Глава 11

Заведение баронессы Ройс располагалось в трехэтажном особняке в самом начале мещанского квартала неподалеку от Больших дворов. На улице стемнело совершенно, но фонари в этой части столицы зажигали исправно, и стражники проходили регулярно — молодому дворянину в скромном сюртуке и плаще, но на приличной лошади опасаться было нечего. Чем ближе Рейн подъезжала к известному на всю столицу и довольно дорогостоящему борделю, тем больше ей хотелось развернуть лошадь в сторону родного особняка. Что говорить? Как себя вообще вести? И чем, в случае чего, платить? Рейн постеснялась забирать из комода брата весь кошель — вытащила десять золотых. Три умудрилась проиграть престарелому чиновнику в карты, еще один пришлось отдать не в меру расторопному конюху графини, который не поленился вычистить линарца. Внутри бордель выглядел совсем не так, как женщина себе представляла — ни большой залы со столами, как в трактире, ни фривольно одетых дам, ни подвыпивших мужчин, хватающих этих самых дам за что подвернется, ни пьяного гогота, ни чадящих свечей, ни развеселых скрипок. Широкая лестница заканчивалась большим, неярко освещенным холлом, из которого вело четыре одинаковые на вид двери. Убранство было довольно дорогим и, на вкус Рейн, вычурным — лепнина на потолке, резные наличники на дверях, позолоченные светильники, гобелен со сценой охоты и тут же несколько картин. Немногословная служанка средних лет забрала у нее шляпу, плащ и, что неприятно, шпагу, и скрылась в одной из дверей, оставив «гостя» изучать интерьер. - Приветствую вас, сударь, — грациозно выплывшая из центральной двери чуть полноватая дама лет сорока обладала негромким бархатным голосом, округлым лицом с тонкими чертами, по-южному черными волосами и орехово-карими глазами. - Госпожа баронесса, — Рейн поклонилась, как полагалось этикету, и собиралась представиться, но женщина чуть качнула головой. - Вы вольны назваться как вам угодно, сударь. - Рейн, — она прикинула, что именоваться лейтенантом флота в стенах борделя было бы пошло. — Простите, я впервые имею удовольствие посетить ваш, э, особняк, и не знаком с местными правилами и обычаями. - Правила довольно просты, господин Рейн, — баронесса чуть обнажила в улыбке крупные зубы, голос звучал с дежурной вежливостью. — Моим гостям запрещается посещать другие комнаты, кроме тех, куда их пригласили. Мои «постоялицы» — свободные дамы, их запрещено удерживать силой, принуждать или причинять вред. Мы не оказываем услуги в долг — плата взимается сразу в полном объеме. Впрочем, довольно о запретах. — Голос ее чуть потеплел. — Как вы желаете провести время, господин Рейн? Предпочитаете светскую беседу, музицирование? Будет ли это сопровождаться соитием? Предпочитаете блондинку, брюнетку, рыжую, юную деву или даму в годах, среднего сложения, полную, худую? Рейн от такого выбора слегка опешила. Этингер не потрудился описать госпожу Агну, тем более уточнить, какие «услуги» она оказывает. И что делать с оплатой? Шесть золотых — хорошая сумма, но как узнать, сколько стоит нужная дама? - Мой добрый приятель, — осторожно начала Рейн, метя пальцем в небо, — господин Герхард, настоятельно рекомендовал мне посетить госпожу Агну. Я склонен довериться его вкусу. Баронесса смотрела на нее более внимательно. Рейн успела поверить, что сморозила какую-то чушь — что не стоило упоминать дознавателя, что никакой Агны среди проституток нет, что она стоит дороже всего месячного жалованья бедного лейтенанта. - О, у вашего друга действительно превосходный вкус, — наконец протянула она, чуть заметно щурясь. — Надеюсь, господин Герхард предупредил вас, что госпожа Агна, в соответствии со своим именем, не предается любовным утехам? · Конечно, — Рейн торопливо кивнула. — Я не ищу телесной близости, госпожа баронесса. Комната госпожи Агны больше напоминала монастырскую келью, хотя Рейн в последней бывать не приходилось. Серые, нарочито некрашеные, не обшитые тканью стены, грубо сколоченная кровать с соломенным матрасом