меняли недавно, — отозвался адмирал сухо, не двигаясь, видимо все же удар реем напоминал о себе. - И все же я проверю, — Рейн чуть улыбнулась — без нахальства или, тем более, кокетства, скорее снисходительно. Мол, понимаю вашу браваду, но все равно посмотрю. Она аккуратно откинула покрывало на грудь. Благо, на мужчине не было рубахи и ей не пришлось распутывать ворот, чтобы убедиться в том, что бинт сухой, чистый и наложен аккуратно и в меру плотно. За все время осмотра Ледяной не изменил своему прозвищу ни лицом, ни движением. Рейн тоже. Занимаясь его раной, она ни на мгновение не думала, кто перед ней — чье тело и чья жизнь в ее руках. Это бы отвлекло, помешало, но сейчас его жизнь была вне опасности, и она позволила себе дольше, чем нужно, задержать ладонь на горячей коже рядом с тканью бинта, рядом с ключицей, и только потом вернула покрывало на место. Адмирал лишь поморщился снова, глубоко вздохнул, будто его мутило. - У вас кружится и болит голова, — констатировала Рейн сухо. — Если вам так хочется страдать — продолжайте сидеть. Но я не обижусь, если вы продолжите разговор лежа. К ее удивлению и, похоже, их общему облегчению, Ледяной перестал изображать ненужную стойкость. Рейн поправила подушку и, пользуясь тем, что ее пока не гонят, подвинула стул ближе. - Местный лекарь сказал, что рана обработана и зашита весьма неплохо, — после затянувшейся паузы проговорил он. — Руппи не знает медицины. Смерть Леманна я видел и точно знаю, что на «Ноордкроне» никто бы не взялся накладывать швы. - И вытаскивать картечь при свете свечей. Не говоря уже о бинтах, забитых в рану, чтобы остановить кровь, — Рейн понимала, что это бахвальство, но промолчать не захотела. — Понимаю, учитывая условия, я могла бы вас угробить, но еще быстрее вы бы умерли от кровотечения. А я обещала, что не дам вам умереть. - Реинхилд, — адмирал не отводил взгляда, не смотрел мимо, и Рейн поняла, что ей трудно не опустить глаза. — Мне следует просить у вас прощения. Я незаслуженно обидел вас, обвинив в трусости. Я оскорбил не только своего спасителя, но и женщину. - О, пожалуйста, — Рейн демонстративно подняла руки. — Не стоило просить прощения у Реинхилд, но лейтенант Эберт извинения принимает. Я понимаю вашу злость на моего брата. Оправдывать его не стану. И хватит об этом. Хотите спать? Или я могу рассказать вам, что происходит за окном. Или почитать, если у Бешеного есть книги. - Я бы хотел побыть один, — адмирал говорил почти без эмоций, но в голосе едва заметно проступил февральский лед. Рейн чуть склонила голову и направилась к выходу. Обида? Нет, лишь ее тень. Рейн знала, что братец ненавидит адмирала — за его смелость, за его талант, за его принципиальность и неблагородное происхождение. Ненавидит и втайне завидует. Ледяной, похоже, Вернера просто презирал. И пусть гордость не помешала ему извиниться, доверять ей он не начал. Рейн по-прежнему была сестрой Бермессера, возможным соглядатаем, да и просто чужим незнакомым человеком. А теперь еще и странным и непонятным для него человеком. Женщиной, сестрой графа и любимца принца Фридриха, которую какие-то кошки затащили на флот. Глупо было обижаться на то, что Ледяной не желает видеть ее возле себя. И все же Рейн обижалась. Родича кесаря ей сейчас хотелось бы видеть меньше всего, но именно он, а не кто-то из слуг Бешеного или других жителей этого дома, возник из-за поворота коридора, когда она аккуратно прикрыла за собой дверь в комнату адмирала. Затевать разговор не хотелось, поэтому Рейн устремила взгляд в пространство перед собой и собиралась лишь коротко кивнуть, но Фельсенбургу, похоже, не хватало знакомых лиц и родной речи, потому что проговорил он негромко и на дриксен: - Кальдмеер не любит придворных шаркунов и тем