Глава 8

В «Скелет и Марта» было тепло, даже слишком. Рейн пришлось скинуть плащ на меху, размотать шарф, а через некоторое время и пару пуговиц на сюртуке расстегнуть. Хотя, возможно, виной всему была почти допитая кружка подогретой тинты со специями. Стоило все-таки сначала дождаться заказанного мясного пирога с квашеной капустой, а уж потом тянуть руки к кружке. Конрад сидел напротив, лицом к залу, и задумчиво пощипывал лепешку, кажется, бесцельно скользя взглядом по лицам посетителей таверны. Со своими подчиненными он распрощался у дверей и, оказавшись внутри, направился к небольшому столу в дальнем углу зала, будто бы специально придуманному для приватных разговоров. Убранство было простым, если не сказать скудным. Столы, лавки, стулья и висящие под потолком пучки сушеных трав как единственный оживляющий общую унылую картину элемент. Света в зале явно не хватало — стоящие в плошках свечи больше чадили, чем давали огня. Вид столов вызывал желание пройтись по ним тряпкой — Рейн успела заметить и лужицы застывшего воска, и темные пятна, и крошки. Благо их место оказалось довольно чистым, чтобы без страха класть локти на столешницу. Страшно было подумать, кто и в каких количествах может обитать в подушках и матрасах на втором этаже. «Скелет и Марта» явно, будто нарочно, подчеркивала свой низкий статус — любой уважающий себя дворянин, будь у него хоть один золотой в кошельке, сюда бы не зашел. Рейн хотелось уточнить, нет ли в Эйнрехте места еще гаже, и не переместиться ли им туда, но она вовремя придержала язык — отстраненный, но мгновенно вспыхивающий капитан был не из тех, с кем стоило бы язвить. - Вижу, вы здесь частый гость, — Рейн все-таки не удержалась от шпильки, когда служанка, неожиданно опрятная, полноватая рыжеволосая женщина лет тридцати, плюхнув на стол тарелки с едой, подмигнула Конраду, словно нарочно склонившись ближе к нему своим внушительным декольте. Наемник, ответив непривычно приятной улыбкой, опустил в декольте монетку. Мужчина чуть приподнял брови, мол, откуда такие выводы, но возражать не стал: - Здесь удобно вести дела. - Дела? — протянула Рейн. — Я бы сюда и с одним золотым в кармане не сунулся, не говоря уже о более крупной сумме. На эти улицы даже стража толком не заглядывает. - Если человек пришел по делу, никто его не тронет, — после некоторой задержки снисходительно пояснил Конрад. — Вы, — он замялся, явно выбирая подходящее обращение, — лейтенант, похоже, плохо различаете бандитов и наемников. Для наемника важна репутация. Если его клиентов будут находить в Эйне раздетыми до исподнего, к нему никто не станет обращаться. - А к вам, значит, обращаются часто? — Рейн ухмыльнулась. Иногда лучше говорить в лоб, чем ходить вокруг да около. - На жизнь хватает, — невозмутимо отозвался мужчина и, насмешливо прищурившись, уточнил, подвигая к себе тарелку: — Откуда у вас, дворянина, такой интерес к простолюдинам? — последнее он выделил особенно, будто в насмешку над Рейн. — Или воспитание не позволяет вам молча поглощать пирог, не перемежая это со светской беседой? - Тогда бы я начал говорить о погоде, — Рейн вежливо приподняла уголки губ. — Вы не находите, капитан, что сегодня в Эйнрехте довольно сыро? Признаться, всю дорогу до таверны я жалел, что все мои носовые платки остались на «Глаубштерн». Пожалуй, мне стоило бы одолжить у фрошеров дюжину. - Да, и в самом деле, весна в этом году пришла в столицу довольно рано, — с деланным благодушием отозвался Конрад. — Если снег на улицах будет таять так быстро, Эйна может выйти из берегов. Я помню одну из весен, когда вода доставала до первых этажей домов, стоящих на первой линии у реки. - Туше, — фыркнула Рейн и добавила серьезно: — Что же до вашего замечания — я довольно много времени провел именно среди простолюдинов — путешествовал, потом служил. Правда, с наемниками мне сталкиваться не приходилось. Это… любопытно. - Насколько мне известно, кроме вас, адмирала и его адъютанта, в плен угодили простые моряки. Вы помните их имена? Или, может быть, хотите направить деньги семьям? Или они так и останутся гнить во фрошерской тюрьме до тех пор, пока наши страны в очередной раз не заключат перемирие? Что же до любопытства — у меня нет желания его удовлетворять, разве что из лейтенанта вы пожелаете перевоплотиться в кампен-фрау. — Все это он говорил спокойно и даже доброжелательно, но в глазах скользила неприкрытая насмешка. Рейн раздраженно поджала губы. Хотелось огрызнуться. Хотелось сказать, что лично лейтенант Эберт угодил в плен даже без сюртука, не то что без денег, но она вовремя сообразила, что Конрад этого и ждет — оправданий. В конце концов, он прав — если бы не эти моряки, стиравшие в кровь ладони на веслах, они бы потонули к кошкам. Все — и кесарский родич, и адмирал цур зее. Вот только Фельсенбургу влиятельная бабушка наверняка выбьет орден, а про простых моряков вспомнят разве что жены в Метхенберге. Но у них точно не хватит денег, чтобы их выкупить. Капитан вдруг отодвинул только что начатый ужин, глядя куда-то за ее спину, и Рейн, спешно обернувшись, едва не вскочила. Капитан Бернд, командующий гарнизоном замка Мессер собственной персоной, уверенно направлялся к их столу. - Сударь, — капитан коротко поклонился, обращаясь к Рейн. Он, конечно же, знал, кто перед ним, но маскарад поддерживал. Конрада он не удостоил даже приветственного кивка и, не присаживаясь за свободный стул, опустил на стол перед наемником увесистый кошель. - Здесь остальное, — сухо сообщил он. Рейн отметила, что хотя ни в уверенной позе, ни в выражении обветренного лица с тяжелым подбородком и крупным носом нет и намека на неудобство, Бернд здесь чувствует себя не в своей тарелке. Конрад ленивым движением взвесил кошель в руке и, коротко кивнув, проговорил: - Благодарю. Сообщите графу Бермессеру — с ним приятно иметь дело. Бернд не удостоил наемника ответом. Рейн торопливо поднялась. Ей было жалко недоеденный пирог — готовили в «Скелете и Марте» на удивление вкусно, но желание побыстрее покинуть неуютное место, стащить пропахшую своим и лошадиным потом одежду, наконец помыться, было сильнее. - Благодарю вас, Конрад, — Рейн улыбнулась как можно мягче, стараясь сгладить не задавшуюся беседу. В конце концов, он предупредил ее о засаде на Олафа и Фельсенбурга — за это можно простить хамство в свой адрес. — За все. · Сочтемся, — негромко отозвался Конрад, и по его ухмылке Рейн вдруг нутром почуяла, что эта встреча не последняя. Вернер будто бы готовился к осаде, разве что не в родовом замке с высокими крепкими стенами и неглубоким рвом с крутыми берегами, куда летом прилетали дурные жирные гуси, а в особняке в столице. От словоохотливого Бернда, которого Рейн помнила молодым светлоусым воином с зычным голосом, она знала, что брат, едва прибыв в столицу, разогнал из особняка всю нанятую стражу и большую часть слуг, вызвал из замка Мессер половину гарнизонной стражи во главе с Берндом, десяток дриксенских быкодеров с сыном псаря во главе и заменил всех слуг. Мессер осиротел ровно на половину. И главное — Мессер потерял хозяйку. Непреклонная Хельга Бермессер вошла в Рассветные врата без мучений — быстро и безропотно, легла в постель ночью, а утром так и не поднялась. Рейн не чувствовала ни тоски, ни страха — весть о смерти матери была подобна удару по голове. Она не верила и твердо отодвигала ощущение потери. Это не важно. Это уже не важно. Матушка мертва, и