Глава 10

- Мой кесарь, — Олаф склонился чуть ниже, чем этого требовал этикет, и, получив благосклонный, чуть заметный кивок, выпрямился. Рейн вдруг поняла, что тишина в зале приемов стала не просто полной — звенящей. Кажется, еще чуть-чуть — и лопнет невидимая струна, разнесется над украшенным лепниной потолком басовитый гул. - Сегодня звучали слова о мужестве, памяти, долге. Я тоже хотел бы сказать. О тех, кто забыл — и о долге, и о присяге. Ваше величество, перед вами, братьями кесаря и великими баронами я, адмирал цур зее Западного флота, барон Олаф Кальдмеер, обвиняю вице-адмирала графа Вернера фок Бермессера в нарушении прямого приказа, нарушении боевого порядка и дезертирстве. Я требую для него наказания, положенного морским уставом, а именно смертной казни. Рейн на мгновение прикрыла глаза, чувствуя нарастающий гул в ушах. Он сказал. Он все-таки сказал. Не на личной аудиенции, не перед чиновниками и офицерами морского суда — он сказал это посреди зала приемов, под десятками взглядов, перед лицом всего двора и части офицерства. Он будто нарочно сделал все, чтобы пути назад не было ни для Вернера, ни для него самого. - Это серьезные обвинения, адмирал цур зее. События в Хексбергском заливе требуют тщательного расследования, которым займется Морской суд, — после затянувшейся паузы проговорил кесарь. Рейн не услышала в его голосе злости, но на лицо старалась не смотреть. Вообще старалась не смотреть в ту сторону. - Мой кесарь! — Вернер стремительно, словно увидевший цель охотничий пес, двинулся вперед, но остановился не возле трона, а на полпути к нему. Так, чтобы оказаться ровно посредине зала. — Если мне будет позволено сказать… — он склонился едва ли не ниже, чем Кальдмеер. - Говори! — Готфрид повелительно махнул рукой, и теперь в его голосе слышались уже ощутимые нотки раздражения. Видно, сам кесарь не ожидал, что формальный прием превратится в свару. Рейн невольно вцепилась в рукоять шпаги, чувствуя, что сердце замирает где-то у горла. - Вероятно, ранение серьезно подействовало на память господина адмирала, — Вернер говорил с достоинством, но яд в его словах заметила даже не искушенная в придворной жизни сестра. — Я получил приказ уходить в море от него самого, и это могут подтвердить все мои офицеры. Теперь я понимаю, что, вероятнее всего, неверно истолковал его. Гибель Западного флота я переживаю как личную ошибку и личную потерю. Я, ушедший вместе со мной генерал Хохвенде и старшие офицеры «Глаубштерн» готовы отдать свое годовое жалование на постройку новых кораблей для кесарии. Рейн со своего места не могла видеть лицо брата и адмирала, зато отлично разглядела, как брезгливо скривился Руппи. Дурак! Неужели он, будущий герцог, не видит, что это реальный шанс — шанс уладить все без крови и трупов?! Не было никакого «приказа», не было никакой потери памяти, но предложенные деньги окупят строительство десятка линейных кораблей! - Расследованием займется Морской суд, — отрезал кесарь, уже не скрывая раздражения. — Довольно! - Дура набитая, идиотка, тупица! Что у тебя в голове? Мякина? — Вернер метался по гостиной из угла в угол, но на стулья из кленового гарнитура, выписанного из Ургота пару лет назад, все же не натыкался. Рейн молчала. Такие слова в отношении себя брат позволял разве что в юности. Хотя тогда он еще и поколачивать ее умудрялся — пятилетка не решалась давать сдачи, а длинные рукава и подолы платьев скрывали синяки. В шесть она научилась, а сейчас и вовсе могла бы без зазрения совести съездить кулаком в нос или коленом в пах, но не защищалась