День 6

      Сокджин был бы счастлив остаться сегодня дома. Также он был бы не против сидеть и разбирать бумажки в своём кабинете. Что Сокджина точно не делает счастливым — это посещение больниц.       Он выходит из палаты, где под капельницами лежит обезвоженный трёхлетний ребёнок. По коридору уже разбрелись все знакомые службы: сотрудники полиции, органов опеки, врачи и, конечно же, родители, которые избегают взглядов людей в форме.       Всё ещё держась за ручку закрытой двери, он бесстрастно сканирует их — рваная одежда, бегающий взгляд, подёргивание ногами. Сокджина подзывает к себе женщина с собранными в низкий хвост волосами:       — Господин Ким, мы составили акт обследования условий жизни ребёнка.       Он подходит, берёт лист в руки.       — Кто его нашёл?       Она кивает на мужчину, занимающего одно из пяти пустых сидений возле стены.       — Сосед. Он выломал дверь.       Сокджин поворачивается к ней:       — Выломал?       — Два дня слушал вой, думал, что это собака. На третий пошёл ломать дверь, потому что никто не открывал.       Сокджин поджимает губы и разглядывает мужчину: тот смотрит в окно, но как-то пусто — взгляд не блуждает ни за проходящими внизу людьми, ни за ветками, которые волнует ветер.       — Говорили с ним?       Женщина поправляет сумку на плече, мельком глядя на палату.       — Полиция подойдёт к нему после того, как решит с родителями.       Сокджин протягивает акт обратно.       — Пришлите мне скан, пожалуйста. Я займусь им, когда получу на руки отчёт полиции и соцзащиты.       — Конечно. — Женщина прячет акт обратно в папку.       Не прощаясь, Ким уходит. Он спускается из реанимации на первый этаж и в полупустом коридоре замечает знакомую сгорбленную фигуру. Подходит ближе.       Хосок резко вскидывает голову и выпрямляется:       — Вы?       Сокджин хмыкает.       — Я.       — Как вы…? — он хмурится и озабоченно смотрит по сторонам. — Вы тут с Лео?       — Нет, — Сокджин стоит ровно, держа кожаный портфель в руке.       — Хорошо.       Сокджин не двигается с места. Хосок поднимает осторожный взгляд. Из-за пристального внимания его пальцы непроизвольно вжимаются в край сидений по обе стороны:       — Что?       Сокджин смакует чужое смущение, готовится сделать выпад:       — Знаете, я сейчас был у ребёнка, которого родители-наркоши оставили одного в квартире на три дня, — тон беспечный, будто Ким говорил про вчерашний ужин. Хосок сглатывает, не понимая, к чему тот ведёт. — Наверное, тоже хотели дисциплинировать.       — Вы сейчас серьёзно? — слова застревают у Хосока в горле.       — Вы заставляли моего сына улыбаться, — холодно, почти безжизненно.       Сверкающие чёрные туфли делают шаг. Хосок поднимает поражённое лицо, попеременно заглядывая в глаза:       — Я всех это заставляю делать, господин Ким, — он чувствует, как его препарируют без наркоза. — Если танцор не улыбается, его не запоминают.       — Мы говорим о семилетнем ребёнке.       — Нет, мы говорим о моей работе.       Сокджин прячет руку в карман, второй перехватывает ручку портфеля.       — Быть педагогом и находить подход к каждому ребёнку — вот ваша работа.       Лицо Хосока вытягивается, черты лица ужесточаются.       — Господин Ким, вам, как никому другому, знать, что работа с детьми требует огромного терпения. И каждый день я делаю всё, что в моих силах.       — Значит, этого мало.       Хосок вгрызается в него взглядом и резко поднимается, забывая про лодыжку. Сокджин дёргается вперёд, инстинктивно подхватывая его за предплечье и роняя портфель. Хосок шипит сквозь зубы, в ушах звенит. Он жмурится и выдёргивает руку, чтобы опереться о стену, сползает по ней на сиденье. Сокджин смотрит на ногу — вспоминает, как во время танца Хосок несколько раз приземлялся неровно, но всё равно продолжал танцевать. Он видит забинтованную лодыжку, которую теперь не прикрывают джинсы, и медленно поднимает голову — его взгляд упирается в надпись на кабинете напротив. «Травматолог». До этого момента он будто не до конца осознавал, где именно они находятся.       — Вы… у вас перелом?       