Глава 9

В тюремной карете не было окон, и понять, в каком направлении ее везут, было совершенно невозможно. Рейн не настолько хорошо знала столицу, чтобы по едва доносящимся звукам, запахам и выбоинам в булыжниках определить, по какой части города они сейчас проезжают. Особняк Штарквиндов? Морской суд? Замок Печальных лебедей? Вряд ли кесарь раздает подобные бумаги дознавателям. В городскую тюрьму ее тоже доставлять незачем — кому сдался паршивый лейтенант, едва вернувшийся из плена? Значит, остается герцогиня Элиза. Проклятье! Неужели она опоздала? И жив ли Олаф? Сначала матушка, теперь Кальдмеер — совершенно чужой, практически незнакомый, но почему-то ставший очень важным для нее человек. Рейн быстро провела рукой по лицу. Нет, он не может, не должен умереть. Только не он. Карета качнулась, останавливаясь, застучали по брусчатке каблуки сапог, лязгнул замок на двери. Рейн на мгновение зажмурилась от резанувшего по глазам света факела. Выбралась, держась за стенку кареты, едва не поскользнулась на покрытых тонким ледком камнях. Трехэтажное каменное здание в плане представляло собой квадрат — стены полностью закрывали дальнейшую перспективу, а широкий проем, через который карета въехала во внутренний двор, перекрывался добротно сколоченными и обшитыми металлом воротами. - Вперед, — стражник, открывший дверцу кареты, коротко мотнул головой, явно не собираясь ждать, когда Рейн налюбуется видами внутреннего двора. Впрочем, до рассвета было еще долго, а факелы в его руках и по бокам кареты не могли осветить все пространство внутри. Через простую, не слишком приметную на фоне фасада дверь ее провели в освещенный факелами коридор. На городскую тюрьму не похоже. Для особняка Штарквиндов внутренний двор и обстановка внутри слишком уж просты и невзрачны. Рейн заставила себя выпрямить спину и вскинуть подбородок. Куда бы ее ни привезли — ей нечего бояться. Она не преступник, наоборот, почти герой, спасший жизнь адмирала цур зее. Так и надо держаться. Так и надо думать. Нельзя сжиматься, оправдываться, блеять и мямлить. Нельзя даже в мыслях поверить в то, что ее можно в чем-то обвинить. Комната оказалась небольшой и имела крайне скудное убранство — единственное окно с плотно задернутыми тяжелыми темными шторами, шкаф с глухими дверцами, широкий, совершенно пустой, если не считать пары подсвечников с шестью свечами, стол. За столом сидел человек в темно-сером сюртуке без малейших украшений. Худой, со впалыми щеками и коротко остриженными серыми волосами, неопределенного возраста — он весь был как будто серым и невзрачным, нарочно незаметным. Встреть такого на улице — и не запомнишь, взгляд соскользнет с него, как вода. Человек чуть кивнул и указал взглядом за спину Рейн. Стражник, щелкнув каблуками, вышел, не сказав ни слова, а Рейн вопросительно изогнула бровь, глядя на мужчину. - Присаживайтесь, — голос у человека оказался неожиданно приятным — негромкий, будто обволакивающий. Рейн послушно опустилась на стул напротив, запретила себе горбиться и, выпрямившись, оказалась на голову выше серого человека. - Могу я знать, кто вы, где я и по какому праву ваши люди заявляются в особняк моего кузена и сажают меня в тюремную карету? — проговорила она нарочито бесстрастно и решительно взглянула в светло-зеленые, как затхлая вода, глаза и вдруг ощутила себя очень неуютно. Взгляд у невзрачного человека оказался цепким и очень неприятным. Он смотрел так, будто знал все ее ведомые и неведомые прегрешения, видел насквозь. Женщина с трудом заставила себя не опускать глаза — поджала губы, мысленно повторяя себе: «Мне нечего бояться». - Герхард Этингер, первый дознаватель кесарской курии, — неожиданно для нее мужчина чуть кивнул, представляясь. - Кесарской курии? — Рейн непонимающе нахмурилась. Она не могла назвать себя знатоком столичной и уж тем более придворной жизни, но о подобной службе слышала впервые. Впрочем, должность Герхарда явно намекала на то, что эта самая