более подлиз. Не думай, что сможешь втереться к нему в доверие и выгородить Бермессера. Он предатель, и его место на рее. - Долго думал? — Рейн развернулась к Руперту лицом и чуть склонила голову набок. То ли Бешеный выдал ее маленькую тайну только Ледяному, а адмирал — своему адъютанту, то ли разглядывать ее ему и в голову не пришло, то ли для Руперта это было незначительным нюансом. — То есть все мои действия в бою и после него роли не играют? Я все равно враг? Умерьте свою ревность, граф Фельсенбург. Я не претендую на должность любимчика при Ледяном. - Только дурак бы не понял, что Вернер оставил тебя на «Ноордкроне» в качестве соглядатая, — Руппи вздернул подбородок. — И я не знаю, что ты делал во время боя — наверняка прятался. А после… Ты понимал, что я тебя, в случае чего, могу и за борт выкинуть. - Удивительно, как я адмирала во сне подушкой не прикрыл? Досадное упущение, — Рейн сардонически усмехнулась и коротко, без замаха, ткнула родича кесаря кулаком под дых. Она знала, что это не столько больно, сколько унизительно. И чувствовала — он нарочно говорит ей мерзость за мерзостью, нарываясь. Родич кесаря распрямился. Воздух ртом он уже не хватал, но глаза были прищурены, а ноздри раздувались, как у норовистого молодого жеребца. - Буду считать себя оскорбленной стороной, — быстро проговорила Рейн, пока Фельсенбург, чего доброго, ее не опередил. — Поэтому пистолеты, с десяти шагов, завтра на закате на вершине горы. Стреляемся одновременно, в случае промаха повторного выстрела не будет. Озаботьтесь поиском оружия и секундантов, чтобы ваш любимый адмирал, чего доброго, не обвинил меня в попытке устранить свидетелей. - Я обязательно вышлю письмо с соболезнованиями вашему очаровательному родственнику, — тоном, которому бы, наверно, позавидовал матерый придворный, отозвался Руппи. Рейн просидела в кресле минут двадцать и поняла, что умирает от безделья. За окном был припорошенный снегом сад и ограждающая его от моря каменная стена. Снежинки падали медленно и были куда мельче, чем в снегопад после шторма. Просто чудо, что она, оставшись без мундира, сумела не простыть. Но надо бы одолжить у хозяина дома плащ — не хватало еще, чтобы от холода начали дрожать руки. Руперт, хоть и не подал виду, наверно, удивился ее выбору оружия. Конечно, если бы она хотела настоящей дуэли, выбрала бы шпаги, благо фехтовала неплохо. Но Руппи, как наследник Фельсенбургов, наверняка обучался у лучших фехтовальщиков. Такая дуэль закончилась бы либо серьезными ранами, либо смертью. Рейн понимала, что вариант «до первой крови» адъютанта не устроит. На этом фоне пистолеты, с их невысокой точностью, были неплохим вариантом. Рейн прикрыла глаза. Спать не хотелось, книг в ее комнате не наблюдалось, адмирал выставил непрошеную сиделку за дверь, из развлечений было только окно. Вальдес не уточнял, насколько она свободна в перемещениях, и женщина решила рискнуть. В конце концов, не вздернут же ее за это. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Рейн, стараясь ступать тише, осторожно сунула туда нос и обнаружила сразу два объекта своих поисков. За дверью обнаружилась довольно просторная комната, по периметру обставленная высокими, до потолка, шкафами, полными книг и свитков. В центре комнаты стоял небольшой стол, за которым восседал черноволосый молодой человек в простой моряцкой куртке, покрытой соляными разводами. Он держал в руках книгу, но, судя по всего лишь трем свечам и бокалу с темной жидкостью, скорее пил, чем читал. - Простите, что тревожу вас! — Рейн старалась говорить как можно более дружелюбно. — Мое имя Рейн — я лейтенант дриксенского флота, пленник вице-адмирала Вальдеса, и мне нужна ваша помощь. - Луиджи Джильди, — молодой человек встрепенулся, будто