День 4

      Сокджин должен был забрать Лео из школы в два часа. Он смотрит на очередной оборот секундной стрелки и понимает, что не успевает. Достаёт телефон и в двух предложениях набирает текст: «Заедь за Лео. Он заканчивает через полчаса, а я застрял в суде». Получив сухое «ок», прячет обратно в карман.       Секретарь выглядывает из-за двери судебного зала и зовёт всех на вынесение приговора.       Слева от судьи, со стороны защиты, сидят двое мужчин: адвокат в графитовом костюме и обвиняемый. Лицо второго пронизано самоуверенностью, поза расслаблена. Он делает лёгкий наклон головы и смотрит на женскую фигуру в нескольких метрах от себя: она чувствует на себе чужой взгляд и прожигает в ответ, на что тот лишь ухмыляется. Женщина подхватывает края кардигана и плотнее запахивается в него.       Справа от судьи, со стороны обвинения, прокурор — мужчина средних лет в форменной одежде с благородной сединой; Сокджин в идеально сидящем костюме-тройке и мальчик не старше двенадцати лет в пиджаке, который ему великоват.       Пока адвокат обвинения сканирует зал, судья доходит до финальной части документа:       — ...На основании изложенного, руководствуясь статьями Семейного и Процессуального кодексов, суд постановил: исковые требования удовлетворить частично...       Сокджин чувствует, как мальчик вжимается в его левый бок, держась за нижние полы пиджака.       — ...а также ограничить родительские права гражданина Пака. Определить место жительства несовершеннолетнего с матерью. Контакт только в присутствии органов опеки.       Сокджин слышит стук молотка и облегчённый женский выдох позади себя. Мальчик расслабляется всем телом, отпускает Сокджина и встречается с ним взглядом. На губах юриста играет ободряющая улыбка, но она исчезает из-за неожиданных звуков — с другой стороны раздаётся скрежет стула и грохочущее на весь зал:       — Какого чёрта?! — лицо и шея обвиняемого залиты краской, ноздри раздуты, губы чуть приоткрыты, из-за чего виден оскал. — Я его растил! Я из него мужика делал! С ней он кем будет? А?!       — Тишина! — судья обращается к нему.       — Да какая тишина?! — он почти срывается на визг. — Это мой сын! Мой! Я его воспитывал! Пару раз шлёпнул — и что? Вас самих не наказывали?!       Сокджин кладёт руки на плечи мальчика и кивает девушке из органов опеки, чтобы та быстро вывела его из зала суда. Мальчик дрожит и сжимает ткань штанов, пока его выводят. Он не оборачивается на отца, только смотрит на мать, которая с обманчивой улыбкой шепчет, что сейчас подойдёт к нему.       Когда дверь закрывается, обвиняемый продолжает истерить, развернувшись в сторону судьи:       — Я к нему даже не притрагивался! Это воспитание! Понимаете? Вос-пи-та-ние! — последнее слово он произносит по слогам.       — Вы тушили окурки о его ноги, — Сокджин говорит беспристрастно, не поворачиваясь к Паку.       Отец вскидывается:       — А ты вообще заткнись!       — К порядку! — Шум молотка, крики обвиняемого и всхлипы матери сливаются в канонаду.       — А ты, сука, чё ноешь там? — Пак переносит яростный взгляд на женщину. — Ты думаешь, победила? Спряталась за юриста? Я найду вас обоих. Я тебя, дрянь, лично в асфальт закатаю, а щенка заберу и научу дисциплине!       Сокджин замирает. Слово эхом проносится в голове.       Дисциплина.       Дисциплина.       Дисциплина.       Сокджин сглатывает и разглаживает полы пиджака, за которые держался мальчик несколько минут назад. Он вспоминает Лео, как тот просил его не ходить к учителю. Но будет ли лучше, если Лео останется в школе? Сокджин знает, как одно слово прилипает к спине и не отмывается годами. Знает, что одноклассники будут шептаться ещё долго.       За размышлениями он видит, как пристав выводит под руки брыкающегося отца и не узнаёт в нём человека, сидящего здесь два часа назад: с опущенными уголками губ и жалобным взглядом, который тот будто бы случайно бросал на сына. Бессчётное количество лжи, чтобы выгородить себя в лучшем свете, но потерпеть поражение в самом конце, когда наружу вылезает истинное лицо.       Судья выходит из зала, оставляя присутствующих. Адвокат защиты стоит на месте, не шевелясь. Сокджин ловит его мутный взгляд. Он кивает Киму и поджимает губы, начиная неторопливо собирать бумаги со стола.       Сокджин поворачивается к матери мальчика, которая сжимает в руках платок, но уже не плачет:       — Я помогу вам возбудить уголовное дело из-за угроз. Он сядет раньше, чем успеет до вас добраться.       Та только непонимающе смотрит на него.       — Всё закончилось, госпожа Пак, — он тянет к ней руку, мягко дотрагивается до локтя и направляет на выход. — Пойдёмте к вашему сыну.       Они выходят в коридор, где на скамейке их ждёт мальчик.       — Вам больше нечего бояться, мы выиграли. А ты, — Сокджин прищуривается и улыбается ему, — настоящий герой. Всё закончилось. Он больше не сможет подойти. Все эти люди в форме, — Сокджин указывает взглядом на окружающих, — они здесь, чтобы следить за твоей безопасностью.       Мальчик неуверенно смотрит на Сокджина и тоже переводит взгляд на людей вокруг. Ким снова обращается к матери:       — Секретарь уже внёс его угрозы в протокол. Это не просто «эмоции», это статья об угрозе убийством. Мне сейчас нужно оформить экстренный запрет на господина Пака в Семейном суде, чтобы он не смог к вам приблизиться. И затем передам протокол в организацию по защите прав детей.       — Господин Ким... Не знаю, что бы мы без вас делали… — Она крепче сжимает ладошку сына.       Сокджин поджимает губы, замечая это.       — И смените замки. Это не будет лишним, — он смотрит серьёзно.       Госпожа Пак уверенно кивает:       — Да, я займусь этим сегодня же.       Сокджин прощается и идёт к выходу, заглядывая в телефон: почти четыре часа дня. Он стискивает челюсть, но всё равно садится в машину и направляется в Семейный суд.

***

      В семь вечера Сокджин оказывается перед школой.       Он хочет сделать как лучше. Хочет, чтобы его сын чувствовал себя в безопасности. «В конце концов, это решается не так уж сложно», — думает он.       Сокджин стучится к директору.       — Войдите!       Дверь открывается со скрипом. Тот сидит, нависая над столом и от неожиданности вскидывает брови:       — Господин Ким?       Сокджин по-хозяйски заходит в кабинет и откидывает в стороны полы пиджака, перед тем как опуститься в то же самое кресло, где сидел пару дней назад.       — Я не надеялся застать вас, если честно. Но рад, что вы ещё не ушли.       Директор выпрямляется в кресле и кладёт одну ладонь на другую:       — Что ж, тогда… чем могу помочь вам?       Сокджин перекидывает ногу на ногу и упирается руками в подлокотники, сцепляя их на животе.       — Не буду томить, я пришёл всё по тому же вопросу, — он смотрит на директора несколько долгих секунд, которые заставляют того поёрзать.       — Господин Ким, — директор перебивает, — уверяю вас, что я взял ситуацию под свой контроль. И я сегодня поинтересовался у классного руководителя, узнал, что Лео заговорил.       — Я знаю. Лео впечатлительный, и молчание — это его реакция на сильный стресс. Но я пришёл не из-за этого, — Сокджин поднимается с места и смотрит на директора сверху вниз: — Я тут из-за Чона. Я не хочу, чтобы эта ситуация травмировала Лео ещё больше, поэтому я собираюсь перевести его в другую школу.       Директор прокашливается и тоже поднимается, чтобы быть на одном уровне:       — Подождите, пожалуйста. Это же дети, — он обходит стол, становясь напротив Кима, — они забывают всё через неделю. Ещё я уверен, что Лео помогут наши психологические сессии. В крайнем случае... можно договориться на домашнее обучение.       — У меня нет возможности работать из дома, — он мажет равнодушным взглядом по директору. — Мне не с кем оставить сына.       — А как же мама Лео? — как только он это произносит, то сразу жалеет. Если бы он стоял у мишени с яблоком на голове, то пуля выстрелила бы ему в глаз. И это случилось бы не из-за промаха.       — Вам не кажется, что вы лезете не в своё дело?       Щёки директора вспыхивают.       — Прошу прощения, господин Ким. Тут вы правы, это не моё дело, — директор знает, Сокджин знает, все знают, что в частных школах родительское слово имеет чуть ли не решающее значение. А любой переход на личности грозит карательными мерами в виде лишения финансирования из тех же родительских карманов. И несмотря на этот подкожный зуд, директор продолжает: — Если вас беспокоит именно это, мы можем освободить Лео от танцев навсегда.       Сокджин скрещивает руки на груди и прищуривается:       — Остальные ученики вас не волнуют? Что человек без педагогического образования настолько тесно взаимодействует с детьми?       — Я знаю, что у господина Чона нет соответствующего диплома, но я могу показать вам его резюме, — он снова возвращается к столу и начинает перебирать бумажки, — у него большой стаж.       — Мне не нужно его резюме, — Сокджин холоден. — Я говорю о его некомпетентности как педагога начальных классов.       