Глава 6

За окном шел снег. Не сыпал мелко и часто, как ночью, а валил крупными хлопьями. С ее постели был виден толстый слой на подоконнике. Из-за снега на улице было сумрачно, и Рейн плохо понимала, какое сейчас время суток. Ясно лишь, что не вечер и не раннее утро. Она прислушалась к своим ощущениям. Не выспалась, во рту будто кошки гадили, и настроение хуже не придумаешь. Спасибо хоть сегодня покойники не являлись. То ли они и впрямь приходили лишь в ночные сны, то ли Рейн зря боялась, и они были лишь порождением ее собственного сознания. Все-таки вчера она переоценила свои возможности и недооценила местное вино — легко пьющееся, дающее приятное веселое опьянение и сожаление с утра. Хотя чего уж грешить на вино, если виной всему ее язык. Не стоило приходить к Ледяному. Не стоило говорить с ним о брате. Не стоило рассказывать о своем прошлом. Да, все твердили, что адмирал не любит придворные расшаркивания и предпочитает откровенность и честность. Честность, но не наглость. Ночной визит в винных парах был наглостью, и Ледяной, пусть и крайне вежливо, указывал на это. Показное равнодушие к собственному брату было неблагодарностью. В конце концов, с ней он, войдя в сознательный возраст, был внимателен и добр. Какой еще брат согласится взять ряженую девицу к себе на корабль? Какой еще брат будет говорить с ненавистным адмиралом — просить его за нее? Какой еще брат бросит родную кровь на верную смерть посреди сражения… Но Рейн не могла знать наверняка. Возможно, направленный им вельбот потопили кецхен или вражеские ядра. Возможно, он был уверен, что «Ноордкроне», прикрыв отступление неповоротливых купцов, сама выйдет из боя. Не мог, кошки все раздери, не мог он просто так взять и бросить, и тогда ее показная холодность выглядит черной неблагодарностью. Лишняя откровенность о своем прошлом теперь казалась Рейн навязчивостью. Адмирал ее не спрашивал. Да, он слушал, но что ему, прикованному к постели, оставалось делать? Разве что демонстративно захрапеть. Рейн представила себе раскатисто храпящего Ледяного, тихо фыркнула, но мимолетную веселость как волной смыло. Лучше бы некоторое время и вовсе не показываться адмиралу на глаза. Вчера она была достаточно беспардонной, чтобы этого впечатления ему хватило на пару недель. Или на всю жизнь. Все-таки, говоря графу с елками на гербе о своих мотивах, Рейн не договаривала. Конечно, она восхищалась Ледяным. Она никогда не видела его в море — лишь на приемах во дворце кесаря, куда брат великодушно брал ее аж три раза. Высокий и худой, с коротко остриженными светлыми волосами, в черном парадном мундире со светло-голубой адмиральской перевязью — он выглядел совсем иначе, чем Рейн представляла со слов брата. «Неотесанный мужик», «выскочка», «оружейник» — это были самые вежливые выражения в его адрес, и она почему-то представляла себе рослого широкоплечего кузнеца с красной физиономией и здоровенными ручищами, с грубым раскатистым смехом и полным отсутствием манер. Ледяной оказался полной противоположностью этому образу. Наблюдая за ним издали, Рейн успела изучить, что он сдержан и скуп на движения и эмоции, улыбается, когда от него ждут, но в улыбке нет ни искренности, ни тепла. Он вообще не танцевал, хотя минимальные приличия приемов этого требовали, мало ел и пил и явно не был своим на до блеска отполированном паркете дворцового зала. Ей хотелось подойти к нему, представиться, заговорить, но Рейн прекрасно понимала: Ледяной такого интереса не поймет, а брат не простит. Она знала о нем лишь то, что говорили брат, лейтенанты «Глаубштерн» и другие моряки в портовом трактире. Брат говорил мерзости, лейтенанты отзывались по-разному, но в трактире чаще всего едва ли не дифирамбы пели. Рейн верила последним. Пьяные языки куда более откровенны. Она восхищалась