Глава третья. Северное сияние.

      Внизу, на сцене, грандиозное шоу продолжалось. Искры разлетались во все стороны, артисты сменяли друг друга. Элементальная энергия, то создавала дымку вокруг скользящих, словно по озеру, балерин-лебедей, то меняла узоры наледи по стенам. Юми смотрела вниз, но будто не видела. Всё её существо было обращено к тому, кто стоял сейчас рядом, и, по всей видимости, ровно также не испытывал никакого интереса к происходящему вокруг. — Скучно, — изъявил он наконец. — Всё это: музыка, праздник, политес. Они сидят здесь, пьют, делают вид, что наслаждаются обществом друг друга, хотя каждый мечтает оказаться где угодно, лишь бы не здесь. — Вы тоже? — Я в особенности, — усмехнулся он. — И куда бы вы предпочли отправиться? Если не секрет. — Секрет, — в голосе впервые мелькнула острая искра. — Но вам, так и быть, могу намекнуть. Куда угодно, где воздух не пахнет фальшью, и где нужно улыбаться тем, кого презираешь. Не знаю, знакомо ли вам это чувство.       Юми развернулась и встретилась с ним взглядом. — Знакомо.  — Тогда, быть может, вам тоже хочется… отлучиться? — Мы — гости. У нас обязательства. Менеджер, в конце концов. — Ваш менеджер, — Скарамучча бросил короткий взгляд через плечо, туда, где Ксавье вновь беседовал с Панталоне, то и дело нервно поправляя бабочку, — всецело занят золотом, которое вот-вот ссыплется на него с небес. Уверяю, он не заметит вашего отсутствия. Возможно, вообще никого не заметит в ближайшие полчаса. Панталоне умеет… увлекать.       Юми проследила за его взглядом. Ксавье действительно выглядел так, будто его затягивает в водоворот — глаза блестели, руки чуть дрожали, но спина оставалась прямой. — Именно затем, — сказала она, вновь обращая взор к Сказителю, и голос её обрёл суховатую интонацию, — чтобы ваш уважаемый Предвестник не замутнил разум нашего руководителя бесчисленными деньгами, мне и стоит держать его на виду. Кто-то же должен напоминать ему, что не всякое золото блестит одинаково.       На этот раз его смешок вышел искренним. И совершенно лишённым вежливости. — Разумно, — признал он. — Сразу видно, что вы умеете просчитывать не только ноты, но и последствия. Ваш Ксавье — счастливый человек. У него есть вы. — У него есть мы все. — У него есть вы, — повторил он с нажимом. — Остальные — прекрасные, талантливые, яркие. Но не они стоят сейчас здесь, просчитывая каждый мой жест.       Юмель не ответила. И быстро поняв, что ждать и не стоит, Сказитель продолжил: — Я предлагаю вам не побег, — сказал он тише. — Это лишь короткая пауза. Час. Может, больше. Просто выйти отсюда, пройтись к месту, где нас никто не увидит. Вдохнуть воздух, что не пахнет политикой и интригами. — И что взамен? — А вы всегда ждёте подвоха? Даже когда его нет? — От кого-то вроде вас, бо́льшим удивлением будет отсутствие подвоха.       Он рассмеялся, от чего Юми повела плечом, чтобы скрыть мурашки, пробежавшие по коже. Настоящий смех злодея, чей выход неизбежно заканчивается трагедией.  — Ничего. Взамен ничего, — улыбнулся Скарамучча. — Просто компания.       Внизу закончился очередной номер, и зал вновь взорвался аплодисментами. В ложе никто не шелохнулся. — Хорошо. Без последствий, и без свидетелей. — Тогда идём. Пока ваш менеджер не подписал контракт кровью и не заметил, что вас нет.       Предвестник развернулся, двинувшись к боковому выходу из ложи, что вёл куда-то в служебные переходы. Юми бросила последний взгляд на подруг, и пошла за ним. Никто не обернулся. Тяжёлая дверь затворилась за их спинами с тихим вздохом. 