курия не кесарским здоровьем занимается. - Вам, как человеку порядочному, это название, видимо, незнакомо, — в голосе мужчины теперь слышалось легкое, почти отеческое снисхождение. — Кесарская курия занимается дознанием и вынесением решений по преступлениям против кесаря и Дриксен. «Держать лицо, держать лицо, держать лицо», — будто звук корабельного колокола, отбивающего склянки. Ей нечего бояться. Плен — не преступление, не измена, не предательство. Она сдалась, чтобы сохранить жизнь адмирала. - Понимаю, вы удивлены, — не дождавшись ответа, мужчина чуть улыбнулся. — Знаете, прежде чем опрашивать человека, я предпочитаю понять, что он из себя представляет. Это довольно хлопотно — мои предшественники лучшим способом дознания считали дыбу. Однако лично я убежден, что страх и боль редко являются спутниками правды. — Он облизнул тонкие губы, будто нарочно создавая паузу, но Рейн упорно молчала, заставляя себя смотреть на мужчину прямо. — Признаться, узнать подробности о вашей персоне было не так уж просто. Несмотря на свое довольно высокое звание адъютанта вице-адмирала, вы редко вступаете в беседы на столичных приемах, не заводите близких знакомств, не имеете жены или любовницы, хотя, насколько мне известно, девицы не последних фамилий отзываются о вас как об умелом танцоре и галантном кавалере. Поразительная аскетичность для человека в вашем возрасте. Особенно учитывая ваше происхождение. Рейн Эберт — сын безземельного дворянина, за которого имела неосторожность выйти сестра графини Бермессер — ни приличного наследства, ни титула — одна надежда выбиться в люди: воинская служба и удачная женитьба. Но и тут юному Эберту не везло — с рождения он был ребенком болезненным и хилым и в возрасте пятнадцати лет скончался от скоротечной лихорадки. Конечно, узнать это оказалось непросто — его родители к этому времени также скончались — о бедняге Рейне вспомнил только местный лекарь, что свидетельствовал о его смерти. Рейн сжала зубы так, что они скрипнули. Зараза! Таких подробностей о настоящем Рейне она не знала — парнишка был младше ее на десять лет. Рейн в глаза его не видела — лишь слыхала, когда мать пересказывала уже больному отцу сестринские письма и все мечтала, что Вернер составит юноше протекцию во флоте. - Однако передо мной сидит вполне живой человек из плоти и крови, — продолжил первый дознаватель, глядя на нее так внимательно, будто ждал, что разоблаченный призрак устыдится и мгновенно испарится. — И тут я вспомнил об удивительном совпадении. Также в возрасте пятнадцати лет, правда на десять лет раньше бедняги Рейна, смертельно захворала молодая дочь графа Бермессера Реинхилд, сестра нынешнего вице-адмирала. Будто поехав навестить своего брата в порту Метхенберг, несчастная девица подхватила неизвестную болезнь. Хворь подкосила ее так сильно, что в следующие пять лет она не появлялась на людях. Однако едва со старым графом случился удар, болезнь волею Создателя отступила, но после его смерти свалила молодую графиню вновь. Ходят слухи, будто бедняжка не может подняться с постели, а лицо ее так обезображено болезнью, что даже слуги не могут уверенно ее признать. Знаете, — он вдруг внимательно взглянул в лицо Рейн, — я человек довольно скептичный, а потому предпочитаю верить фактам, а не совпадениям и домыслам. Однако сейчас я вижу перед собой мертвеца, причем крайне похожего на графа Вернера Бермессера. Мертвеца, который явился на свет примерно в то же время, как болезнь снова сразила Реинхилд Бермессер, и которому упомянутый граф составляет мощную протекцию, за короткий срок производя в собственные адъютанты. Так как же мне звать вас? Рейн Эберт или графиня Реинхилд Бермессер? - Как угодно зовите, хоть горшком, — Рейн криво усмехнулась. — Однако я не понимаю, что кесарская курия хочет мне вменить? - Не о вине речь, сударыня, — досадливо покачал головой дознаватель Этингер. — Такие причуды благородных дев для меня странны, но не слишком-то