без подушки, деревянный стул у окна и еще один у кровати. Госпожа Агна сидела у окна, сложив руки на подоконнике. Едва стукнула дверь, она обернулась, глядя на Рейн удивленно и немного испуганно. Меньше всего эта девушка походила на проститутку. Серое платье с высоким, давящим на шею воротом, высокая прическа, убранная под вуаль, бледное лицо сердечком, широко распахнутые голубые глаза. Она неуловимо напоминала кесариню Маргариту и одновременно легендарную талигойскую святую, как любили ее изображать. - Простите, если напугал вас, сударыня, — под взглядом голубых глаз она почему-то почувствовала себя виноватой. — Рейн, меня зовут Рейн. - Зачем вы пришли ко мне в столь поздний час, господин Рейн? — ее голос в полном соответствии со взглядом звучал испуганно. - Не по своей воле, сударыня, — честно сообщила она, борясь с желанием слинять. Все происходящее походило на дурной сон или такой же дурной фарс. — Но мой друг, господин Герхард, очень хотел, чтобы я посетил вас именно сегодня. - Герхард? — лицо девушки мгновенно стало сосредоточенно-спокойным. — Об одном ли человеке мы думаем, сударь? О человеке в сером, чья работа связана с заботой о ближнем? - Вы правы, сударыня, — после секундного замешательства кивнула Рейн. Какая все-таки удачная игра слов. Агна, не говоря ни слова, поднялась и грациозно скользнула к невидимой до этого небольшой дверце, расположенной прямо в стене. Рейн пришлось согнуться, чтобы последовать за ней. Коридор был темным и узким. Вильнув один раз, он неожиданно закончился еще одной дверью. Комната за ней была еще меньше комнатки госпожи Агны — здесь не было окон, а внутри помещался только стол и пара стульев. Комната была абсолютно безлика, если не считать стены, выглядевшей весьма причудливо — небольшие круглые отверстия располагались в несколько рядов, подобно пчелиным сотам. Девушка пропустила ее внутрь и мягко прикрыла дверь. - Ну наконец-то, — Конрад, до этого сидевший, откинувшись на спинку стула, выпрямился, а кинжал, которым чистил ногти, спрятал в ножны на поясе. — Я уж подумал, что вы решили блудануть. - Блудить меня прислали как раз сюда, — Рейн криво усмехнулась, чувствуя растерянность и одновременно раздражение. Наемника она ожидала увидеть меньше всего, и чтобы как-то отыграться за секундное замешательство, невинно уточнила: — Вы тут работаете? - Для этого есть куда менее дорогостоящие уши, — Конрад выразительно кивнул на отверстия в стене. — А вы, похоже, слушать не умеете. Или не хотите. - То есть? — Рейн выразительно изогнула бровь, пытаясь прикинуть, о чем забыла сказать или чего не сделала. - То есть вам объяснили, что нужно делать для того, чтобы помочь всем. Но вы, видимо, решили, что умнее и сможете уладить спор между двумя адмиралами с помощью соплей, — Конрад отразил ее движение бровью. - Меня просил брат, — быстро проговорила Рейн, почувствовав, как краснеют уши. Значит, следят. За домом Вернера или адмирала? Хотя скорее всего за обоими. Но откуда наемнику известно про то, что она рыдала у Ледяного? Хотя и тут не нужно много ума. Олаф отправлял Фельсенбурга за успокоительной настойкой. Достаточно зайти в лавку лекаря и спросить, что он купил. - Записку вас тоже брат просил оставить? Вместе с цветком? — наемник, явно довольный произведенным эффектом, вновь откинулся на спинку стула. — Ваш порыв удачно совпал с нашими интересами. Плохо то, что солдаты, присланные из замка Фельсенбург, отменно стреляют — допрашивать некого. Я вообще склонен думать, что вся эта засада устроена герцогиней Штарквинд — покойники в этой партии куда выгоднее живых. И не пяльте глаза как сыч. Неужели вы думаете, что в заведениях на главном тракте нет соглядатаев? - Подождите, — Рейн запустила пятерню в волосы и тут же торопливо одернула руку. — Вы специально сказали мне о засаде, чтобы я предупредила Олафа… адмирала. И герцогиня… Вы хотите сказать, что засаду организовала Штарквинд? Своими руками хотела убить внука?! - Допрашивать уже некого, — повторил Конрад и