ни словами, ни кулаками, потому что он, кошки все раздери, был прав! - Я для того неделю ползал перед Гудрун на пузе, чтобы тебе эту цацку на шею повесить?! Ты должна была выйти и сказать! В мою защиту! - Да подавись! Вместе с Гудрун! — Рейн схватила «Лебедя» с края стола и, не замахиваясь, швырнула в грудь Вернера. — Я знала?! Я знала, кошки раздери, куда и зачем ты ездил и что говорить?! Ты совсем разум просрал от страха?! Когда мне цацку вешали, Ледяной тебя еще не обвинял! Что бы я стала говорить? «Простите Вернера, а Олаф вам сейчас расскажет, за что?!» — орала она куда громче, чем братец шипел. Хорошо, что у того хватило ума к ночи распустить всех слуг и оставить только солдат во дворе. - Наплела бы о милосердии, сострадании и важности нового флота, — Вернер презрительно скривился. — Будто тебя говорить нормально не учили — блеяла как овца про моряков! Ты, дура, хоть понимаешь, что если их выкупят и притащат в суд, они подтвердят, что я ушел без приказа? - У Олафа же вроде потеря памяти от контузии, — ядовито напомнила Рейн. — Он ведь сам тебе уйти приказал, и все могут это подтвердить. - Дура, — Вернер отодвинул стул и устало на него опустился. — Ладно, с мастерового спросу мало — он тупой, как гаунауский валенок, но я-то знаю цену линеалам — увидев Альмейду, я передал на флагман, что нужно уводить флот, бросив купцов, а он послал меня подальше. - Да? — протянула Рейн. — Мне из лекарской каюты сигнальных флагов было не видно — Кальдмеер меня именно туда отослал. - Скотина, — Вернер потер переносицу. — Да, именно так и было. Хотя по возвращении в Эйнрехт я доложил, что Ледяной бросил личный вызов Вальдесу, а меня отослал — не мазать же дегтем покойника. Рейн отвела взгляд. Лебедь, обвитый темно-синей орденской лентой, будто змеей, валялся на полу. Нехорошо — надо бы поднять, но не при Вернере. Первая его ложь была красивой, вторая — удобной. Дриксен нужен новый флот, а на флот нужны деньги. Вернер спас «Глаубштерн» и десяток кораблей, что подчинились приказу вице-адмирала. Если все они пережили шторм, то офицеры тоже ходят в свидетелях, но Вернер наверняка постарался, чтобы они подтвердили его слова. В конце концов, это в их же интересах. Олаф совершил ошибку, приказав флоту защищать неповоротливые торговые суда, но не пошел против чести и долга. При этом раскладе Вернера простят, а Ледяного спишут на берег, замяв тактическую ошибку отставкой по ранению. Волки сыты, овцы целы. - Ты ведь подтвердишь, что видела сигналы? — Вернер расценил ее молчание по-своему. Теперь он не шипел, не злился — просил, с надеждой глядя в глаза. - Я не буду лжесвидетельствовать под присягой, — медленно проговорила Рейн, сумев не опустить глаза. - Если меня казнят, наш герб разобьют, а все земли и средства отпишут короне, а еще хуже – отдадут какому-нибудь выскочке вроде Ледяного, — понизив голос, почти ласково проговорил Вернер. — В любом случае, ты останешься на улице с голым задом, и даже портовой шлюхой тебя не возьмут — на этакую жердь матросня не польстится. - Пойду лекарем к господину адмиралу, — Рейн ответила брату вежливой улыбкой, стерпев очередную колкую пакость. — Картечь я вытащить смогла, думаю, справлюсь и с другими обязанностями, когда они появятся. - А-а-а, — протянул Вернер, прищурившись, и женщина поняла, что зря приплела к разговору Олафа. И еще — что ей сейчас очень хочется дать братцу в рожу. — Создатель, как же я сразу не догадался, что тебя снова тянет как свинью в грязь. Сначала какой-то фрошерский пират, теперь мастеровой… То-то ты так просилась на «Ноордкроне»! То-то он сегодня с тобой раскланивался! Оно и понятно — кто еще польстится на жердь, кроме такой же жерди! Вернер, наверно, хотел сказать что-то еще, но охнул и схватился за нос. Кровь закапала на белый шейный платок, заколотый брошью с топазом. Рейн потерла занывшие костяшки и, поднявшись, негромко посоветовала: - Не запрокидывай голову, а то захлебнешься. Доброй ночи, дорогой брат. - Реинхилд! — Вернер так стремительно плюхнулся на колени и вцепился в ее руку, что женщина не успела отпрянуть. — Рейн, дорогая моя! Прости меня за эти злые слова! Я боюсь! Я правда очень боюсь смерти и несу всякий вздор! Я прошу, я умоляю тебя! Скажи о приказе! Это почти не ложь, это спасет нас обоих! Это не ложь — ты не видела флагов, потому что была в каюте, но они были! Тебе надо только напомнить Ледяному! А когда суд пройдет, я буду хлопотать о твоем повышении. Или хочешь в Мессер? Ты, наверно, устала от всей этой походной жизни… Я что хочешь, что скажешь, для тебя сделаю, только свидетельствуй, что приказ был! Он хватал ее руки, пачкая льющейся из разбитого носа кровью. Рейн было противно и одновременно до слез жалко брата. Страшно. Страшно видеть неотвратимую, выстроившуюся в линию смерть. Страшно слышать свист ядер, видеть месиво из пороховой гари, щепок, крови, тел. Страшно. Как хорошо, что ее сознание выкинуло это, не сохранило. Даже лица, приходившие в Хексберг, и те ушли почти все. Страшно… - Напиши Олафу. Что хочешь — любую чушь, за которую не зацепятся дознаватели. Я отвезу письмо завтра, как твой адъютант. Я поговорю. Попробую поговорить, — быстро, не глядя на брата, проговорила Рейн, торопливо освобождая испачканную в крови руку. Линарец Вернера с достоинством перебирал копытами по булыжникам. Хорошо, что в столице можно ехать только шагом — конь был неспокойным, и она боялась позорно вывалиться из седла. Рейн ощущала взгляды, хотя старалась смотреть прямо перед собой. Прохожие смотрели мельком, стараясь не угодить под копыта. Юные девы — куда более внимательно. Подмечали и прямую спину, и тонкое лицо с чуть длинноватым подбородком, чувственные губы, и светлые, романтично вьющиеся волосы, и Лебедя на шее. Смотрели, хихикали и шушукались. Этингер должен был быть доволен. Слухи из дворца кесаря по столице разлетались быстро. Сегодня утром в особняк брата принесли приглашение для «героя битвы при Хексберге, лейтенанта Эберта» от вдовствующей графини Майер. Рейн не знала о ней ничего, но, судя по тому, как брезгливо поморщился брат, Майер была не из «нужных людей». Не разорвал — и на том спасибо. Особняк адмирала цур зее лично Олафу не принадлежал и переходил вместе со званием от адмирала к адмиралу. Рейн не была внутри ни разу, но от брата слыхала, что от каждого адмирала дому доставалось: то лепнина на фасаде, то новые обои, то обшивка и гарнитуры. Каждый адмирал менял его на свой вкус, в итоге дом, построенный едва ли не сотню лет назад, стал этаким гомункулом, перенимающим черты каждого нового хозяина. Олаф был аскетом. На первом этаже, в гостиной, на лестнице и в коридорах второго этажа Рейн не увидела ничего, за что бы мог зацепиться взгляд. Ни картин, ни кованых подсвечников, ни заказных ваз, ни ставших в последнее время модными дриксенских часовых механизмов, ни древних гипсовых антиков и их копий. Особняк был безлик и уныл, будто хозяин здесь не жил или ему было плевать на внутреннее убранство. И женская рука явно не касалась его — Рейн не могла бы представить себе даму, которая не украсит столик у окна вазой, а шторы выберет такие темные и тяжелые. Кабинет, куда