интересны. Если мои домыслы верны и вы в самом деле являетесь графиней Бермессер, вам куда выгоднее оставаться Рейном Эбертом. — Он понизил голос и чуть склонил голову. Взгляд зеленоватых глаз вдруг сделался внимательным и неприятным. — Ведь графини Реинхилд не было в Хексбергском заливе и в Хексберге. Графиня не сможет свидетельствовать на суде, коль скоро он случится. А он случится — вопрос лишь в том, кого он будет судить — дезертира или изменника. Сжатые губы побелели, и Этингер, похоже, оценил это выражение лица. Сочувственно вздохнул и вдруг снисходительно и даже как будто доверительно сообщил: - Не удивляйтесь, сударыня. Вы не бываете при дворе, а двор — лучший поставщик слухов. Так вот, при дворе говорят, будто бы флот можно было сохранить, не принимая изначально проигрышный бой. - Флот Альмейды появился неожиданно. Адмирал Кальдмеер приказал военным кораблям защищать купеческие, — отчеканила Рейн, чувствуя, что в горле пересохло и голос неприятно скрипит. — Если бы не шторм, потери были существенно ниже. Адмирал Кальдмеер оставался на гибнущем флагмане, был контужен и в бессознательном состоянии доставлен на берег. Там нас обнаружили талигойские солдаты. - И вы готовы повторить это под присягой? — вкрадчиво уточнил дознаватель. — Тогда выходит, что вице-адмирал Бермессер ослушался приказа. Проще говоря — дезертировал. - Я этого не видел. Я могу говорить только о том, что видел на «Ноордкроне» и далее, в плену, — упрямо отозвалась Рейн, чувствуя, как горло будто сжимает ледяная рука. Она поймала себя на том, что продолжает говорить о себе в мужском роде, но поправляться не стала. В конце концов дознаватель непрозрачно намекнул, что ей лучше оставаться Рейном. - Кстати, насколько мне известно, Рейн Эберт приписан к «Глаубштерн» и является адъютантом вице-адмирала Бермессера. Как вышло, что вы оказались на «Ноордкроне»? — будто бы с искренним интересом уточнил Этингер. - Я знаю отношение к моему брату доброй половины флота, — Рейн сцепила пальцы, отведя взгляд. Говорить об этом постороннему было подобно демонстрации нательного белья. Стыдно и одновременно противно. — И я понимал, что достойной карьеры мне при нем не сделать — не продвинуться дальше лейтенанта. Я упросил его поговорить с Кальдмеером. Вернер был уверен, что я буду следить за адмиралом и сообщу ему все слова и приказы. Я же надеялся показать себя в таком знаковом для Дриксен сражении и произвести на адмирала хорошее впечатление. Написать прошение о переводе. - И адмиралу цур зее была известна ваша маленькая тайна? Рейн быстро подняла глаза, ожидая увидеть на губах мужчины похабную улыбочку, однако вместо этого встретилась с равнодушным и внимательным взглядом. - Нет, — Рейн покачала головой. — Он позволил мне присутствовать при этом бое на «Ноордкроне», но определил в помощники к корабельному лекарю. - То есть отослал, — подсказал дознаватель. — А также отослал своего адъютанта — родича кесаря графа Фельсенбурга. - Мне не известны причины, по которым Фельсенбург покинул палубу «Ноордкроне», — твердо проговорила Рейн. — В отношении меня… Предполагаю, что адмирал цур зее понимал, зачем Вернер приставил меня к нему. - То есть адмиралу было что скрывать? — подсказал Этингер. Рейн раздраженно поджала губы. Сволочь! Он то и дело будто нарочно поворачивает разговор так, будто Олаф хотел совершить какую-то подлость. - Весь флот знает, как Вернер относится к Кальдмееру. Кальдмеер знает тоже. Полагаю, Олафу не хотелось держать возле себя его соглядатая. - Вы единственная из людей на «Ноордкроне», если не считать Фельсенбурга, который во время боя находился на другом корабле, и самого адмирала, кто уцелел. Как вам удалось покинуть корабль? - Фельсенбург прибыл к борту «Ноордкроне» на вельботе, — женщина быстро облизнула губы. — Шаутбенахт… — она запнулась, но поняла, что не может вспомнить имени, только черное от гари лицо, железную хватку у горла. «Если не дотянет до берега, я за тобой