мрачно усмехнулся. — Наемники мертвы. Тот, кто им платил, исчез. Думаю, мертв тоже, а труп всплывет где-нибудь по течению Эйны. Не будьте наивны, Реинхилд. Мертвых адмиралов удобно поднимать на щит. Мертвыми внуками удобно прикрывать свои интересы. Впрочем, мертвые адмиралы и адъютанты не могут рассказать о дезертирстве. Но тут как раз проще — спросить с вашего брата гораздо легче, чем с герцогини. А кесарю выгодно, чтобы те, кто копошатся под его троном, вцепились друг другу в глотки, а не спелись за спиной. - Вы как-то слишком осведомлены для простого наемника, — Рейн чуть качнула головой, в которой пока плохо помещались теории Конрада. Слишком длинный день. Слишком много новой информации. Впрочем, это к лучшему — нет времени подумать, какой дурой она выставила себя перед адмиралом. - Я дорогостоящий наемник, — мужчина выразительно улыбнулся. — Да, я не светская персона и не бываю при дворе, зато знаю много интересных историй, которые сейчас мало кто расскажет. Особенно вам. - Например? — скептически хмыкнула Рейн. - Например, о молодом лейтенанте, который любил прогуливаться под окнами одного столичного особняка. Лейтенант служил во флоте и в столице бывал очень редко, но к особняку ходил едва ли не чаще, чем в церковь на службу. Ходил, вздыхал, смотрел на окна юной обитательницы особняка и все свое небогатое жалованье тратил на цветы, которые крепил к ограде напротив окон возлюбленной. И вот однажды, по вечерней поре, слуги хорошенько отходили томящегося лейтенанта. Может, приняли за вора, а может, устали убирать гербарии с ограды, но отходили они его крепко. Потерявший сознание бедняга почти наверняка замерз бы, поскольку дело было зимой, если бы на шум в окно не выглянула хозяйка особняка. Она, как добродетельная эсператистка, не дала погибнуть несчастному — велела принести его в дом и позвать лекаря. Лейтенант хворал с неделю, а после, вернувшись на корабль, получил долгожданное разрешение на перевод к более популярному в тот период капитану. С тех пор его карьера наконец-то пошла в гору. Трудно утверждать наверняка, приложила ли к этому руку хозяйка особняка, однако лейтенант еще пять лет слал ей цветы. А после, много лет спустя, взял ее первенца к себе в адъютанты, хотя прежде нарочно отдавал предпочтение незнатным фамилиям. - Погодите, — Рейн потерла переносицу, пытаясь понять, о ком Конрад вообще ведет речь. А поняв, уже не скрывая удивления уставилась на наемника. Не потому что история поразила — потому что из его уст она выглядела диковато. Ее мог бы рассказать Вернер. Или его друг Амадеус. Или ее новая знакомая графиня Майер. Но не человек, который удачно изображал из себя грубоватого бесцеремонного простолюдина. — То есть вы хотите сказать, что Олаф в молодости вздыхал по Шарлотте Штарквинд, а герцогиня, когда его побили, приютила, да еще протекцию дала? — она язвительно усмехнулась. — А я слыхала, будто Олаф — бастард ныне покойного кесаря Ольгерда. - Чему верить, а чему нет — дело ваше, — наемник, ничуть не смутившись, пожал плечами. — Но очевидны в этой истории две вещи. Первая — без протекции даже самый талантливый оружейник не ушел бы дальше капитана. Вторая — сейчас Кальдмеер больше действует в интересах политических противников принца Фридриха и меньше — в интересах флота. - Олаф действует исходя из собственной чести. И долга перед погибшими моряками — сейчас это для него выше всего остального, — Рейн поняла, что почти повторила адмиральские слова. - Олаф — адмирал цур зее, — Конрад чуть приподнял бровь. — Адмирал должен думать о флоте, о защите побережья, а не носиться с долгами и ложной гордостью. Кесарь никогда не сделал бы оружейника адмиралом, если бы не видел, что тот интересы Дриксен и флота ставит выше личных. - Зачем вы мне вообще это говорите?! — Рейн раздраженно мотнула головой. — Мне, если честно, дела нет до придворной возни. Я хочу помочь Вернеру. Хочу найти того, кто на самом деле предал Западный флот! - Затем, чтобы вы не были наивны и не думали, что