его застали за чем-то неприличным, и отставил бокал. — Капитан «Влюбленной акулы», Фельп. Не уверен, что вправе решать за Ротгера, но чем могу вам помочь? - Мне нужен секундант, — Рейн без приглашения вошла в библиотеку и опустилась в пустующее кресло напротив. — Конечно, если Вальдес не будет против этой затеи. Я стреляюсь завтра на закате с лейтенантом Фельсенбургом, и у меня, к сожалению, здесь нет знакомых, к кому я мог бы обратиться с такой просьбой. - Вы выбрали отличное время для дуэли! — похоже, капитану из Фельпа был не чужд сарказм. Он вдруг поднялся, и Рейн решила, что капитан собрался уходить, но вместо этого он полез в нижнюю часть шкафа и извлек на свет еще один бокал. Поставил на стол и наполнил все той же темной жидкостью. Рейн решила не скромничать и неторопливо отпила. Вино было ощутимо терпким. Тепло скатилось через горло в желудок. В голове стало легко, хотя тревоги никуда не ушли — лишь отступили. - Могу я спросить о причинах? — уточнил капитан из Фельпа, опустившись на свое место, и быстро провел рукой по черным вьющимся волосам, приглаживая их. Жест был явно машинальным и выражал задумчивость. - Ну, — Рейн развела руками. — Лейтенант бесится, что я кузен вице-адмирала Бермессера, дезертира, лезу к Ледяному с заботой. Меня раздражает, что меня оскорбляют на пустом месте и воспринимают через брата. Думаю, повод нормальный. - Нормальный, — Джильди кивнул, явно думая о чем-то еще. — Но я был уверен, что плен сближает. - Не знаю, — Рейн пожала плечами и отпила еще вина. — Я никогда раньше не был в плену. Возможно, если бы мы сидели в каменном мешке и господин адмирал умирал бы от ран у нас на руках, мы бы плакали и братались. А возможно, это просто заблуждение, как сближающая сила абордажа или пьянки. Она снова приложилась к бокалу, на этот раз почти опустошив его. — Вы, кстати, не против последнего? Не то чтобы мне хотелось с вами подружиться, но адмирал меня прогнал, с Фельсенбургом мы не ладим, в окно пялиться скучно, а спать страшно. - Почему? — Джильди удивленно вскинул брови. — Я думал, сны в доме Ротгера особенные. — Он приложился к своему бокалу, обрывая фразу, и, поставив его на стол, уже не продолжил. - Да уж, — Рейн криво усмехнулась, бравируя. Если после пробуждения казалось, будто ей не хватает воздуха, то сейчас по коже продрал холод, а по душе — страх. — Покойники, приходящие за тобой, воистину особенные! - Покойники?! — капитан так резко подался вперед, что часть вина плеснула из бокала, оставив на раскрытой книге кровавое пятно. — За вами тоже?! То есть, — он осекся, быстро провел рукой по лицу и проговорил увереннее: — Не сочтите это бредом, но мне кажется, что это важно. За вами приходил близкий? Тот, кого вы любили? - Я не любил команду «Ноордкроне» — я ее не знал, — честно призналась Рейн, интуитивно понимая, что капитану из Фельпа можно говорить правду и не бояться, что он сочтет это безумием. Набираясь храбрости, вспоминая, она плеснула себе еще вина из графина, отпила и только тогда продолжила: — Но они думают, что я им должен. Что я их предал. - Это… — капитан отвел взгляд. Он не потерял к разговору интерес, скорее решил, что говорить лишнего не стоит. — Другое. Единственное, что я знаю точно, — вы не должны идти с ними, если хотите жить. - Не пойду, — заверила его Рейн, откинулась на спинку кресла и уточнила: — Но если вы не против продолжить пить в моей компании, давайте поговорим о более приятных вещах, чем покойники. Зима вступила в свои права, хотя ощутимого мороза пока не было. Словно по заказу, закатное небо было чистым от облаков, хотя весь день шел снег. Блеклое оранжевое солнце быстро катилось к границе между небом и морем, окрашивая облака во все тона от желтого до сиреневого, и Рейн в который