со дна приду. За тобой и твоим поганым родичем». Он не приходил, не приходили и другие — едва Рейн покинула Хексберг, они ушли из ее снов, оставшись лишь полузабытым кошмаром. — Он приказал адъютанту спасать жизнь адмирала цур зее и доставить его на наш берег. Лекарь к тому моменту был мертв — меня, как его помощника, шаутбенахт отправил с ними. - И что же вы видели в плену? — в ответ на ее слова Этингер медленно кивнул и едва заметно улыбнулся. — Не похоже, что вы были им измучены. - Меня, адмирала и его адъютанта, как ценных пленников, содержали в нормальных условиях. Прочих доставили в городскую тюрьму, — не меняя тона отозвалась женщина. - Настолько ценных, что вы, все трое, имели неоднократные дружеские беседы с вражеским адмиралом и другими лицами, — подсказал дознаватель. — О чем вы говорили? - Я не вспомню дословно, — Рейн дернула плечом. — Уж точно не о военных планах кесарии. - И вы поручитесь за всех? — он снова чуть склонил голову набок. - Я не слышал всех разговоров, но поручусь, что ни я, ни господин адмирал, ни лейтенант Фельсенбург присяге не изменяли, — Рейн вскинула подбородок. - Иными словами, вы не можете поручиться за них, — вкрадчиво заметил мужчина и покачал головой. — Сударыня, поймите правильно. Лично я не верю в то, что человек, который тридцать пять лет честно служил кесарии, способен на предательство. Но я оперирую лишь фактами, а факты говорят о том, что адмирал цур зее не заметил приближение значительных сил противника, проиграл бой, потерял флот и один из всей команды погибшего флагмана оказался в плену. В то же время противник изначально знал о готовящемся военном походе. Причем настолько заранее, что флот Альмейды успел вернуться к берегам Хексберга. При этом с момента начала подготовки к походу из Метхенберга не вышел ни один торговый корабль. Получается, враг узнал о готовящейся высадке едва ли не сразу после того, как кесарь принял решение. И если, — он сделал паузу, — если предположить, что все совпадения, окружающие Кальдмеера, — счастливая случайность, то выходит, что предателем является некто в окружении кесаря. Если так, адмирал цур зее честно исполнял свой долг, прикрывая отход торговых судов, а вице-адмирал принял вполне тактически верное решение, своим отступлением сохранив десяток военных кораблей. Но все это верно лишь в том случае, если в окружении кесаря существует предатель. Если… Проклятое если. Если есть настоящий предатель, то вся вина за гибель людей и кораблей лежит на нем. Если его нет, то Вернер дезертир. Или Олаф плохой адмирал. Или Олаф предатель. Что бы она ни говорила на суде, ее показания могут вывернуть в любую удобную сторону. Спасать брата — значит погубить адмирала. Касание жесткой широкой ладони. «Реинхилд» — всегда как будто с укором. Белый цветок на фоне черной ткани. Теплая искренняя улыбка. Спасать адмирала — значит погубить Вернера. Родного брата, который принял ее прихоть, который не только взял дурную сестру на корабль, но и сделал адъютантом. И иллюзорный шанс спасти обоих. Не выбирать. Хотя от нее ли зависит выбор. И это тоже иллюзия. Но сейчас ей этот шанс как будто дают. - Как его найти? — Рейн сосредоточенно нахмурилась, понимая, что это именно тот вопрос, который хочет услышать дознаватель, и торопливо уточнила: — Как Рейн Эберт может его найти? - Если бы я знал ответ на первый вопрос, он уже был бы найден, — Этингер чуть усмехнулся. — Ведите жизнь, обычную для человека вашего возраста и положения. Вы безземельный дворянин. Вашу прошлую аскетичность можно объяснить как страхом перед влиятельным кузеном, так и желанием сперва достигнуть приличного звания на флоте и выбрать партию получше. Теперь же, понимая, что кузен оказался в сложном положении, вы пытаетесь упрочить свое, выгодно женившись. Конечно, с вашим статусом вы без кузена не вхожи во дворец, зато вполне способны посещать общество рангом пониже. Не отказывайтесь от приглашений, ищите знакомств. Внимательно