Кальдмеером движет лишь упертость и честность. И чтобы вы не заблуждались относительно своих возможностей и не пытались им манипулировать, орошая адмиральский мундир слезами. Наемник замолчал и, видимо оценив, насколько далеко ушел разговор, решительно сменил тему: - Что успели услышать на приеме у графини? - Немного, — женщина глубоко вдохнула, пытаясь справиться с накатившей злостью, торопливо достала из внутреннего кармана сюртука небольшую записную книжку. Рейну Эберту, как приличному молодому дворянину, желающему утвердиться в свете, просто необходимо было делать пометки о новых важных знакомых и назначенных встречах. Идею с книжкой ей подсказал слуга Вернера, удивившись, что «сударь» не берет с собой ничего, кроме шпаги и шляпы, тогда как братец без такой книжки из дома не выходил. Писать на людях долго и обстоятельно было неприлично, поэтому Рейн отмечала лишь имя и, парой символов, тему разговора. Вдова купца сетовала на качество популярных за границей часов. Полный немолодой чиновник, которому Рейн проигралась в карты, мимоходом обмолвился о том, что торговцы начинают заламывать цены на зерно. Жеманного вида виконт сетовал на ухудшение качества гайфийских гравюр — в сплавах увеличивалось количество меди относительно серебра, отчего картины быстро тускнели, меняя цвет от желтоватого до грязно-синего. Владелец верфи предрекал скорый рост стоимости древесины и ворчал, что качественного, просушенного материала хватит разве что на один корабль, что необходимо закупать материал, а потеря флота и купеческих кораблей делает его доставку почти нереальной. Молодая графиня, оставив мужа за карточным столом, обсуждала тенденции в крое платьев и цветах тканей — несмотря на весну, в нарядах монарших особ преобладали темные оттенки синего, бордового и цвета морской волны, зато в прическах чувствовались веяния древнего гальтарского стиля. - Про платья было особенно познавательно, — язвительно заметил Конрад, потирая висок. Рейн непонимающе нахмурилась, и наемник все же снизошел до объяснений. — Всего много и все… Поверхностно. Нет, вы неплохо справляетесь, — он, к еще большему удивлению Рейн, ободряюще улыбнулся. — Для первого раза даже отлично. Постарайтесь действовать смелее — задавайте вопросы, даже неудобные. Вы в свете новичок, вам простят неловкость и нагловатость. Некоторые, возможно, даже захотят продемонстрировать свой вес, пустить пыль в глаза флотскому лопушку, козыряя полезными связями. Рейн быстро кивнула. Долгий день, долгий разговор, не очень приятный и совсем не понятный человек. - Я могу идти? — женщина постаралась, чтобы слова прозвучали с достоинством — не просительно. - Валяйте, — Конрад кивнул на дверь, будто бы сам желал поскорее избавиться от бестолкового «агента», и, будто спохватившись, достал из кошелька на поясе шесть золотых. Рейн непонимающе нахмурилась, и наемник, глянув на нее, как на дуру, насмешливо уточнил: — Вы так богаты, чтобы расплачиваться с баронессой самостоятельно? Часы встали за пять минут до полудня. Алый закатный свет заливал комнату, бликами играл на стекле, на золоченых крутых боках рыбодев, будто смеясь над творением человека, созданным для того, чтобы обуздать и измерить время. Время. Рейн помнила, как невыносимо долго тянулись дни в Мессере. Время у постели отца превращалось в вечность. Рейн коротала ее за медицинским трактатом — единственным на всю библиотеку — и гнала от себя редкие постыдные мысли о том, что смерть стала бы освобождением для всех — и для него, уже не помнящего ни себя, ни других, едва узнающего ее и матушку, и для них, отдающих свою жизнь умирающему. Сейчас время проскальзывало, как бусины четок. День, неделя, месяц… Почти два месяца брат в Морском суде. Почти два месяца она будто бы что-то делает, но на самом деле снова сидит с книгой у постели умирающего. Ее, вернее Рейна Эберта, вызывали в Морской суд трижды. Два раза — в небольшой, но даже уютный кабинет с комодом из красного дерева, удобным стулом и широким письменным