немолодой, прихрамывающий, с обветренной физиономией моряка слуга привел ее, тоже не радовал глаз деталями интерьера. Длинный шкаф из темного дерева, такой же письменный стол, темные портьеры, собранные серебристыми шнурами. Олаф стоял у окна, расставив ноги и сложив руки за спиной, будто на палубе в качку, и казалось, что перед ним открывался вид не на весеннюю столичную улицу, а на затянутый облаками горизонт. Рейн вспомнила ту же фигуру в украшенном орлиными перьями шлеме и посеребренном нагруднике. Фигуру, что искала глазами в пороховой гари. Едва за ее спиной закрылась дверь, Олаф обернулся. - Господин адмирал, — Рейн сухо кивнула, придерживая шпагу, на эфесе которой красовалась иссиня-черная лента из светло-русой косы Гудрун. Рейн с удовольствием сунула бы ее в стол и забыла навеки, но лента подчеркивала статус. Лейтенант Эберт ни за что бы ее не снял. — Письмо от господина вице-адмирала. — И торопливо достала запечатанный конверт из-за отворота форменного сюртука. - Руппи, оставь нас наедине, пожалуйста. Только сейчас она заметила, что в кабинете был третий. Наследник герцогов с елками на гербе стоял у дальнего шкафа, и от двери его можно было заметить, лишь повернувшись. На просьбу адмирала он, не скрывая удивления, вскинул брови, но коротко кивнул и, смерив Рейн долгим внимательным взглядом, все-таки вышел и прикрыл за собой дверь. - Здравствуй… Олаф, — обращение, так легко слетавшее с губ в стенах вражеского особняка, здесь казалось слишком личным. Так не мог говорить адъютант вице-адмирала. Так не могла говорить Реинхилд фок Бермессер. Ледяной пересек разделявшее их расстояние, чуть склонил голову и, забрав из ее протянутой руки конверт, удержал пальцы в ладони, коснулся губами. - Реинхилд, — он даже не стал смотреть на письмо — отложил его на край стола, продолжая глядеть прямо и внимательно. — Я рад, что вы нашли время и возможность посетить дом адмирала цур зее. - Посетить вас, — поправила Рейн, не опуская руки, чуть сжимая теплые жесткие пальцы. — Я рада, что вы здесь, господин адмирал. - Благодаря вам, — Кальдмеер чуть заметно приподнял уголки губ. Помедлил, но все же первым отпустил ее руку, а потом опустил ладонь в карман камзола. Подснежник потерял все белые лепестки, остался лишь стебель и игольчатые листья. - Я исполняла свой долг, — голос дрогнул. Получил, все-таки получил — и записку, и знак. Или это тот первый, что рос в еще мертвом саду в Старой Придде. - На борту «Ноордкроне», — напомнил адмирал. — Но не в трактире, когда передали мне записку через торговку. - Господин вице-адмирал хочет напомнить вам о случившемся в Хексбергском заливе, — Рейн указала взглядом на письмо, лежавшее на краю стола. — Он заметил приближение флота Альмейды и передал на флагман, что нужно отступать. Вы велели защищать караван. Он спорил, вы не соглашались. В итоге вы послали его… к кесарю, а он превратно истолковал сигналы и ушел в море. А вы… потеряли память при контузии. — Рейн сама понимала, насколько бредово это звучит. Сигналами передать «идти к кесарю»… Чушь кошачья. В такое судьи поверят, только если в ушах будет стоять звон монет. - А, так вот о чем вице-адмирал вел речь вчера, — Олаф понимающе кивнул, но Рейн уловила изменение интонации и взгляда — вежливая холодность. — Ну а что же вы, как помощник лекаря, скажете? Мог я утратить память? Были ли сигналы? - Скажу, что удар по голове зачастую лишает памяти, — Рейн разглядывала ковер и носки вычищенных до блеска адмиральских сапог. Интересно, хромой отставной моряк их чистит или лично адмирал