им и, как и многие женщины, попала в эту ловушку. Она была влюблена. В воображаемый, конечно, идеальный образ. В худую фигуру в черном мундире. В чуть вытянутое немолодое лицо со шрамом на щеке. В упрямство и честность, приведшие его, оружейника, к званию адмирала цур зее. Это было глупо и безнадежно. Рейн понимала, что у нее никогда не будет шанса ему открыться. А открывшись, она вряд ли сможет рассчитывать на взаимность. Он не южанин, чтобы влюбляться в давно обрезанные светлые косы. Он, как и прочие, увидит тощую жердь с лошадиным лицом. Красотку Рейн. Теперь еще и с сомнительной репутацией. В конце концов, он в своем возрасте и статусе вряд ли вообще способен кого-то любить. Любовь — слово для пылких юнцов. Снег стал реже, но падал такими же крупными хлопьями. Так бывало лишь в теплую и влажную погоду. Время снеговиков, как называл такую погоду Ханц, полноватый и розовощекий сын кухарки. Снеговики в его исполнении получались особенными. Он своими короткопалыми полными руками мог сделать из снежных шаров и вытянувшуюся на снегу кошку, и прижавшего уши зайца, и пучеглазую сову. Рейн решительно откинула тяжелое теплое одеяло и села. Не хватало еще прокисать в комнате, занимаясь самобичеванием. Руки порядком замерзли, а плащ внизу вымок, но Рейн не обращала внимания на мелкие неудобства. Двор и сад накрыла тишина. Плотная, вязкая, в ней были только снег и она. Редкое, почти забытое ощущение полностью остановившегося времени. Времени, когда можно было быть только с собой. Шары получались большими и плотными. Она успела водрузить один на другой и замерла, грея руки дыханием и одновременно прикидывая, что из этого может получиться. Таланта скульптора в ней было еще меньше, чем дара художника, но ценителей и критиков поблизости не было, поэтому Рейн прикинула, что лучше всего может получиться сова. Она скользнула взглядом по темным мертвым деревьям укрытого снегом небольшого сада, выбирая ветку, которая сошла бы за стек, как вдруг в спину, в районе поясницы, что-то ощутимо ударило. Она крутанулась на каблуках, едва не поскользнувшись на притоптанном снегу, и обнаружила, что критики все-таки нашлись. Бешеный и капитан из Фельпа. Фрошер хитро щурится, фельпец смотрит растерянно и удивленно. Ситуация была совершенно идиотской. Рейн успела заметить, что вражеский адмирал ведет себя довольно развязно, но чтоб как пацан швыряться снежками?! А что тут такого? Лейтенанту и даме тоже вроде не пристало снеговиков лепить. Вопрос — как отомстить. Рейн вздохнула протяжно и громко, как большое безобидное и смертельно больное животное, и отвернулась, обхватив руками подрагивающие плечи. Расчет оказался верным — тишину снежного дня нарушил хруст быстрых шагов. Когда человек оказался рядом и плеча коснулась рука, Рейн стремительно скользнула вбок и назад, толкнула подошедшего в спину и, не давая ему сохранить равновесие, подсекла. Луиджи Джильди такой подлости не ожидал, поэтому рухнул в снег ничком. Рейн отскочила в сторону, наклонилась, зачерпывая пригоршню снега, и, быстро прицелившись, швырнула ее в еще стоящего у угла особняка фрошера. Бешеный ушел от снаряда длинным, стремительным и изящным прыжком. - Подлец! — Рейн наклонилась, загребая очередную пригоршню снега. - Я?! — возмутился Бешеный, не торопясь показываться из-за ствола ближайшего к особняку высокого раскидистого дерева. — А кто капитана в сугроб уронил? - Это была военная хитрость! — Рейн прижалась плечом к шероховатому стволу, прислушиваясь. Ей показалось, что скрипнул снег, и она, быстро выглянув из-за дерева, швырнула снежок в фигуру в моряцкой куртке. Бешеный ловко увернулся, но в следующую секунду получил метко пущенный снаряд в грудь. Рейн быстро обернулась и увидела темно-карие весело прищуренные глаза. Если бы кому-то из обитателей