смотрите, внимательно слушайте. Обращайте внимание на все, что может показаться подозрительным. Чьи-то частые поездки, новые знакомства, новые привычки или предпочтения, брошенные мельком фразы — что угодно. Обо всем вы должны будете сообщать моему человеку. - Как я могу волочиться за дамами, если это предполагает… — Рейн кашлянула. — Более тесное общение, нежели простые разговоры. - От танцев и поцелуев с вас не убудет, — насмешливо прищурился дознаватель. — В конце концов, на приемах у кесаря вы неплохо себя показали. Насчет прочего… Надеюсь, вы слыхали о заведении баронессы Ройс? Настоятельно рекомендую посетить его и, в частности, госпожу Агну. Особенно после приемов. И последнее. Надеюсь, вам не нужно объяснять, почему этого разговора не было? - Вернер ведь знает, что меня увезли в тюремной карете. Что я скажу ему? — быстро уточнила Рейн, стараясь не думать о том, как станет наведываться в известный на всю столицу бордель. Хосс, изрядно налакавшись, любил поделиться с Вернером подробными впечатлениями, от которых у нее вяли уши и одновременно становилось жарко и стыдно. - Правду, — Этингер чуть пожал плечами. — Что вас допрашивали об обстоятельствах боя и плена. - И как я стану проворачивать все то, что должен делать Рейн Эберт? Как я объясню это брату, если не говорить о… нашей договоренности? — быстро уточнила Рейн, нутром чуя, что тратит время первого дознавателя зря. · Поверьте мне, очень скоро у вашего брата не останется времени для лишних вопросов, — сухо отозвался мужчина и, сцепив пальцы, выразительно указал взглядом на дверь. Карету потряхивало на булыжниках. Сквозь стук копыт и поскрипывание колес Рейн различала звуки пробуждающейся столицы — хлопанье дверей, разговоры, далекие крики чаек, кружащихся над Эйной. Создатель, во что она влипла? На что подписалась? И как можно верить этому серому человеку, назвавшемуся первым дознавателем? Кесарская курия… Рейн и в самом деле прежде не слыхала о ней, а теперь, выходит, согласилась следить и доносить. Честность лучше дыбы — какое, кошки побери, благородство и человеколюбие. Этот Этингер прямо-таки одолжение ей сделал. «А ведь он мной манипулировал», — мрачно думала женщина. Сначала как следует подготовил, напугал, при этом даже не угрожая — просто позволил поверить в то, что других исходов и быть не может — либо брата объявят дезертиром, либо предателем назначат Олафа, но смерть одного из них неминуема. И ведь он знал, до начала разговора знал, что Реинхилд Бермессер неровно дышит к «выскочке» и «оружейнику», иначе бы не выворачивал разговор так, чтобы Рейн все время приходилось защищать то его, то брата. Но откуда? Неужели шпионы из Хексберга и Старой Придды донесли, что адъютант Бермессера подозрительно много крутится возле Кальдмеера? Так или иначе, этот Этингер откуда-то знал, что для Рейн одинаково ценны и брат, и Ледяной. Он даже позволил ей поверить, что от нее что-то зависит. Он сделал так, что она сама радостно согласилась быть доносчиком. Смотрите, слушайте… Будто шпион, если он в самом деле ходит на эти собрания, станет похваляться о том, как предупредил фрошеров или получил за свое предательство мешок с золотом. Какая дурость! Но тогда зачем? Зачем весь этот балаган с каретой, с разоблачением, с предложением о сотрудничестве? Что этот неприметный серый человек с ледяными глазами хочет от нее, Рейн? И главное, как уберечь брата и Ледяного? Олаф не отступит — он ясно дал это понять еще в Хексберге, но и у Вернера достаточно союзников — чего стоит принц Фридрих. На первый взгляд дезертирство брата очевидно, но этот Этингер отлично продемонстрировал, как решение Кальдмеера защищать караван можно повернуть против него. Проклятье! Выходит, ей и вправду придется довериться дознавателю кесарской курии и делать все, что он от нее потребует — другого пути нет. Зал приемов, несмотря на дневное время, был освещен в основном свечами. Ранняя весна в столице не радовала солнцем, а день был