ни ее, ни Вернера не было рядом. Это подло, плохо, неправильно, но это уже случилось. Ни помочь, ни исправить, ни попросить прощения. Разве что попросить у Вернера провожатых до Мессера и навестить фамильный склеп. Да еще надеяться, что из Рассвета она видит и знает — Рейн любила ее. Всегда любила, хотя никогда не обнимала, не говорила, что любит, что скучает, что вспоминает и винит себя за то, что не стала хорошей дочерью, не оправдала надежд. В горле защипало. Рейн сглотнула, прикусывая щеки. Нельзя, нельзя плакать на людях. Лязгнули, открываясь, ворота особняка. Глухо заворчали два быкодера на поводке у слуги, но, подняв носы, уловив ее и Бернда запах, приветственно махнули хвостами, перестав скалить пасти. Проходя, Рейн потрепала одного между вислыми ушами, и пес отозвался парой взмахов хвоста. В доме почти ничего не изменилось, разве что свечей жгли меньше. Вернер любил свет, и когда в комнатах становилось темно из-за пасмурной погоды или времени дня, приказывал зажигать свечи и на первом этаже, и на лестнице, и в коридоре так, что все комнаты становились освещены, словно днем. Сейчас везде была полутьма. Рейн отметила также, что из убранства не хватает пары изящных медных светильников на стенах и грушевого гарнитура в гостиной. Брат выписывал его из Бордона — не поленился лично съездить в отпуск, чтобы выбрать узор и обивку — он простоял в особняке всего пару месяцев до рокового плавания, и вот теперь исчез. Значит, цена родичу адмирала и графа фок Бермессера — бордонский грушевый гарнитур. Рейн сдержала усмешку и уверенно толкнула дверь, ведущую в комнату на втором этаже. - Реинхилд! Дорогая моя сестра! — Вернер подскочил на кресле так, будто ему под зад пихнули булавку. Фок Хосс, капитан «Глаубштерн», поднялся, чуть склонив голову. Рейн с трудом подавила мгновенно прокатившуюся по телу злость. Капитан был редким мерзавцем. Выпив достаточно, лейтенанты вполголоса болтали, что фок Хосс десять лет из своей морской карьеры не мог вылезти из фенрихов из-за непроходимой тупости. Он не понимал навигации, не мог самостоятельно проложить курс, зато люто ненавидел тех, кто это умел. Оказавшись под началом тогда еще капитана, а затем и шаутбенахта Бермессера, Хосс нутром почуял, что командир падок на лесть — благодаря протекции его карьера стремительно пошла в гору. В момент короткого взлета Вернер произвел любимца в шаутбенахты, правда любимчик брата упал вместе с ним — обратно в капитаны, но в тот же день прошение о переводе написало четыре лейтенанта. Помня прошлые унижения, фок Хосс отыгрывался на подчиненных, и вскоре на корабле не осталось ни одного человека, который бы посмел хотя бы намеком перечить приказу капитана. Он был последним человеком, которого Рейн хотела бы видеть сейчас, но он был с Вернером, когда тот приказал уходить из залива, и вступать с ним в открытый конфликт сейчас было бы дуростью. Она подала капитану руку, мысленно радуясь тому, что не успела даже умыться. Прикосновение влажных губ было неприятным, но Рейн с удовольствием отметила, как фок Хосс едва заметно морщится от запаха. - Здравствуй, Вернер! — женщина не стесняясь ответила на объятия брата и решительно опустилась в кресло поближе к столу. Судя по почти пустому графину с белым вином, изрядно ободранной тушке жареного гуся и костям в тарелках обоих мужчин, их посиделки начались не только что. Рейн решительно оторвала истекающую соком ножку и, капая жиром на штаны, вгрызлась в мясо. Братец всегда был аккуратистом — даже в море, в походе, он умудрялся ежедневно мыться, чистить ногти и носить кипенно-белые шейные платки. Даже сейчас, когда видели его только слуги, она и приятель, брат был одет в серый камзол с