***

      Скарамучча шёл впереди. Он двигался по этим переходам легко. Тень скользила по ледяным стенам, то удлиняясь, то сжимаясь в свете редких жаровен. Он остановился у развилки, меж двумя арками, и обернулся, протягивая руку. Ладонью вверх, он вложил её кисть в свою не спрашивая позволения. Жест был скуп и церемонен в уверенности, но не той, что могла бы граничить с наглостью.       Юми смотрела на его руку. Узкая ладонь, длинные пальцы — ни единого изъяна, ни дрожи. Рука, что держала и клинок, и перо, и, быть может, чью-то жизнь, отпуская, не оглядываясь.       Коридоры сменялись коридорами. Ледяные стены здесь были грубее, чем в парадных залах, словно вырубленные второпях, хранящие следы инструментов. Света почти не было, лишь редкие кристаллы, вмурованные в толщу льда, мерцали тусклым сиянием. Картина здесь была словно из сказки. Вот-вот, и за поворотом откроются тайные комнаты. — Вы знаете дворец так, словно строили его сами, — сказала Юми. В пустоте перехода голос разнёсся далеко, отражаясь и возвращаясь приглушённым эхом. — Нет. Но у меня было достаточно времени, чтобы изучить его. Гораздо больше, чем хотелось бы.       Он замолчал. Юми шла следом, чувствуя его прохладные пальцы на своих, и думала о том, как странно устроен этот дворец. Лабиринт, в котором легко заблудиться, но невозможно потеряться, если идёшь за тем, кто знает путь. И ещё она думала о том, что человек, проведший в этих стенах «достаточно времени», чтобы выучить каждый поворот — такой либо узник, либо страж. Третьего не дано. — Вы часто здесь ходите? — спросила она, не сумев сдержать вопрос. — В самую людную ночь, когда все празднуют, а вы уводите гостей тайными ходами? — Только тех, кто не боится темноты. И тех, кто задаёт правильные вопросы. — Какие вопросы по вашему правильные? — Те, на которые я не могу отвечать.       Они свернули в очередной проход, где лёд уже был почти чёрным, с вкраплениями каких-то минералов. Шаги здесь зазвучали глухо, словно сам дворец приглушал звуки, оберегая их побег от чужих ушей. — Вы не ответили, — заметила Юми. — Я предупреждал.       Он сжал её руку чуть крепче, и двинулся дальше. Коридор кончился внезапно, словно ледяной чертог устал притворяться лабиринтом и решил наконец открыть своё истинное лицо. Они вышли в небольшой зал, будто нарочно забытый теми, кто возводил дворец. Своды здесь уходили вверх, и в недосягаемой вышине, мерцало нечто, отдалённо напоминающее звезду, застывшую в вечном падении. Окна со старинными рамами уходили высоко к потолку. Посередине, на постаменте, горела одинокая жаровня — синий огонь в ней плясал беззвучно, отбрасывая на стены дрожащие тени.       Сказитель отпустил её руку, сделав это почти нежно. Он прошёл к жаровне и остановился, повернувшись к ней вполоборота. Синий свет упал на его лицо — и Юми наконец увидела его по-настоящему.       В парадной ложе, в полумраке, среди других Предвестников, он казался лишь одним из многих — тень среди теней. Здесь, в этом странном, потаённом месте, где не было ни свидетелей, ни масок, ни необходимости притворяться, он вдруг проявился весь, целиком, словно старая фотография в проявителе.       Кожа его была фарфоровой — не в том расхожем смысле, каким описывают всякую бледность, а по-настоящему. Такой бывает глазурь на старых куклах, что хранятся в заброшенных святилищах: белая, чуть светящаяся изнутри, без единого изъяна, без единой поры. Казалось, тронь — и услышишь не тепло живого тела, а тонкий, музыкальный звон. Черты его лица были симметричны с пугающей правильностью. Словно некий мастер, одержимый идеей совершенства, вытачивал черту за чертой, сверяясь с невидимым чертежом, и остановился, лишь когда достиг совершенства. И глаза. Фиолетовые, глубокие, как вечернее небо над далёкими землями, в час, когда зажигаются первые фонари. В них читалась тревожная двойственность. Юность и древность. Мальчишеская дерзость и старческая усталость. Сказитель выглядел так, словно был совсем молод — но смотрел так, будто прожил целую вечность.       