особняка пришло в голову выглянуть в окно, он бы определенно решил, что хозяин дома рехнулся, а заодно заразил своим безумием гостей и пленных. Иначе как объяснить, что два здоровых мужика и не менее здоровая тетка с радостным гоготом и визгом носятся по укрытому снегом саду, швыряя друг в друга снежки, оскальзываясь, падая, увязая в плотном рыхлом снегу. Снежный бой закончился уверенной победой союзных сил Дриксен и Фельпа, и на этот раз капитан не отказался от совместного ужина и попойки. Рейн мимоходом напомнила себе, что пьет уже третий день, и тут же отмела этот укор совести. - Вы не против, если плащ я вам все-таки не верну? — этот вопрос звучал скорее утверждением, и Рейн просительно приподняла брови, глядя на капитана из Фельпа. В его взгляде и лице больше не было холода и непонимания. Снежная баталия и легкий мороз действовали благотворно — Джильди пока не выглядел ни печальным, ни задумчивым. Впрочем, вряд ли это надолго. Как успела заметить Рейн, молодой капитан чаще всего пребывал в унынии. - Мой мундир остался в хибаре контрабандистов, другой одежды у меня нет. - Я прикажу слугам подыскать вам платье, — Бешеный снова щурился, глядя то на нее, то на пламя камина за ее спиной. — Думаю, вам пойдет голубой. - Думаю, мне не пойдет никакой, — отозвалась Рейн с усмешкой. — Поверьте мне, господин вице-адмирал, платья на мне сидят как на корове седло, а покойный супруг утверждал, что у меня красивые ноги — лучше я буду ходить в штанах. Бешеный радостно закивал: - Насколько я помню, парадная форма дриксенского лейтенанта предполагает бриджи, чулки и туфли! Рейн спрятала улыбку в бокале, сделала несколько глотков и уточнила с деланной обидой: - Я просила теплый плащ, а вы предлагаете мне то платье, то чулки. Вы определенно хотите меня заморозить. Неслыханное зверство по отношению к военнопленному! - Что вы! — фрошер всплеснул руками и едва не зацепил стоящий на столе бокал. — В моем доме хватает одного Ледяного! Если их станет два — вымерзнет весь Хексберг. Кстати, — в его глазах сверкнули отблески закатного пламени, — он говорил о вас. Говорил… В груди что-то быстро сжалось. Рейн неторопливо подцепила с тарелки кусок жестковатой говядины, прожевала, запила вином, заела маленькой соленой помидоркой и только тогда уточнила: - И что же? - Просил передать, что был рад беседе и сожалеет, что ее пришлось прервать, — невозмутимо отозвался фрошер, и по его взгляду Рейн поняла, что ее показное равнодушие его не обмануло. Впрочем, что там думает Бешеный, не так важно. Другой вопрос — насколько сильно рей повредил разум адмирала цур зее, что ему хватает ума слать ей привет через фрошера. Что он, кошки все раздери, вообще шлет ей привет! - Прошу вас при следующем визите передать господину адмиралу цур зее мою ответную благодарность, — Рейн улыбнулась самой очаровательной из своих улыбок, но Бешеный в ответ тряхнул головой. - Ну уж нет. Нашли тоже почтового голубя! — он выглядел искренне возмущенным, и Рейн успела испугаться, что переступила дозволенную черту, за которой заканчивается гостеприимство и начинается плен. — Сами, между прочим, просились быть сиделкой и сами же отказываетесь, — к ее облегчению, фрошер смотрел вполне лукаво. - Господин адмирал переживает, что я своими визитами могу себя скомпрометировать, — Рейн усмехнулась. — Если я начну менять ему повязки и выносить ночной горшок, он, чего доброго, еще решит, что обязан на мне жениться. Я, конечно, понимаю ваши «теплые» чувства к моему брату, но такое наказание для него — чрезмерная жестокость. В эту ночь они приходили снова. Их было столько же или даже больше. Рейн уже научилась различать некоторых из них по лицам, хотя не знала по именам. - Господин шаутбенахт, — она нашла взглядом черное от пороховой гари лицо капитана «Ноордкроне», что