цур зее не гнушается щетки? — И еще скажу, что, как помощник лекаря, смотрела на людей, а не на сигнальные флаги. — Она сглотнула и быстро добавила: — Но это не значит, что спора и приказа не было. - Не значит, — согласился адмирал, заложив руки за спину, и качнулся с каблука на носок. — А вы со своего места не могли слышать приказов и видеть флагов. Выходит, я утратил память, а вы прибыли, чтобы ее освежить. В его голосе не звучал укор, но Рейн чувствовала его кожей и не могла поднять глаза. - Брат — все, что у меня есть. Не будет его — не станет меня. И Рейн, и Реинхилд, — тихо проговорила она. Это было низко. Отвратительно. Но Рейн по матушке видела, как слезы женщин действуют на мужчин. Особенно слезы тех, кто никогда не плачет. Иголка пряталась в рукаве сюртука и послушно вошла в ладонь. Рейн невольно всхлипнула, и от боли слезы сами выступили и покатились по щекам. - Рейн, — адмирал то ли не замечал, то ли не хотел замечать — его голос звучал над ее опущенной головой. — Я понимаю — это очень удобно. Вице-адмирал понял опасность и пытался сохранить флот. Ушел в море, уведя за собой жалкие его остатки. Адмирал цур зее проглядел врага, решил защищать караван. Но кроме гибкой человеческой правды есть правда моря. Кроме воинского долга есть долг человеческий. Я должен морякам, оставшимся на дне Устричного моря. И пока предатель не ответит за свой поступок, им не будет покоя. Я должен и вам — я дважды вам должен, и сделаю для вас все, что в моих силах, но тот долг выше. Не просите меня пойти против совести. Долг… Долг перед шаутбенахтом с черным от гари лицом, перед рослым священником Славы, перед молодым светловолосым лейтенантом, которому ядром оторвало голову, перед толстеньким лекарем… Они ждут — они стоят, как перед боем на шканцах, и ждут. И матушка в Рассвете, и раненый адмирал с желтым лицом покойника, и Вернер в петле… Она уже не играла. Слезы, будто прорвав невидимую, давно установленную плотину, лились по щекам сами. Рейн пыталась сдержать их, слизывала с губ, но вместо этого получались лишь судорожные всхлипы. - Рейн, я прошу вас… Широкие ладони легли на ее плечи, сжали, чуть встряхнули, потом усадили в кресло у стола. Рейн понимала, что не может успокоиться — вдыхает, кусает щеки изнутри, губы, закрывая лицо рукой, и не может. - Простите меня, — выдавила она, чувствуя, как булькает в горле. — Простите! Я успокоюсь. Я уйду. Я понимаю. Простите меня. Простите, адмирал. Олаф… Быстрые шаги, тихий скрип открывающейся двери. Слова сквозь шум в ушах, что-то про лекаря, что живет на другой стороне, в конце улицы. Снова шаги, шорох ткани, жесткие ладони, почти силой отводящие ее руки от лица, ткань, касающаяся щек, глаз. К счастью, он ничего не говорил. Он шел к своему званию из низов — вряд ли это были первые женские слезы в его жизни: перед лейтенантами и капитанами, приносящими дурные вести об ушедших в море навсегда мужьях, отцах, братьях, плачут куда горше. Успокаивать словами бессмысленно. Рейн закрыла глаза, чтобы не видеть его лица, сжала в руке поданный платок, стараясь дышать глубоко, давя всхлипы. Глупая идея, позорная. Снова звук открывающейся двери, шаги — более быстрые, чем адмиральские. Резкий мятно-горький запах. Рейн послушно приняла кружку, на дне которой плескалась успокаивающая настойка. Зубы свело от горечи, и проглотить эту дрянь вышло не с первого раза. Сонное отупление пришло быстрее, чем ушли заложившие нос проклятые сопли. «Надо бы использовать платок по назначению», — мелькнула мысль, — «но не при адмирале же». Впрочем, куда уж сильнее