Белая мантия Предвестника сидела на его плечах, как вторая кожа. Тёплый, тяжёлый плащ, подбитый мехом, струился вниз мягкими складками, и в свете синей жаровни казалось, что он дышит. И во всём этом безупречном облике было что-то от ожившей легенды.       В горле вдруг пересохло от благоговейного чувства. Так, должно быть, смотрят на старинный клинок, извлечённый из ножен после долгого забвения: он прекрасен, опасен, и одно неосторожное прикосновение может стоить жизни. — Нравится?  — Вы о чём? — О месте. — Он обвёл зал рукой. — Я нашёл его случайно. Сюда никто не приходит. Даже те, кто думает, что знает дворец как свои пять пальцев. Раньше, когда чудеса науки и инженерии были далеки от сегодняшних, это место служило обсерваторией звездочётов.        Действительно, на стенах угадывались причудливые рисунки. Мерцающие в полумраке точки, соединённые линиями в созвездия, украшали весь таинственный зал, превращая его в карту неба. — Почему вам не нравятся подобные вечера? — спросила Юми. — Приёмы, праздники, собрания Предвестников. — Вообще-то, обычно нравятся, — задумчиво ответил Сказитель. — Обычно? — На этих застольях, знаете ли, есть на что посмотреть. На то, как все эти достопочтенные господа изворачиваются, словно угри над огнём, лишь бы не брать неприятную им работу. Как они льстят друг другу, зная, что завтра могут вонзить нож в спину. Это забавно. Почти театр. А я всегда любил театр, особенно плохой — он куда искреннее хорошего. — Значит, наскучила вам лишь часть с нашим появлением?        Скарамучча обернулся к ней. — Сегодня скучно, — сказал он. — Не из-за вас. Ваше выступление было… сносным. Даже больше, чем сносным. Но сам вечер пуст, в нём нет толку. Царица явилась, сказала слова, что от неё ждали. Завтра все разъедутся, и ничего не изменится. Лёд как лежал, так и будет лежать.       Он замолчал. Созвездия на стенах, словно рукотворное небо, сияли изо всех сторон. Только сейчас, осмотрев всё пространство целиком, Юми заметила узкий проём в дальней стене потаённого зала. Проследив за её взглядом, Сказитель направился туда первым, и его белая мантия растворилась в морозной дымке, что курилась из расщелины. Помедлив лишь с секунду, Юми последовала за ним. Что-то в этом молчаливом следовании уже становилось привычным.       За расщелиной обнаружилась кружащаяся лестница с неровными ступенями, что уходили высоко вверх, и терялись там, где глаз уже не различал ничего. Они поднимались долго, ступали медленно. И казалось, это никогда не закончится. Её навсегда затянет в водоворот ледяного дворца, а пути назад уже не обнаружится. Но лестница внезапно кончилась, и в лицо ударил ветер.       Они стояли на крыше Заполярного дворца, окружённые шпилями и башнями из тёмного кирпича. Внизу, под ними, раскинулась бескрайняя тайга Снежной. А на небе, словно цветные занавеси, струились призрачные огни, разгораясь яркими красками — северное сияние. Всё это было настолько удивительным, что казалось большой декорацией в театре, которую вот-вот уберут. Бесчисленные звёзды смотрели вниз холодным оком. С другой части крыши, должно быть, виднелся город, как на ладони. Но по эту сторону вид был иной.       Скарамучча шагнул к самому краю, где кованный парапет обрывался в пустоту. Ветер рванул полы мантии, взметнув тёмные волосы. Он протянул ей руку. Ладонью вниз, как тогда, в коридоре. Но теперь он ждал, пока Юми протянет руку в ответ. Перед ними, отделяя их от самого края крыши, где ветер выл особенно яростно, лежала неширокая оградка. Он стоял уже там, по ту сторону, и ждал. Она вложила ладонь в его.       Пальцы сомкнулись и он потянул её на себя. Юми переступила скользкий лёд, качнулась — самую малость, чтобы потерять равновесие на секунду, — и тогда его вторая рука легла ей на талию, удерживая в крепком хвате. Ближе, чем того позволял бы любой мыслимый кодекс приличий.       