велел ей идти с Фельсенбургом. Опустошающего, лишающего дыхания и мыслей страха уже не было, но не было и бесстрашия. — Почему?! Почему ко мне?! Я не нарушила клятвы — я остановила кровь! Он жив и выздоравливает! Пожалуйста, прошу вас всех — перестаньте приходить ко мне! - Ты нарушил клятву! — шаутбенахт смотрел зло и мрачно. — Ты ослушался приказа — сбежал. Ты предатель, и твое место на рее! - Я — не он! — крикнула Рейн, бегая глазами от одного лица к другому, ища поддержки — у кругленького доброго лекаря, у огромного отважного капеллана, у светловолосого большеротого друга Фельсенбурга, но все они смотрели равнодушно, мертвыми рыбьими глазами. - Ты Бермессер, — слова шаутбенахта звучали приговором. — И ты ответишь. Снег продолжал идти, будто бы в небе случилась прореха, и слой на подоконнике был уже толщиной в пол-окна. Рейн казалось, что она почти не спала — вынырнула из глубокой мути жуткого сна, повертелась, то и дело глядя в темно-серую хмарь за стеклом, и только на пару мгновений прикрыла глаза, как наступило утро. Никто ее не будил, никто не звал, и, по-хорошему, можно было бы нормально выспаться до вечера, чтобы ночью не спать снова — похоже, это было единственным спасением от таких кошмаров. Рейн почти решила так и поступить, но потом вспомнила вчерашний разговор с Бешеным и задумалась. Возможно, зря она боялась, что перегнула палку в разговоре с Ледяным. Если бы ее визиты были адмиралу так неприятны, он бы не говорил о ней с Бешеным. Не с Фельсенбургом же, в самом деле, ему говорить. Олаф не слепой и наверняка понимает, что адъютант и лейтенант друг друга не то чтобы терпеть не могут, но явно недолюбливают. Вальдес ему, конечно, не друг и не приятель, чтобы вот так запросто слать через него «приветы», но лучше уж через него, чем через слуг. Зачем он это делает? Обычная вежливость? Или все-таки интерес? Впрочем, сидя в комнате, этого не узнать. К тому же плен не вечен — рано или поздно их выкупят, и тогда, Рейн это понимала отчетливо, закончится все. Она не сможет остаться при адмирале, потому что она Бермессер, а Рейн Эберт — его родич. Ей придется держать дистанцию, причем такую, что наверняка и поговорить не удастся. А потом… Один Создатель знает, что их ждет в Эйнрехте — об этом не хотелось даже думать. Так зачем так глупо тратить эти дни, прятаться, если можно рискнуть... На кресле у двери обнаружились черный простой сюртук, черные бриджи, белые чулки, а на полу — туфли. С другой ручки кресла свисало до самого пола светло-голубое платье. «Вот скотина», — давя непрошеную улыбку, подумала Рейн. Вражеский адмирал насмехался, но насмехался изящно, будто говорил: «Кем вы желаете быть?». Интересно, о ее маскараде известно только этому особняку или уже всему Хексбергу? Крой платья был достаточно простым, чтобы одеться без посторонней помощи. Ткань выглядела достаточно плотной, но вместе с тем не грубой. На свету ее цвет выглядел совсем светлым, холодным и чуть отдающим в серебро. Красиво. Рейн приложила платье к себе, ловя отражение в оконном стекле. Сколько лет она их не носила? Сколько лет волосы не дорастали даже до плеч? На приемах во дворце она подмечала, как меняется мода. Как уходят мрачные тяжелые тона и строгий угловатый крой с глухими воротниками, жесткими корсетами и широченными юбками, уступая место мягким и ярким цветам и женственным силуэтам. За последнее дриксенским женщинам стоило благодарить двух совершенно разных венценосных дам. Дева Дриксен, принцесса Гудрун, была красива и прекрасно это знала. Статная, пышногрудая, она не прятала свою красоту, выбирая открытые наряды из мягких струящихся тканей, подчеркивающих ее округлые формы. Светлые волосы она заплетала в косы, украшая их лентами и нитями мелкого жемчуга. Плела нарочно не туго, и на приемах они то и дело