Вопрос вылетает раньше, чем он успевает подумать.       — Какая вам вообще разница? — Хосок вытягивает ногу.       — Я... никакой, — он поднимает портфель, выпрямляется.       Сокджин смотрит сверху вниз на спрятанное за чёлкой лицо: Хосок выглядит вымотанным. Юрист набирает в грудь воздух и медленно, чтобы добавить решению вымышленную значимость, садится через одно сиденье. Он долго молчит, но, наконец, выдыхает:       — Я хотел забрать его из школы. — Хосок не реагирует. — Но… кое-что меня впечатлило позавчера, — Сокджин поворачивает к нему голову: — Я видел ваш танец.       Хосок смотрит на него уязвимо.       — И то, как… — Сокджин опускает взгляд. — Подвернулась нога. Но вы продолжили.       Хосок хмурится, он не знал, что был зритель.       — Это было не для глаз.       — Я знаю. Знаю. — Сокджин расставляет ноги шире и наклоняется, опираясь предплечьями в бёдра. — Это... — усмехается. — Я пришёл из любопытства, музыка была громкая. И увидел как вы... В общем... Да.       Сокджин не смотрит на него. Хосок немного расслабляется и откидывается на стену:       — Вы не очень-то формулируете свои мысли для юриста.       — А вы не очень-то похожи на бабочку, — Сокджин фыркает.       Хосок давит улыбку. Он молчит несколько секунд, затем продолжает уже серьёзнее:       — Я не собирался пугать его.       Сокджин медлит. Он ведь знает это. Его ответ беззлобный, словно констатирует факт:       — Но напугали.       Хосок подавленно кивает:       — Но напугал.       Сокджин поворачивает голову, чтобы посмотреть в лицо, прочитать его, как делает обычно.       И не видит ничего живого.       Ким пытается подобрать слова, но понимает, что не хочет сейчас биться. Не хочет быть победителем.       Он хочет простить. Он думал, что это будет тяжело, но слова сами выстраиваются в предложение:       — Я поговорю с Лео. Может, он готов вас простить.       И Хосок встречает его взгляд.       Читать людей — часть профессии Сокджина. И сейчас он его читает. Читает глаза, наполняющиеся надеждой, приоткрытые на вздохе губы и нахмуренные в неверии брови. Сокджин знает, что не каждый взрослый умеет признавать свои ошибки: кого-то не научили родители, кто-то разочаровался и перестал это делать в юности. Именно такие взрослые и сидят рядом с адвокатом: врут и твердят, что правы они, а не их избитый ребёнок.       Хосок вспоминает, что не дышит. Он закрывает глаза и тихо смеётся, но этот смех превращается в гримасу. Отчаяние? Печаль? Сокджин не понимает.       Хосок выглядит мучеником, но, несмотря на это, произносит «спасибо». Глаза в глаза. Сокджин видит, как лицо напротив расслабляется, как если бы из раны вытащили мешающий осколок. Ему больно, печально, но эта печаль светлая. Она не сравнится с тем, через что ежедневно проходил Хосок.       Они сидят в тишине ещё некоторое время. Сокджин достаёт телефон и постукивает по экрану — тот загорается. Он проводит снизу вверх и открывает контакты. Протягивает Хосоку:       — Оставьте свой номер, я напишу.       Хосок опускает голову и смотрит на круглые кнопки. Нерешительно берёт в руки и вбивает цифры. Пальцы без задней мысли пишут «Хосок», но он чертыхается, стирает, вводит «Учитель танцев Лео».       Сокджин это замечает:       — Думаете, я не запомнил ваше имя?       Хосок колеблется, но всё-таки сохраняет и передаёт телефон обратно. Ким смотрит на контакт и редактирует — исправляет на «Хосок». Поднимается, прячет телефон в карман пиджака.       — Берегите ногу, Хосок. Вам через неделю показывать танец бабочек.       Хосок слышит улыбку в голосе и поднимает голову — лицо Сокджина сейчас другое, незнакомое. Это не явная улыбка, скорее… намёк на неё. Черты смягчились, пропала резкость и угловатость, которая была ещё пять минут назад. Хосоку вдруг стало любопытно, улыбается ли он по-настоящему или всегда вот так — вполсилы.       — Буду беречь, спасибо, — Хосок и сам не улыбается открыто, но каждая клеточка на лице будто сияет.       Сокджин кивает, подхватывает портфель и уходит. Хосок провожает взглядом широкоплечий силуэт, пока тот не скрывается за поворотом.