серебряным шитьем и тонкую рубаху с белыми кружевами на рукавах. По мгновенно скользнувшей по его лицу брезгливости Рейн вдруг отчетливо поняла, почему их — Вернера, Хосса — так не любит Руппи. Братцу сейчас куда важнее ее манеры и чистота обивки кресла, а не то, что сестра вернулась из плена и желает пожрать. Создатель, да он даже не упомянул о смерти матушки, будто ему совершенно плевать — достаточно серого камзола! Или все же не желает затрагивать эту тему при посторонних? - Спасибо, что заплатил за меня, — проговорила она, дожевав. — Честно говоря, я боялась, что мне придется куковать в Хексберге до тех пор, пока наши войска не перейдут границу и не возьмут этот проклятый город. Не могу сказать, что со мной обращались плохо, но Дриксен мне куда милее. - Жаль, что только вы, дама, так преданы отчизне, — фок Хосс притворно печально вздохнул. Удивительно, как такой театральный слог сочетался в нем с несдержанным и злым характером и привычкой распускать руки. Рейн, иногда напрашиваясь в помощники к лекарю, не раз бинтовала треснувшие лейтенантские ребра и прикладывала к разбитым рожам фенрихов примочки. Они прятали взгляд и врали. А Вернер в ответ на ее возмущение лишь отмахивался, говоря, что морскую науку некоторым проще и полезнее вколачивать палкой. - Говаривают, другим плен куда милее родной земли. К примеру, оружейнику вернулась его шпага. Очаровательное благородство со стороны врагов. Шпага… Рейн точно помнила, что Олафа спускали в вельбот без нее — осталась на «Ноордкроне» и погибла вместе с ней. Так, наверно, думал и сам адмирал, и как же изменилось его лицо, когда в день передачи пленников дриксенской стороне в его руки вернулось оружие в простых потертых ножнах. Руппи подозрительно шмыгал носом, а Рейн, не решаясь открыто смотреть на адмирала, не поднимала глаз от свинцово-серой речной воды. Ведьмы… ведьмы могут все. А ведь она так и не поблагодарила их за спасение от пули Фельсенбурга. - Это знак уважения от одного адмирала другому, — как можно суше сообщила она, больше глядя на брата, нежели на капитана. — Уважение противника — куда более высокая оценка воинских способностей, чем если тебя ни в грош не ставит даже враг. Женщина поняла, что, не желая того, попала в цель. Вернер, как старший в роду, среди прочего был приучен отменно владеть собой — словами, голосом, лицом. В ответ на ее слова он лишь едва заметно дернул уголком губ, будто собирался брезгливо поморщиться. «Ноордкроне» не пыталась уйти в море — враг бил ее до последнего, и адмирал цур зее, если бы не его верный адъютант, отправился бы на дно вместе с флагманом. «Глаубштерн» развернулась и ушла из залива, не принимая боя, и враг отпустил корабль и вице-адмирала. - В уважении противника почета мало, — брат вежливо улыбнулся, будто был не в своем собственном доме, а на приеме во дворце кесаря. — Заслуги адмирала должна признавать его родина, а не вражеская держава. Впрочем, в случае оружейника стоит радоваться любому признанию. - Ха! Да Вальдесу стоило бы ему орден выписать, — фок Хосс очаровательно умел переходить со светского тона на кабацкий. — Западный флот на дне благодаря Ледяному — наше побережье открыто. Тот десяток кораблей, которые сумел увести господин Бермессер от Альмейды, не спасут. - В таком случае нам остается надеяться лишь на успехи на суше, — Рейн дожевала мясо и положила кость на край блюда. Первый голод прошел. Она не прочь была бы продолжить ужин и попросить у брата налить вина и ей, но слушать, как Вернер и Хосс в который уже раз полощут Олафа, не хотелось. Рейн боялась слишком уж откровенных слов в его защиту — понимала, что брату незачем знать о ее истинных чувствах. - На верфях кипит работа, — Вернер