распускались, окутывая женщину золотистой вуалью, вызывая восхищенные вздохи и взгляды. Кесариня Маргарита была полной противоположностью Гудрун. Невысокая и тонкая, с большими, будто бы удивленно распахнутыми глазами, с тонкой шеей и выступающими ключицами, с белой кожей и легким румянцем — она казалась совсем юной и хрупкой и будто нарочно подчеркивала это высокими прическами, открывающими мягкое лицо и шею. Кесариня предпочитала куда более закрытые наряды темных тонов, впрочем, сохраняя их женственный крой. Продуманный образ хрупкой фарфоровой куклы. Воспоминания о дворе на пользу настроению не пошли. Рейн вернула платье на ручку кресла. Тощая корова ланью не станет — хоть в меха ее заверни, хоть в гайфийские шелка упакуй. В комнате адмирала оказалось непривычно светло — обычно прикрытые шторы были собраны и закреплены. Кроме самого Ледяного, полусидевшего на постели, здесь находился еще и средних лет невысокий чуть полноватый мужчина, судя по простой темно-серой одежде, слуга. Заметив в его руке небольшую плошку и помазок, а на столике у постели — чистую ткань и бритву, Рейн на мгновение замешкалась у двери, прикидывая, что будет приличнее — уйти или все же хотя бы поздороваться. - Вы доверите свою шею родичу Бермессера, господин адмирал цур зее? — Рейн улыбнулась лукаво и быстро, едва заметно подмигнула удивленно воззрившемуся на нее слуге. Вопрос и голос звучали слишком уж двусмысленно, и Рейн лишь понадеялась, что слуги в доме Бешеного треплют языком так же охотно, как и его хозяин, и то, что она женщина, является секретом, не известным разве что мышам за стеной. - Я невольно доверил ему свое плечо, — невозмутимо отозвался Ледяной. — И это спасло мне жизнь. Однако лицом и шеей могут заняться другие. - И все же, если вы позволите, — Рейн забрала из рук мужчины плошку и помазок и, встретившись с ним взглядом, уверенно перевела свои глаза на дверь. Благо, повторять вслух не понадобилось. - Реинхилд, — попытался возразить Ледяной, когда она, склонившись, начала быстро наносить взбитую мыльную пену на короткие светлые волоски. - Тише, Олаф, — Рейн старалась не смотреть ему в глаза. Наглость переходила все возможные границы, но отступать… Проще было не начинать. — Вдруг рука дрогнет. И будто в подтверждение своих слов она чуть махнула мыльной пеной по его носу. Бритва была прекрасно наточена, а Ледяной не то что не двигался — даже дышать, кажется, не пытался. Пятилетний опыт не пропал даром — руки помнили движения и точно следовали изгибам лица. Щетина снималась вместе с пеной, не оставляя ни единого алого пятнышка. Удар хватил отца еще до ее возвращения в замок, но он не поднялся ни через год, ни через пять лет. Однако каждый день он требовал, чтобы его брили и одевали в чистое. Рейн приноровилась быстро. Иногда думала, что в случае чего сможет открыть в Метхенберге свою цирюльню, благо гаунауская мода на бороды до Дриксен не добралась. Даже когда отец окончательно утратил способность двигаться и говорить, она брила его по привычке, получая благодарный взгляд в ответ. Из собственных невеселых мыслей выдернул внимательный взгляд. Рейн успела выбрить лицо и теперь аккуратно касалась его чистой тканью, стирая остатки мыльной пены. Она поняла вдруг, что находится слишком близко. Настолько, что видит и серебристые волоски среди светло-русых, и морщинки в уголках глаз, и темные прожилки в светло-серых радужках. И что он смотрит — давно, внимательно. Если бы она смотрела в ответ — начала бы волноваться, растерялась и точно порезала. - Я же говорила — не волнуйтесь, — тихо проговорила Рейн, остановив руку с полотенцем на щеке, расчерченной глубоким шрамом. Получилось тихо и с интимной хрипцой. Рейн мысленно одернула себя, но запретила убирать ладонь. - Простите, — Ледяной не отвел взгляда, и в