еще слишком короток. К тому же изменившийся интерьер зала, в котором сегодня было чересчур много синего, черного и серого, «съедал» и без того тусклый естественный свет. Цвета Зильбершванфлоссе и морского штандарта. Веселый будет прием с таким убранством. Рейн скользнула взглядом по лицам присутствующих. Все знатные фамилии, старшие офицеры в парадных одеждах. Тона дамских платьев и камзолов больше темные, под стать интерьеру зала. Вернер, во дворец предпочитавший являться в камзоле, сегодня выбрал вице-адмиральский расшитый серебром сюртук, не изменив, однако, тонким белым кружевам манжет и вычурной броши с голубым топазом на шейном платке. Не забыл он и о наградах, надетых на него щедрой рукой принца. Рейн, стоя на два шага позади брата, который с деланной беззаботностью негромко беседовал с генералом Хохвенде, не уставала восхищаться его выдержкой. Сама женщина ощущала себя морским окунем на холодной сковородке — вроде бы не жжет, но и приятного мало. Сгустившиеся тучи мог не почуять разве что полный дурак — Вернер дураком не был и прекрасно понимал: если сейчас он хоть словом, хоть лицом выразит свою обеспокоенность возвращением Кальдмеера — косвенно признает вину. Он прекрасно видел — те из вельмож, что не причисляли себя к «лагерю» принца Фридриха, не удосуживали себя даже сдержанными приветствиями. Он не мог не замечать и то, что большая их часть кружилась сейчас вокруг темноволосого с небольшим, но заметным под камзолом пузиком герцога Фельсенбурга, светловолосого и подтянутого герцога Штарквинда и сухой невысокой женщины с поистине офицерской выправкой. Герцогиня Штарквинд будто бы в задумчивости поигрывала веером, изредка оглядывая зал. Рейн проследила за ее взглядом и с трудом сдержала короткий вздох облегчения. Руперт фок Фельсенбург демонстративно предпочел обществу родственников общество адмирала. Гладко выбритый, застегнутый на все пуговицы, с идеальной выправкой и бесстрастным выражением лица — Олаф был сейчас именно тем Ледяным, которого привыкли видеть при дворе и на палубе флагмана. Но ставшие резче морщины и заметно обозначившиеся мешки явно свидетельствовали о том, что путешествие в тряской карете далось немолодому адмиралу, пережившему ранение и контузию, непросто. Если в Старой Придде он будто сбросил лет десять, то сейчас добавил пять. Рейн почувствовала, как невидимая рука будто сжимает горло. Оказаться бы рядом — коснуться широкой жесткой ладони и светло-русых, уже почти совсем седых волос. Мягко, ласково… Вот только она со смерти Армана ни с кем не была нежной. Забыла. Разучилась. Да и не нужно ему это. Иначе бы хоть мельком взглянул в ее сторону. Но он смотрел на пустующий кесарский трон будто на морской горизонт — прямо и отрешенно. - Их величества кесарь и кесариня Дриксен! Их высочество принцесса Гудрун! — голос распорядителя мог тягаться с боцманским — он разнесся по залу, будто бы проникая за каждую колонну и портьеру, добираясь до самых дальних углов. Королевские гвардейцы вытянулись, замерев, распахнулись тяжелые створки, и царственная чета, а следом дева Дриксен шагнули в зал. Рейн, вместе с остальными мужчинами, опустила голову в положенном поклоне, одновременно стараясь унять быстро колотящееся сердце. Безветрие перед ливнем. Тишина перед первым залпом. - Сегодня мы приветствуем доблестных сынов кесарии, возвратившихся из вражеского плена на родную землю, — голос кесаря был под стать сложению — мощным, раскатистым. — Поражение Западного флота стало серьезным ударом для всей нашей армии. Сотни отважных офицеров и матросов сложили головы, защищая интересы Дриксен у ее западных рубежей. Их мужество и героизм навечно будут вписаны в историю флота и послужат примером для будущих поколений. Мы скорбим о достойных сынах кесарии. И их подвиг не будет забыт. Не во власти живущих вернуть жизни, однако вернуть в строй корабли — наша обязанность и долг. Повелеваем к первому дню Летних Скал спустить на воду первый