Он держал её так лишь мгновение, а потом уголки губ дрогнули в слабой улыбке, и он разжал руки. Отступил на полшага, вернув положенное расстояние между двумя незнакомцами, случайно оказавшимися на крыше божественного дворца в самую людную ночь.       Ветер рванул с новой силой, пробирая до костей. Юми невольно съёжилась, и в этот же миг что-то тяжёлое и тёплое легло ей на плечи. Белая мантия, что только что была на нём. Мех пах морозом. Теперь Предвестник стоял в одном тёмном шёлке. Без плаща он казался ещё более хрупким и изящным. — Здесь холодно. А вы, должно быть, не привыкли к местной зиме. — Благодарю, — ответила она, запахивая мантию плотнее. — Но разве вы сами не замёрзнете? — Нет.       Отчего-то, сейчас она ему верила. Слова прозвучали не бравадой, а лишь ещё одной деталью к портрету человека, который был старше, чем казался, и носил в себе столько теней, что хватило бы на целую вечность.       Юми смотрела на раскинувшийся внизу бескрайний лес, на макушки пихт, что раскачивались в морозной дымке, и вдруг поняла, что ей не хочется уходить. Не хочется возвращаться вниз, к грандиозному представлению, к Ксавье с его салфетками и Панталоне с его контрактами. Здесь, наверху, где не было ни свидетелей, ни масок, ни необходимости притворяться, дышалось легче.       Она стояла на самом краю крыши. Чёрные пряди взлетали и опадали, как крылья ворона, что забрёл в эти суровые края по ошибке, и теперь не может найти дорогу домой. Северное сияние разливалось, как река над Заполярным дворцом, раскидывая по небу переливающиеся разводы. Изумрудные глаза Юми вторили этому свечению. Словно небо и она были созданы из одного материала.       Сказитель молчаливо наблюдал за картиной: за небом, лесом, и ней самой. Он не проронил ни слова, сократив расстояние. Предвестник шагнул, оказавшись позади неё вплотную, и Юми почувствовало холодное дыхание на своей шее. А потом его руки легли ей на талию, и медленно обняли.       Он прижал её к себе, и Юми откинула голову назад. Доверчиво, она не думала ни секунды. Затылок лёг на его плечо. Волосы рассыпались по белой мантии, что всё ещё грела плечи. Она закрыла глаза. Ресницы дрогнули и опустились, отрезая мир. Осталось только свечение неба, что плясало под веками изумрудными сполохами, и его объятия.       Где-то далеко внизу гремел праздник. Но на крыше Заполярного Дворца были лишь северное сияние, что она видела впервые в жизни, и он, в чьей груди не билось сердце — а ей впервые было всё равно.

***

— Обольститель!       И то верно. Таких хоть отбавляй. Цели их кристально чисты, и даже не предпринято попытки прикрыть явное желание суеверной влюблённостью, о коей всевозможно излагают писатели — что фонтейнские, с их вычурными метафорами про «роковую страсть» и «сердце, разбитое вдребезги, словно хрустальный бокал на балу», что лиюэйские, с их иносказаниями про «луну, упавшую в воды гавани» и «мотылька, летящего на пламя». Читала она и тех, и других — в долгих переездах между концертами, когда за иллюминатором проплывали чужие земли, а Фрида спала, уронив голову на плечо Заиры. Скучно. Всё это было скучно, потому что правда была куда проще и непригляднее: мужчины хотят обладать. Не ею даже — образом. Той картинкой, что сами же себе и нарисовали, едва завидев её лицо в свете софитов.       Юми знала это давно и так хорошо, как знают собственное дыхание. Ей не нужно было зеркало, чтобы помнить, как она выглядит. Достаточно было видеть, как замирают разговоры, когда она входит в комнату, как отводят глаза те, кто не смеет смотреть прямо, и как, напротив, впиваются взглядами те, кто смеет слишком много.       