голосе его совершенно не было сожаления. — У вас твердая рука. - Ваше плечо тому доказательством, — Рейн мягко улыбнулась, все еще не убирая ладонь. Он не двигался, не пытался отстраниться, как будто чего-то ждал. Не двигалась и она. Тогда он чуть приподнялся на подушках, подаваясь вперед, все еще не отводя взгляда. И она, невольно приоткрыв губы, подалась еще чуть-чуть ближе... - Ох! Да я не вовремя! — в голосе Бешеного не было ни капли раскаяния. Рейн не слышала звука открывающейся двери и отскочила от адмирала так быстро, будто он превратился в раскаленную печку, и торопливо направилась прочь из комнаты. Весна в Старой Придде была гораздо смелее и ближе, чем в Хексберге. Снег под теплыми лучами превращался в плотный хрустящий наст, с карнизов и крыш свисали бороды сосулек, и птицы, едва светало, заводили радостные трели. Весна спорила с зимой, сдавая позиции лишь по ночам, когда стекла покрывал узор из инея, и в пасмурные дни, когда снег начинал сыпать так часто, будто бросался в последнюю решительную атаку. Рейн радовалась робкому теплу и светлым дням, но других поводов не находила, сколько ни пыталась. Разве что воспоминания… Олаф больше не пытался прогнать ее — то ли понял, что это безнадежно, то ли ее общество было ему вполне приятно. Однозначного ответа Рейн не знала. Ледяной был безукоризненно вежлив и холоден. Он улыбался, но улыбка была скорее формальной, чем искренней. Лишь пару раз Рейн улавливала в светло-серых глазах тепло, и оно согревало куда сильнее, чем лучи робкого весеннего солнца. Он знал о ней, кажется, все. Как после смерти Армана бывший помощник, а теперь полноправный капитан Гаспар отдал ей часть выручки, позволил забрать все украшения, что дарил ей муж, и оставил в Метхенберге. Как она, одетая в мужское, верхом с удачно подвернувшимся купеческим караваном добралась до отцовского замка. Как осталась в нем на пять лет, ухаживая за больным отцом и отчаянно тоскуя. Как, не высидев положенный траур, удрала в Ротфогель с твердым намерением пролезть во флот. Как буквально во второй день нарвалась на Вернера, который ее, конечно, узнал. Узнал и позволил остаться на «Глаубштерн» возле себя. Понимал, что она сбежит все равно. Знал, что обман рано или поздно раскроется, и тогда он уже сам опозорится на весь Западный Флот. Она вываливала оставшуюся правду о себе на Ледяного легко, будто на исповедника, а сама так и не удосужилась спросить о его прошлом. И теперь оставалось только вспоминать. Раз за разом прокручивать в голове выражение его глаз, звучание голоса, скупые жесты. И запрещать себе даже смотреть в его сторону. Вокруг было неприятно много незнакомых фрошеров. Руппи быстро сдружился с молодым светловолосым черноглазым лейтенантом, шатаясь с ним по окрестностям замка и упражняясь в фехтовании, Рейн же спешно и почти привычно ушла в тень. Адмирал мог уже не просто вставать и передвигаться по комнате — выбирался на редкий короткий променад по обширному, еще мертвому саду в дальней части внутреннего двора. Его сопровождал верный адъютант, реже — Бешеный, а Рейн не решалась. Боялась чужих внимательных глаз. Не только слуг — важных фрошеров, вроде светловолосого бергера с льдисто-серыми глазами или неприлично юного полковника с темно-каштановыми волосами. Она понимала — им дела нет до длинного лейтенанта, вечно что-то разглядывающего под ногами. Но здесь, где до границы было рукой подать, наверняка хватало и шпионов. Задачи у них, конечно, другие, но один Леворукий знает, где и как всплывет ее внимание к Ледяному. Обмен пленных был назначен на пятый день первого весеннего месяца. Будто прощаясь с непрошеными гостями, весь день перед этим небо Старой Придды сыпало мелким дождем, то и дело превращавшимся в снежную крупу. Рейн бродила по опасно скользким парковым тропинкам, натянув