корабль нового Западного флота. Рейн уловила легкий шепот, пробежавший по залу. Конечно, работа на верфях началась сразу после того, как кесарь узнал о поражении, но корабль за три месяца?! Кесаря трудно было заподозрить в невежестве, значит, речь идет о корабле, что был поставлен на верфи еще до того, как флот вышел к берегам Хексберга. - Дриксен помнит своих моряков! — Гудрун не поднималась с трона, стоящего отдельно от тронов кесарской четы, однако вся она — лицо, фигура, заплетенные в косы светлые волосы — будто превратилась в прекрасную и гордую носовую фигуру. «Надо же, — с чисто женской завистью думала Рейн, — мы почти ровесницы, но Прекрасную Гудрун художники и скульпторы изображают то Победой, то Правосудием, то едва ли не самой Дриксен, и ни у кого не повернется язык назвать ее недостаточно молодой, чтобы быть идеалом красоты. Красота — какая, по сути, мелочь, но для женщины — один из немногих козырей». - Но, скорбя о павших в бою и помня их доблесть, мы не должны забывать о героизме живых. Лейтенант флота, граф Руперт фок Фельсенбург! За доблесть, проявленную в бою и при спасении жизни адмирала цур зее, Высочайшим кесарским повелением ты награждаешься Орденом Лебедя. Рейн с мысленной усмешкой отметила, что часть взглядов устремилась на группу Штарквиндов-Фельсенбургов, а часть — к адмиральскому адъютанту. Интересно, выхлопотала орден деятельная герцогиня или же сам кесарь желает сгладить неприятный эпизод плена в послужном списке родича? Впрочем, гораздо интереснее, закусит ли граф с елками на гербе удила или примет награду с положенным придворным этикетом почтением. Фельсенбург, наверно, с большим удовольствием отчеканил бы шаг по наборному паркету, но тот спасала ковровая дорожка. Перед царственной четой он преклонил колено и, когда лента с орденом оказалась на шее, а лента из косы Девы Дриксен в руках, он поднялся, поклонившись кесарю, обернулся к залу и проговорил громко и уверенно: - Благодарю за оказанную мне честь, мой кесарь, однако я жив, потому что погибли другие. Для фок Шнееталя, Бюнца, Доннера и многих других мало даже Северной Звезды. Мне остается лишь надеяться, что их смерть не будет напрасной, а виновные в ней и в гибели всего Западного Флота понесут достойное наказание! · Так и будет, — в голосе Готфрида на секунду прозвучал тот лед, что надвигался на Дриксен с севера. В повисшей в зале тишине адъютант прошествовал к адмиралу, а Рейн отметила, что герцогиня Штарквинд выглядит очень даже довольной. А ведь наверняка знала, старая интриганка, что внук не смолчит. Чей теперь ход? Или вся эта толпа приперлась во дворец лишь за тем, чтобы посмотреть на сияние восходящей звезды молодого графа? Нет, не таков кесарь, чтобы быть актером в спектакле, поставленном руками стальной Элизы. - Прежде чем искать виновных, следует отметить всех, кто не дрогнул перед лицом смертельной опасности, — Дева Дриксен не была бы идеалом многих, если бы тушевалась от чужих колких слов. — Лейтенант флота Рейн Эберт! За мужество в бою и спасение жизни адмирала цур зее Высочайшим кесарским повелением ты награждаешься Орденом Лебедя. - Иди, — не поворачиваясь к ней, шикнул брат. - Что? — Рейн вдруг поняла, что что-то не так. Что в зале повисла тишина, а на нее смотрят. Не на брата, не мельком — именно на нее. «Гудрун назвала меня», — Рейн на мгновение ощутила собственное сердце где-то у горла. Колени гнулись плохо, пальцы, вцепившиеся в эфес, разжать бы сразу не получилось. Рейн шла, чувствуя, как пружинит под ногами ковер, глядя прямо перед собой, туда, где за тронами гордо расправлял крылья огромный, увенчанный короной, вышитый серебром лебедь. Запах яблок, расшитый подол, носок украшенного жемчугом башмачка. Рейн едва не втянула голову в плечи, когда на шею легла темно-синяя лента с тяжелым орденом. В ладонь опустилась другая — холодная, шелковая, из косы, и к ней пристала пара светлых длинных волосков. - Если у вас есть, о чем просить, просите