позориться. Она хотела играть, как женщина, а в итоге, сама себя накрутив, выставила истеричкой. - На столе чистая вода и полотенце, — только сейчас она заметила, что Олаф снова стоит у окна, заложив руки за спину, но говорит, не поворачивая головы. — Останьтесь здесь, пока не уйдут следы слез. - Спасибо, — хрипло проговорила Рейн, поднялась, стараясь не обращать внимание на легкое головокружение. Вода в небольшой бадье оказалась почти ледяной — то что нужно для распухшей физиономии. Хорошо, что он смотрит в окно. И плохо. Потому что этот жест может означать и нежелание смущать, и презрение. - Что мне передать господину вице-адмиралу? — откашлявшись, уточнила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно суше. - Вам не удалось освежить мою память, — отозвался Олаф, по-прежнему глядя в окно. — «Защищать караван» — таков был приказ для всех военных кораблей — другого я не отдавал. Рейн медленно кивнула, хотя понимала, что спиной он не видит, а свет сейчас ложится так, что комната вряд ли отражается в оконном стекле. Надо уходить — она достаточно унизила себя и достаточно себя опозорила. Не только перед Кальдмеером — перед Руппи. - Простите меня за эту сцену, господин адмирал, — добавила тихо. - Вам не за что извиняться, Реинхилд, — так же тихо отозвался он, чуть повернув голову, но в голосе не было ни намека на теплоту. — Вы делали то, что считали верным. Я остаюсь верен себе. В случае, если Морской суд подтвердит вину вице-адмирала, я обещаю позаботиться о вас. О лейтенанте Рейне Эберте или о графине Реинхилд фок Бермессер — как пожелаете. Особняк казался пустым. Вернер уехал на допрос в Морской суд, когда она была еще у Кальдмеера, и не возвращался, хотя короткий весенний день перешел уже в серые сырые сумерки. Нудное тиканье небольших, украшенных затейливыми золочеными фигурками змее- и рыбодев, часов раздражало. Часы выглядели безвкусно, а ходили скверно — заводить их приходилось трижды в день, но Вернер следовал моде и продать их отказывался наотрез. Надо бы распустить слуг, думала Рейн, оставив только самых необходимых — кухарку, ее немую служанку, слугу Вернера, что занимался освещением и уборкой, управляющего, что следил за особняком в отсутствии брата. Отпускать ли солдат и псаря с быкодерами, которые жрут как не в себя, в Мессер? Вернер, к счастью, жалование выплатил совсем недавно, но если его поместили под арест и следствие затянется, деньги нужно будет где-то искать. Управляющий замком жалование выплатить сможет, а вот получить от него деньги Рейну Эберту уже не удастся. Рейн зарылась пятерней в волосы. Проклятье, а ведь она не верит до конца, что дело может дойти до плахи. Брат предложил выход, который устроил бы всех, в том числе Олафа. Кальдмеер упрям и честен, он верен долгу и сам, похоже, верит, что морякам не будет покоя, пока виновные не понесут наказание, но он не просто моряк — он адмирал. Он понимает, не может не понимать, что Дриксену нужны новые корабли. Северный флот не закроет побережье, а кроме Альмейды остаются еще и пираты. Два адмирала нашли бы решение, но беда Вернера в том, что он фаворит Фридриха. Старуха Штарквинд решила ударить по тылам, пока политический противник воюет с Талигом. Не нужно быть придворным интриганом, чтобы понимать, кому выгоден суд и приговор. Если бы возник кто-то третий — тот, кто сообщил фрошерам о грядущем походе — его вина первая и главная. Если бы… Рейн торопливо вскочила с кресла. Проклятье! Ей ведь направили приглашение! Дознаватель курии утверждает, что от ее ушей в обществе может быть хоть