на голову капюшон теплого плаща с меховым подбоем, и радовалась, что в такую погоду никого здесь не встретит. У стволов деревьев и кое-где на возвышениях виднелись проталины. Дождь проникал в них, размывая снег, открывая взгляду черную, еще мерзлую, спящую, но уже глубоко беременную весной землю. У выхода из сада на небольшом пригорке Рейн заметила зеленые стебельки. Подснежников было немного — они стояли небольшой группкой, тесно прижавшись друг к другу, окруженные мерзлым снегом. Рейн не сдержалась — наклонилась, осторожно, чтобы не повредить корни, отщипнула один цветок и бережно опустила его в карман. Рейн шла по коридору осторожно и медленно, готовая в любой момент остановиться, если из-за поворота появится какой-нибудь фрошер. Солдат к дверям не приставляли, но Рейн и без подсказок понимала, что шарахаться по замку так же свободно, как по особняку Бешеного, здесь не желательно. Она остановилась перед тяжелой дверью из темного дерева, стукнула несколько раз и замерла напряженно, продумывая отповедь на тот случай, если ошиблась. - Не заперто, — к счастью, голос оказался знакомым, и она скользнула внутрь, торопливо и бесшумно прикрыв за собой дверь. Ледяной стоял у кресла возле окна. Рейн, имея возможность разглядеть его достаточно близко, все же отметила, что выглядит он куда лучше, чем в Хексберге — глубокие морщины у губ и на лбу стали мягче, взгляд — менее задумчивым и отсутствующим. - Реинхилд, — улыбка была по-настоящему теплой, непривычной, будто за окном расступилась серая хмарь и выглянуло солнце. — Я боялся, что вы так и не придете. - Я пришла попрощаться, — Рейн попыталась отразить его улыбку, но вышло как-то уныло. — Вы ведь понимаете, едва мы переступим границу, я даже приблизиться к вам не смогу. И, поглубже вдохнув для решительности, быстро пересекла разделяющее их расстояние, говоря быстро, почти тараторя: - Олаф, я на вашей стороне. Я буду на вашей стороне, но не ждите, что я стану бодать головой стены. Если в суде понадобятся мои слова, я их скажу, я буду за вас. Но в другое время мне придется быть Бермессер и вести себя соответствующе. Но, пожалуйста, помните, что я за вас. - Я не прошу этого, — Ледяной, явно немного ошарашенный ее речью, смотрел однако прямо и говорил уверенно и вместе с тем мягко, будто успокаивал испуганную лошадь. — Реинхилд, мне… лестно и ваше внимание, и ваша поддержка, но я не вправе принимать ту помощь, что вы предлагаете. Не волнуйтесь, я по-прежнему уверен, что кесарь будет мудр и справедлив. Рейн вздохнула, опуская глаза. Подснежник в кармане сюртука будто бы превратился в маленький уголек. Она осторожно достала цветок и с облегчением обнаружила, что он цел. - Однажды Зима вместе со своими помощниками, Морозом и Ветром, решила не пускать Весну в мир. И все цветы в страхе попрятались. Только подснежник не испугался и, подняв голову, продавил снежное покрывало. Солнце увидело его и согрело землю, открыв дорогу весне, — проговорила Рейн, глядя на цветок, а потом аккуратно опустила стебелек в широкую петлю для пуговицы на мундире мужчины. - Реинхилд, — почему, Создатель, ну почему произнесенное им ее имя звучит как укор?! Рейн не сумела заставить себя поднять глаза от черной ткани, как вдруг ее ладонь накрыла чужая — широкая и жесткая, горячая. - Не нужно! — быстро проговорила она, чувствуя, как к лицу и ушам подкатывает горячая волна. — Ничего не нужно говорить. Просто будьте осторожны. И, прошу вас, помня о долге, не забывайте о милосердии. Сбежать было трусостью. Рейн быстро шла к своей комнате, прижимая холодную как снег руку к горячей щеке, и понимала, что, спешно захлопнув за собой дверь, теперь, наверно, никогда не узнает, что же он хотел сказать. Главное — что сказала она. Главное, что он знает. Лишь бы поверил. Лишь бы запомнил.