Она давно перестала вести им счёт. Красивые, уверенные, порой даже интересные — все они в какой-то момент становились одинаковыми. Их слова — предсказуемыми. Их жесты — заученными. А взгляды — голодными. Они смотрели ей в глаза и видели собственное желание, словно в зеркале. И это было скучнее всего. — Но до чего очаровательный…       Юми вынырнула из раздумий. Моргнула, возвращаясь в уютный полумрак гостиной, с запахом хвои и горячего вина со специями, что Фрида притащила откуда-то ещё вчера и теперь бережно разливала по тяжёлым бокалам. Селин распласталась в кресле напротив, мечтательно глядя в огонь. На губах её играла рассеянная улыбка, совершенно не свойственная обычно собранной и острой на язык фонтейнке. Юми приподняла брови. — Ты о ком? — О Чайлде, разумеется, — ответила она и улыбнулась шире. — Он такой… такой… — Ловелас?  — Ты невозможна. — Селин переливчато, но отчего-то, не очень весело рассмеялась. — Нет. То есть да, конечно, он сердцеед, это видно за версту. Но он ещё и… искренний. Он смотрит на тебя — и ты видишь, что он видит тебя. Такую, какая ты есть.       Юми перевела взгляд на огонь и задумалась о своём. О том, что где-то там, в ледяном дворце, был кто-то, кто тоже смотрел не как все. И что это — это было не скучно. Вовсе нет.       Коттедж, выделенный им принимающей стороной, стоял в части столицы, где ледяные громады дворцов и административных зданий уступали место более семейным, но оттого не менее величественным постройкам. Старая, солидная архитектура Снежной дышала здесь свободнее: высокие сводчатые окна, сложенные из тёмного кирпича стены, что не пропускали ветер, тяжёлые деревянные балки под потолком. Говорили, что такие дома строили ещё в те времена, когда Белый Царь только начинал собирать под своей дланью разрозненные земли вечной мерзлоты, и каждое бревно здесь помнило и песни первых поселенцев, и стоны раненых, и тихий шёпот заговоров.       Внутри было тепло — настолько, насколько вообще возможно в Снежной. Огромный камин, сложенный из дикого камня, занимал почти всю дальнюю стену гостиной, и огонь в нём не угасал ни днём, ни ночью. Местные слуги, приставленные к гостям, топили его щедро, не жалея поленьев, и оттого воздух в доме всегда пах дымом и нагретой древесиной. На полу лежали белые шкуры, и ступать по ним босыми ногами было особенным удовольствием.       Их поселили здесь сразу после Кресник Ночи. Пульчинелла, рассыпаясь в любезностях, выделил личных агентов, чтобы те услужливо проводили их до дверей, и заверил, что «скромное жилище» предоставлено в полное распоряжение «Созвездия» на неделю — «дабы вы могли отдохнуть после триумфа и, разумеется, обдумать наше взаимовыгодное предложение». Последние слова были произнесены с многозначительной интонацией, какая не оставляла сомнений: отдых отдыхом, но главное — контракт. Контракт, что Панталоне вложил в руки Ксавье вместе с чёрной визиткой и который теперь лежал на столе в кабинете менеджера, придавленный тяжёлым пресс-папье из горного хрусталя.       Ксавье с тех пор почти не выходил из кабинета. Он читал, перечитывал, делал пометки на полях, вызывал к себе то Заиру, то Юми, то всех вместе — советовался, спорил, хмурился и снова читал. Юристы снежной присылали уточнения — толстые конверты с сургучными печатями — и каждый такой конверт добавлял менеджеру новых морщин на лбу. За эти несколько дней он, кажется, похудел, хотя кухарка, приставленная к коттеджу, готовила превосходно: наваристые супы, жаркое, строганина, пироги с дикой ягодой, что росла только здесь, в вечной мерзлоте, и оттого казалась особенно сладкой.       Девушки отдыхали. Фрида уже на второй день знала наизусть все местные базары, возвращаясь раскрасневшаяся от мороза и восторга, с ворохом новых ритмов в голове. С каждым её появлением, должно быть, газетные издательства сражались за лучший заголовок о её новоприобретённой, местной шапке-ушанке. Но девушки коллективно решили, что читать новостные журналы в ближайшее время не станут. Заира облюбовала угол у окна и принялась за книгу — какой-то старый трактат о свойствах элементальной энергии в условиях вечной зимы — и проводила там часы, закутавшись в плед и лишь изредка отрываясь, чтобы неспешно помешать угли в камине. Селин, напротив, наслаждалась возможностью ничего не делать: она спала до полудня, медленно одевалась, потом долго пила чай, глядя в окно на падающий снег, и улыбалась каким-то своим, далёким мыслям.       