какая-то польза, так почему бы не схватиться хотя бы за эту соломинку? У вдовствующей графини Майер было три дочери-погодки на выданье. Агнет — старшая, невысокая и полноватая, со светло-серыми волосами, в голубом платье; Алеит — средняя, чуть выше и стройнее, но с неприятным вытянутым лицом, в синем платье; и Аннелис — младшая, невысокая, хрупкая, с отливающими в рыжину волосами, миловидным личиком и некрасивой, но умело запудренной крупной родинкой на носу. После изящного, на гордость Вернеру, поклона хозяйке дома и ее дочерям и представления все три слаженно присели в книксене. А Рейн вдруг сообразила, что по именам, учитывая любовь четы Майер к первой букве алфавита, их с первого раза не запомнит. Гостей в доме графини набралось человек тридцать. Средних лет дамы с дочерьми, некоторые еще и с мужьями. Молодых дворян вместе с ней Рейн насчитала шестеро. Трое немолодых мужчин, судя по подчеркнуто простой одежде без украшений, но выполненной из явно дорогих тканей, — то ли купцы, то ли чиновники. - Довольно интересное общество собралось сегодня, — негромкий женский голос прозвучал откуда-то сбоку. - Несомненно, сударыня, — Рейн обернулась к средних лет даме с круглым приятным лицом, одетой в строгое серое платье. Пока лейтенант прикидывала, к какой бы компании лучше примкнуть, она нашлась сама собой. — Не имел чести быть представленным. Лейтенант флота его величества кесаря Рейн Эберт. - Госпожа Ирма Ребиндер, — дама подала руку для поцелуя и уточнила: — Супруга покойного купца Ребиндера. Моего бедного мужа хватил удар, когда пришла весть, что его корабль стал добычей фрошеров в Хексбергском сражении. Три дня — и он ушел в Рассветные сады. - Соболезную вашему горю, сударыня, — Рейн чуть склонила голову. Интересно, эта Ребиндер сделала уточнение про корабль специально для «лейтенанта флота»? - Оно не должно затмевать разум, дорогой лейтенант, — Ирма улыбнулась. — Мой старший сын давно в могиле, а младший слишком мал, чтобы перенимать дела. Во все приходится вникать самой. Кстати, — она изящно повела веером в сторону комода, — вы не находите эту вещицу несколько вызывающей? Рейн проследила за ее жестом и поняла, что веер указывает на небольшие часы, украшенные позолоченными фигурками рыбодев, — они явно были близкой родней тем, что стояли в гостиной у Вернера. С ума что ли посходили по этим мифическим девам? - Мне трудно судить — я мало разбираюсь в убранстве особняков, — осторожно отозвалась она. Прийти в первый раз в дом и хаять хозяйский вкус — плохое начало светской жизни. — Подобные часы стоят и в гостиной моего родича. Похоже, они пользуются популярностью, хотя слуги сетуют, что заводить их приходится слишком уж часто. - Необоснованной популярностью, скажу я вам, — сообщила женщина доверительно. — Мой супруг занимался продажей часов. Прекрасные механизмы с высокой точностью хода и лаконичным исполнением были популярны не только в Дриксен, но и за границей. Пока полтора года назад довольно посредственный мастер Миллер не начал выпускать эту безвкусицу. Покупатели словно с ума посходили — Талиг, Фельп, потом и наши присоединились. Достойные мастера несут убытки. - Возможно, веяние моды, — Рейн пожала плечами. — На Изломе закономерно вспоминать о древних временах и их демонах. - Лучше бы все вспоминали о благочестии и Создателе, — скептически поджала губы жена купца и, словно спохватившись, улыбнулась. — Впрочем, я утомила вас своими сетованиями. Вы верно не для того прибыли на прием, чтобы слушать старую вдову. Пойдемте, сударь, я представлю вас интересным людям.