столом. Молодой, чуть полноватый дознаватель был обстоятелен и даже въедлив. Почему оказался на «Ноордкроне»? Что делал до боя? Когда появился Альмейда? Какие приказы отдавал адмирал? Видел ли флаги? Как ушел с корабля? Как оказался в плену? Рейн старалась отвечать как можно короче и как можно честнее. На «Ноордкроне» напросился сам — хотел намозолить глаза легендарному адмиралу и перебраться в его подчинение. До боя был при лекаре, согласно приказу адмирала. Когда появился Альмейда, точно не знает — поднялся на палубу, когда началась суета. Флагов не видел. Ушел по приказу шаутбенахта. В плен сдался сам, уже на суше. Нет, Рейн точно не видел флагов. Да, адмирал цур зее говорил о дезертирстве вице-адмирала еще в Хексберге. Нет, Рейн не знает, в какой момент боя Кальдмеер был ранен и контужен. Нет, он лично не видел, как «Глаубштерн» выходила из боя. Нет, вице-адмирал с адъютантом об этом не говорил. Третий раз с ней говорили в крошечной комнатушке без окон с каменными стенами. И дознаватель был другой — старый, тощий и как будто печальный. Он задавал все те же вопросы, но формулировал их так, словно сочувствовал всем разом — и Вернеру, и его офицерам, и Рейну Эберту, и Олафу. Рейн этому тону почти бы поверила, если б сквозь невидимые щели в каменной кладке в комнату не пробивались приглушенные вопли боли. Чьи-то. Не Вернера. Не Олафа. Но и этого хватало. Рейн сама не знала, где нашла силы — не трястись, не мямлить. Сжаться, будто пружина. Отвечать все так же коротко. Не знает. Не видел. Не слышал. Точно? Точно. Можно идти? Благодарю. И допросы прекратились. Приемы, визиты. О суде почти не болтали, только в самом начале, когда свежа была новость. Даже ставки в шутку делали — Бермессера выставят хворым, Олафа полубезумным или же дело кончится казнью. Рейн слушала с демонстративно вежливым интересом и старалась молчать. Держать лицо. Держать лицо. Она — Рейн Эберт, безземельный дворянин. Плевать ей на бывшего покровителя и уж тем более на адмирала цур зее. Ее заботит только своя судьба. Укрепиться в обществе, найти выгодную партию, которая клюнет на лебедя на шее и ленточку на шпаге. Месяца не прошло, как про суд позабыли. Разговоры о дворянских семействах, о тканях, о древесине, о пшенице, о быкодерах, о ситуации на границе. Бесполезная болтовня, полова, мусор. Рейн казалось, что ее голова ими забита. Она исправно вываливала его на Конрада, являясь в бордель как к обедне, благо кесарская курия не забывала выдавать Рейн, а вернее баронессе, «плату за услуги». Конрад стоически слушал, кивал, иногда просил при возможности спросить то или другое, но ни разу, ни словом не обмолвился о том, как движется расследование. Рейн, отчаявшись, пыталась сама привести данные в порядок. Увидеть связи. Кто вхож во дворец? Кто имеет возможность передать информацию за границу? Один это человек или несколько? Как связаны? Она представляла себе перепутанный клубок множества нитей. Кто говорил. О чем говорил. Кто еще поднимал подобные темы. Чьи имена упоминал. Бумага покрывалась буквами, схематично нарисованными платьями, деревьями, конями и вазами. От имен тянулись стрелки к другим именам, некоторые висели в пустоте, другие окружала целая паутина. Никаких очевидных или тайных связей. Никакой системы. Никакого понимания. Полова, мусор, усилия без смысла. Единственная польза — это помогало не думать об Олафе. После отвратительной сцены с рыданиями они не виделись. Иногда приходили мысли написать — любую формальность, любую глупость. Написать и приложить подснежник. В качестве извинения. Или знака. Но Рейн каждый раз вспоминала рослую худую фигуру перед окном со сцепленными за спиной руками. Чуть повернутую в ее сторону голову. Спокойный, бесстрастный тон. Ему будет противно — говорила себе Рейн, сглатывая противный горький комок в горле. Ему было противно. Настолько, что он даже не смотрел на нее прямо. Какие к кошкам чувства. Какая к кошкам служба. Реинхилд Бермессер в его глазах уверенно встала в один ряд со своим