раз пожалела, что не умеет писать картины. Она пришла раньше оговоренного времени минут на десять. Не то чтобы торопилась умирать, но сидеть в душной комнате было невыносимо, а в комнате адмирала прочно обосновались Фельсенбург и Вальдес. Рейн заглядывала туда трижды — два раза застала там адъютанта, один раз вражеского адмирала, и ни разу она не решилась остаться и обозначить свое присутствие. Успокаивала себя тем, что раз Ледяной не против визитеров, ему не так уж плохо и в лекаре, точнее в сиделке, он не нуждается. Рейн глубоко вздохнула и поплотнее запахнула плащ. Хорошо, что капитан Джильди щедр не только на вино, но и на одежду. На хруст снега за спиной она не отреагировала — продолжила смотреть на горизонт, и только когда на периферии зрения появились три фигуры, обернулась. Фельсенбург — сжатые губы, блестящие глаза, приятный румянец на щеках — романтический герой да и только. Идет убивать злодея и подлеца. Джильди — черные, как спелые черешни, глаза, встрепанные ветром жесткие черные волосы, сосредоточенное, очень бледное и от этого желтоватое лицо, будто он решался на что-то. Или боролся с похмельем. Вальдес — легкая полуулыбка, морщинки в уголках глаз, безмятежный взгляд. Вражеский адмирал выглядел так, будто выбрался на прогулку, а не секундантом на дуэль. Впрочем, возможно, ему плевать на жизни обоих пленников, от этого и беспокойства нет. Только увидев их троих, Рейн испугалась. Она не боялась, убегая с Арманом, не боялась во время абордажа, не боялась на «Ноордкроне». Оказывается, не боялась. Там, тогда смерть не стояла перед ней. Там не было человека, который собирался убивать именно ее, Реинхилд, Рейн Эберт, Бермессер. А Руперт собирался. Всерьез. Он смотрел на нее, а видел Вернера, как видели его фок Шнееталь, молодой лейтенант и друг Фельсенбурга, боцман, и даже лекарь Леманн, и даже отец Алексендер, и вся команда «Ноордкроне», которые приходили к ней, стоило лишь закрыть глаза. - Господа, несмотря на все ваши разногласия, прошу вас — примиритесь, — Джильди говорил твердо, глядя то на нее, то на Руперта. - Невозможно! — отрезал Фельсенбург. - Нет, — Рейн пожала плечами и скривила губы, зная, что так становится похожей на братца. Руперта отчетливо передернуло. - Господа, — капитан из Фельпа отрывисто вздохнул, будто собирался нырять, и явно хотел сказать что-то еще, но стоящий рядом Вальдес чуть повернул голову и едва заметно качнул ею, и капитан осекся. В ящике из темного дерева на бардовом бархате лежало два совершенно одинаковых пистолета. Судя по состоянию ткани и самого оружия, стрелялись в доме Вальдеса не часто. Если стрелялись вообще. Рейн, секунду помедлив, выбрала тот, что лежал слева, Руппи достался правый. Раз, два, три, четыре… Рейн шла от черты на снегу, прочерченной каблуком сапога Вальдеса и обозначавшей барьер, одной рукой держа края плаща на уровне груди, и понимала, что дрожит. И что не хочет, не хочет, кошки все раздери, умирать. Что готова крикнуть: «Согласен!», хотя Джильди уже не просит дуэлянтов примириться. Десять. Она обернулась, сжимая разом потяжелевший пистолет. Хлопок. Поднять пистолет для стрельбы. Хлопок. Прищуриться. Ветер не сильный, но лучше целить выше, чем в сторону. Хлопок. Время будто замерло. Выстрела не было слишком долго, и Рейн почти решила, что капитан из Фельпа не досыпал пороха. Или плохо забил заряд. Порыв ветра толкнул в грудь внезапно и так сильно, что она отступила на полшага назад, одновременно с этим наконец хлопнуло и перед глазами взвилось кисловатое жаркое облако. Новый удар в грудь. Почти сразу и такой сильный, что лишил возможности дышать и одновременно равновесия. «Попал», — отрешенно подумала Рейн, широко распахнутыми слезящимися глазами глядя на темно-фиолетовые облака.