покрутил в пальцах бокал, ловя свет свечей в соломенно-желтом вине. Брат дриксенскому предпочитал кэнналийскую «Вдовью слезу». — Скоро у Дриксен будет новый флот, но ведь дело не в кораблях, а в людях, которые их ведут. Кесарь введен в заблуждение относительно способностей Ледяного, но гибель флота должна открыть ему глаза. — Он оторвал взгляд от бокала и посмотрел на Рейн — внимательно и с почти неприкрытой надеждой. — Надеюсь, моя дорогая, ты не зря рисковала жизнью на «Ноордкроне» и во фрошерском плену. - Если дело дойдет до прямых обвинений, я стану свидетелем, — она не отвела взгляд, но голос все равно дрогнул. Проклятье! Свидетельствовать против брата? Но она ведь не видела, как тот уходил в море — узнала только со слов Фельсенбурга и Олафа. Приказ адмирала был ясен — защищать торговые суда, а купцам — уходить в море. Он был ясен там, в Хексбергском заливе, но как его перевернут здесь? - А сейчас я прошу прощения. Я устала с дороги, в пути толком не мылась. Если ты не против, Вернер, мы поговорим подробнее завтра. Не дожидаясь согласия, она поднялась из кресла и, коротко кивнув мужчинам, направилась по коридору в дальнюю комнату. Рейн проснулась от того, что ее навязчиво и с силой трясли за плечо. С трудом разлепив глаза, она обнаружила над собой желтое, будто восковое в свете свечи лицо служанки. Спрашивать, что происходит, было бесполезно — Вернер придумал хранить ее секрет весьма своеобразным способом: ее служанка в эйнрехтском особняке была немой. Единственное, что поняла Рейн по испуганно распахнутым глазам девушки, — случилось что-то очень серьезное. Рывком сев на постели, Рейн быстро провела ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. Служанка жестом указала на умывальный тазик, потом на стопку одежды на кресле в углу, а следом на окно. Значит, нужно быстрее одеваться и идти… только куда? - Реинхилд! — Вернер успел накинуть камзол и даже собрать длинные, почти до лопаток, светлые волосы в хвост. — Я отказываюсь понимать, что происходит! И по какому праву эти свиньи ломятся в ворота в шесть утра! Не волнуйся, дорогая, сейчас я поеду с тобой, а днем кесарь узнает обо всем, и поганцев прикажут высечь! · Что происходит? — Рейн принялась торопливо одеваться. Брат спешно отвернулся и, глубоко вздохнув, пояснил: - Тюремная карета. У старшего офицера пустая бумага с подписью и личной печатью кесаря. Они требуют тебя. - Которую меня? — Рейн замерла с одним сапогом в руке, хмурясь. Подобных документов ей видеть не приходилось — лишь читать о них. Исключительное доверие государя — заполнив бумагу, ее владелец мог получить и совершить что угодно именем кесаря. - Лейтенанта Рейна Эберта, — Вернер скривился, будто у него сильно заныл зуб. — Не волнуйся, кто бы и что ни задумал, я не отпущу тебя в одиночку! · Нет, — Рейн поджала губы. Кому кесарь мог дать такой документ? Допрос? Но Олаф еще не прибыл в Эйнрехт и не выдвигал брату обвинений. Лично кесарь? Это просто смешно — будто бы ему сдался бывший пленный лейтенант. Герцогиня Штарквинд? Проклятье, а что, если она опоздала?! Что, если Олаф и Фельсенбург мертвы и теперь Элиза желает немедленно узнать подробности гибели любимого внука? - Они хотят видеть меня. Значит, и поеду только я, — стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, проговорила Рейн. — А если от меня не будет вестей до вечера… Что тогда? Заказывать у камнерезов очередную статую в фамильный склеп? Падать в ноги кесарю? Создатель, как же хочется предложить просто спустить пару быкодеров. Рейн не придумала ответа — торопливо натянула сапог, поднялась, быстро сжала локоть брата — то ли подбадривая, то ли ободряясь — и на негнущихся ногах зашагала по коридору к лестнице.