братом, и разве что пол и долг жизни спасали ее от откровенного презрения. Интересно все-таки, врал ли Конрад? И казалось бы, зачем? Он меньше всего похож на человека, который станет трепать о чужих далеких влюбленностях. А может, на это и расчет? Что Рейн поверит именно ему, человеку, который не подходит на роль светского сплетника? Но зачем? Высокая худая фигура в черном мундире. Букет астр — на большее лейтенанту просто не хватило бы денег, бережно пристроенный среди кованого узора ограды. Льдисто-серые глаза, с надеждой глядящие в верхние окна особняка Штарквиндов. Бред! Создатель, какой бред! Да, Шарлотта Фельсенбург до сих пор слывет одной из самых красивых женщин Дриксен, несмотря на рождение четверых детей. Но Олаф… Олаф — романтичный юнец, сторожащий окна девушки, знающий, что дочь герцога даже не посмотрит в сторону безродного лейтенанта. Бред! Или все-таки нет? Она ведь на самом деле ничего о нем не знает. Он упрям и честен. Он умеет слушать и мало говорит. У него бывает теплый взгляд и такая улыбка, что екает и сжимается в груди. Но какой он? Настоящий. Без маски ледяной вежливости и без маски теплой вежливости. Впрочем, она теперь, наверно, никогда не узнает, потому что Олаф ее презирает. Какая к тварям закатным любовь! - Тьфу ты, кошки драные! — пробормотал себе под нос слуга, отставляя часы с рыбодевами обратно на полку. - Вольф? — Рейн подняла взгляд от исчерканной бумаги, в которую до этого бездумно пялилась, и вопросительно взглянула на мужчину. - Простите, сударь, — он покаянно склонил голову. — Кажись, механизму конец настал. Я уж в третий раз пытаюсь завести, вроде и ключ идет, и тикают внутри, а стрелки не вращаются. Да вы не тревожьтесь — я мигом к мастеру сбегаю, до темноты обернусь. Вы главное господину графу ничего не говорите — он ведь с меня за эти часы шкуру сдерет. - Я сам схожу, — Рейн решительно поднялась из-за стола. Нужно проветриться, иначе болото безнадежности затянет с головой. Шкуру сдерет… Такое чувство, будто никто, даже слуги, всерьез не верят, что Вернера могут казнить. - Э, нет, сударь, не возьмусь, и даже не просите! — часовщик, опрятный старичок, до этого приветливо улыбавшийся, вскинул руки с тонкими, будто паучьи лапки, пальцами. - Почему? — удивилась она. Часы женщина не то что не показала, даже толком не развернула плотную ткань. — Вы из-за цены? Не беспокойтесь — я согласен на любую стоимость работы. - Да хоть сотню золотых отсыпьте — не возьмусь, — старичок демонстративно скрестил руки на груди. — Идите к этому бракоделу Миллеру, и пусть он вам чинит. Рейн совсем не хотелось по темноте тащиться в квартал мастеровых на другую сторону Эйны с большим риском оказаться у запертых дверей, поэтому женщина жалобно приподняла брови и уточнила: - Понимаете, добрый человек, эти часы очень нравятся моему брату. Он завтра вернется в особняк, ужасно расстроится. У него и так трудный период в жизни, а еще и любимые часы. - Очень сочувствую, — отозвался часовщик без сочувствия. — Но браться не стану. Я этими рыбодевами по горло сыт. Каждый месяц какой-нибудь граф или мещанин побогаче является, и у всех одно и то же — стрелки не крутятся. А как они будут крутиться, если между ними и основным механизмом шестерня на честном слове держится? Начинаешь шестерню менять, так стрелки все равно болтаются, не подкрутишь толком — хоть бумажку подкладывай, как под качающийся стул. Так ведь не подложишь — крутиться не будут. - Бумажку?! — Рейн вздрогнула от внезапно пришедшей идеи. — Спасибо! Простите! Пойду к Миллеру, — выдала она скороговоркой и почти бегом бросилась на улицу к коновязи. Госпожа Ребиндер вряд ли обрадуется новому знакомому, с которым лишь пару раз встречалась на приемах. Рейн прекрасно понимала, что заявляться к купеческой вдове после захода солнца без приглашения просто неприлично. Да что там — Рейна Эберта вряд ли за порог пустят. Стоило дождаться утра, но Рейн, вцепившись в тоненькую, больше похожую на паутину ниточку, ждать не могла и не хотела.