Директор поднимает взгляд, сдаваясь перед беспорядком на столе:       — Педсовет относится серьёзно к всестороннему развитию детей. И было решено нанять хореографа, потому что только профессионал знает, как поставить танец, не травмируя детей, — он выпрямляется и поправляет галстук. — Господин Чон понимает анатомию и может ставить танец с нуля. Поэтому мы его и наняли.       — Вы так говорите, будто готовите их в Национальный театр.       — Господин Ким…       — Достаточно, — Сокджин вскидывает руку, заставляя замолчать. — Я вернусь, когда найду для Лео условия получше.       — Господин Ким, — директор повторяет с чуть большей настойчивостью. Сокджин поднимает равнодушный взгляд. — Вы не сможете уберечь его от всего в этом мире.       Сокджин неосознанно напрягается.       Он не сможет уберечь других детей. Не сможет запечь всех невменяемых отцов и матерей за решётку. Не сможет узаконить тест на готовность стать родителями. Да, многое не под его контролем. Но его вселенная сосредоточена только на одном ребёнке. И уберечь его он просто обязан.       Сокджин ничего не отвечает: выходит в коридор и громко хлопает дверью. Он направляется к лестнице, но его отвлекает слишком громкая для школы музыка. Он идёт дальше — к двери в конце коридора. Щель снизу пропускает полоску света. Музыка бьёт по ушам сильнее, он толкает дверь и видит его.       Хосок стоит в центре зеркального зала, его освещает небольшой прожектор, бьющий приглушённой желтизной в спину. Сокджин делает шаг, оставаясь в тени коридора и прикрывает за собой дверь.       Хосок не видит его, он погружён в начало трека, в дробь барабанов, отдающих вибрацией в зеркалах. Хосок делает резкий выпад и тянется всем телом вперёд, словно пытается поймать что-то. Затем возвращается и покачивается на месте. Когда начинаются слова, он делает несколько шагов в сторону, крутится вокруг своей оси и резко наклоняется, ломаясь пополам. Бит из колонок такой же рваный, как и его движения. Хосок вскидывает руки в стороны, хватаясь за невидимый канат за спиной, и раскачивается из стороны в сторону, будто волны выводят его из равновесия.       Музыка замедляется. Хосок плавно приземляется на поперечный шпагат, ложится на спину и тянет наверх ноги, переворачиваясь назад через голову, и снова поднимается. Вскидывает руки, смотрит на кончики пальцев, пытаясь до чего-то дотянуться.       Сокджин не моргает. До него доходит, что Хосок словно пытается всплыть: в импровизированном аквариуме он видит утопающего.       Под гитарное соло танцор делает несколько резких прыжков, перемещаясь по залу, как в балете. Но это не балет. Это всё ещё попытка не утонуть. При приземлении нога подгибается, и он падает. Сокджин не успевает среагировать, как тот поднимается и вновь прыгает, чтобы ещё раз упасть. Его майка спадает с плеча, из-за чего он кажется таким тонким, почти ломким. Хосок выпрямляется, хватается за затылок и тянет себя вниз, снова выпрямляется — и снова тянет. Движения становятся вязкими. Он прогибается в спине и делает выпад назад, но нога неестественно подворачивается, и он оступается. Сокджин задерживает дыхание. Он видит, как корчится лицо танцора, но Хосок не останавливается. Ещё шаг на ту же ногу — и снова болезненное выражение.       Хосок делает последний шаг на повреждённую ногу и сваливается на пол. Но даже падение выглядит как часть танца. Сокджин колеблется, собирается подойти, но музыка заканчивается, и Хосок ложится на спину, раскидывая руки и ноги, и громко дышит.       Сокджин оборачивается — рука всё ещё сжимает ручку двери. Он слегка расслабляет ладонь и чувствует, как та ноет от сильного напряжения. В последний раз взглянув на вздымающуюся на полу грудную клетку, Сокджин аккуратно тянет дверь на себя и выскальзывает из зала.       Сокджин спускается по лестнице на первый этаж, игнорирует охранника и идёт к машине. Салон холодный, хотя на улице стоит тёплый сентябрь. Сокджин осматривает соседнее кресло с детским сиденьем, дотрагивается до ремня безопасности, поправляет его (потому что Лео по утрам слишком торопится, чтобы аккуратно отстегнуться и дать механизму втянуть его). Сокджин почти отворачивается, когда замечает на кресле небольшое пятно от кетчупа: они были в Макдональдсе в первый день осени, сидели в машине и ели картошку фри, потому что внутри все места были заняты. Лео с набитым ртом рассказывал, как его похвалила учительница, а ребятам понравились значки на его рюкзаке. И почему-то от этих воспоминаний Сокджин мёрзнет ещё сильнее. Он достаёт телефон, быстро пишет, что приедет за сыном через двадцать минут, поворачивает ключ зажигания и, не прогревая машину, трогается.