сейчас, — голос девы звучал так тихо, что женщина едва различила его сквозь стук крови. Просить? О чем? - Мой кесарь! — собственный голос звучал слишком тонко. — Лейтенант… граф Фельсенбург сказал о мертвых, а я хочу сказать о живых. О моряках, которые гребли на вельботе. Я прошу милости для них. У их семей вряд ли хватит денег, а они достойны большего, чем гнить в тюрьме Хексберга. Я прошу — выкупите их. По залу прошелся уже куда более отчетливый шепот. Рейн разглядела едва приподнятую бровь стальной Элизы. Чуть прищуренные глаза брата. Нашла взглядом лицо адмирала цур зее, и ей померещилась едва заметная одобрительная улыбка. - Дриксен помнит своих моряков, — Готфрид едва заметно склонил голову. — Мы приказываем выделить необходимую сумму из казны и провести переговоры. Все сыны кесарии вернутся на родину. - Мои поздравления, — Амадеус Хохвенде смотрел на нее приветливо, хотя прежде предпочитал не замечать. - Благодарю, — Рейн зачем-то коснулась ордена на груди, будто желала убедиться, на месте ли он. - Да, дорогой адъютант, — голос брата звучал благодушно, но взгляд таким совсем не был. — Вы сумели удивить… многих. Рейн не нашлась, что ответить. Приятели Вернера поздравляли, почему-то глядя больше на него, и тут же забывали об адъютанте, переходя на разговоры о грядущей в лесах близ замка Мессер охоте. Рейн аккуратно разжала ладонь, отцепила от ленты приставучие волоски. Наверно, какой-нибудь юный мичман душу Леворукому отдал бы за прядь волос Девы Дриксен — у Рейн они вызывали лишь легкую брезгливость. Интересно, кому пришла в голову идея наградить еще и ее? Кесарю? Вряд ли — одно дело родич, совсем другое — безземельный дворянин под крылом Бермессера. Гудрун? А вот это возможно. Не зря ведь брат при полном параде три раза за неделю уезжал из особняка. И, возвращаясь, все более светлел лицом — больше говорил, больше шутил, хотя из гостиной испарились довольно древние серебряные кубки с инкрустированными изумрудами. Просить… Рейн запоздало поняла, что должна была просить за брата. Что ради этого ей на шею повесили бестолковое, в общем-то, украшение. Рейн Эберт, отмеченный кесарем, должен был просить о милости к потерпевшему поражение родичу Бермессеру, а вместо этого с косноязычием, достойным крестьянина, стал просить за незнакомых моряков. Поэтому Вернер так зол, хоть и не показывает этого. Проклятье! Что же делать? Ни к Готфриду, ни к Гудрун хода уже нет. Ей дали возможность — она бездарно упустила ее. Идиотка… - Лейтенант Эберт. Голос звучал негромко, но женщина ощутимо вздрогнула, потому что узнала его сразу. Вернер и другие офицеры и дворяне, видимо, заметили подошедшего еще раньше, потому что замолчали за пару секунд до того, как он назвал ее. Рейн заставила себя обернуться медленно. Посмотрела в льдисто-серые глаза и ощутила вдруг, что шейный платок затянут слишком туго, и дышать становится почти так же трудно, как перед троном кесаря. - Поздравляю вас с заслуженной наградой, — адмирал улыбался с дежурной придворной вежливостью, одними уголками губ. Взгляд… Не тепло — лишь намек, его тень, но и от этого Рейн вдруг стало жарко. — Ваша смелость — достойный пример для многих… офицеров армии и флота. Теперь он смотрел мимо. Холодно, бесстрастно, как снулая рыба. На Вернера — догадалась Рейн. Она не могла обернуться, но по тишине поняла, что на ответный выпад брат не решится. - Служить кесарии — честь для меня, мой адмирал, — Рейн вскинула подбородок и щелкнула каблуками, надеясь прервать затянувшуюся молчаливую дуэль взглядов. Ледяной чуть склонил голову, снова взглянув на нее, и, развернувшись на каблуках, уверенно направился по ковровой дорожке к трону. - Мерзавец! — прошептал Вернер. Рейн все же обернулась и увидела, что брат, всего на секунду растеряв свою придворную выдержку, как охотничий пес подался вперед. «А вот теперь началось», — мрачно констатировала про себя Рейн, одним резким движением затягивая на эфесе черную ленту принцессы.