Юми была неспокойна. Она сидела в глубоком кресле у камина, подобрав ноги, и смотрела на огонь. В руках дымилась чашка с терпким травяным отваром, что, как ей сообщили, отлично действует на горло, возвращая голос даже осипшим в метель. День клонился к вечеру, и за окнами сгущались синие сумерки, что наступали в Снежной рано и длились, по ощущениям, целую вечность. Снег падал крупными хлопьями, укрывая землю новым слоем белого безмолвия.       Селин пошевелилась в кресле, подтянув плед к самому подбородку, и вздохнула — устало, совершенно по-детски. Юми помнила этот вздох. Он означал, что подруга вот-вот скажет что-то, о чём думала уже давно, но не решалась облечь в слова. — Он пригласил меня, — произнесла она наконец. — На завтра. Прогулка вдоль старых ледяных садов. Говорят, в это время года там цветёт серебряный мох, представляешь?       Юми отпила из чашки. Отвар был почти допит, на дне осталась лишь горечь трав и сладкий осадок мёда. — Представляю, — отозвалась она. — И что ты ответила? — А что я могла ответить? — Селин всплеснула руками, и плед соскользнул с её плеч, открывая изящную линию шеи и рассыпавшиеся по ней пепельные волосы. — Я согласилась, разумеется! Он так смотрел на меня, Юми. Так смотрел, что я забыла, как дышать! — Она замолчала, прикусив губу. — C'est incroyable, я, кажется, сошла с ума. Скажи мне, что я сошла с ума. — Ты не сошла с ума, — сказала она. — Он просто тебе интересен. Это случается. — Интересен! — Селин фыркнула. — «Интересен» — это когда читаешь занятный роман или смотришь на диковинный механизм в лавке. А тут другое. Тут всё внутри переворачивается, и ты сама не понимаешь, где верх, где низ, и почему сердце колотится как бешеное, хотя он просто стоит рядом. Это не «интересно», Юми. Это… — Она замолчала, не в силах подобрать слово. — Страшно, — Селин отрешённо кивнула своим мыслям. — Он — Предвестник, один из них. Со всеми их тайнами, делами, войнами. Я — артистка из Фонтейна, дочь обедневшего рода, у которой за душой лишь тяга к искусству. Что между нами может быть? Кроме этого мимолётного, и случайного, что вспыхнет и погаснет? — А ты хочешь, чтобы было что-то ещё?       Селин смотрела в огонь. Лицо её, обычно такое живое и подвижное, сейчас казалось совсем застывшим. — Не знаю, — прошептала она. — Правда, не знаю. Я знаю только, что когда он рядом, мир становится ярче. И когда его нет, я жду, когда он снова появится. Это глупо? — Это по-человечески. — Ох, — Селин откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. — Завтра. Завтра я пойду с ним гулять вдоль садов и смотреть на серебряный мох. И будь что будет. C'est la vie. — C'est la vie, — эхом отозвалась Юми.       Некоторые встречи действительно похожи на снег — ложатся на сердце невесомо, и лишь потом понимаешь, как глубоко они успели проникнуть.

***

       Утро следующего дня в Снежной наступило неохотно. Пробивавшийся сквозь высокие окна свет был будто процеженным сквозь толщу морозной дымки.        В гостиной, у камина, где огонь весело пожирал очередную порцию поленьев, ныне собрались трое. Юми сидела в своём излюбленном кресле. Фрида устроилась напротив, на низком пуфе у самого очага, с аппетитом уплетая свежую выпечку, что каждое утро доставляли из кухни — румяные булочки, истекающие соком, и слоёные пирожки с мясом, приправленным какими-то местными травами, от которых пощипывало язык.       Ксавье стоял у окна, наблюдая за движением троек по улице. В руке его дымилась чашка — уже третья за утро, — но он не пил. Держал, забыв о ней, и взгляд его блуждал где-то далеко, за пределами этого уютного особняка, за пределами Снежной, быть может, за пределами всего Тейвата. Там, где решались вопросы, на которые у него пока не было ответов. Под глазами залегли тени, следы от бессонной ночи, проведённой над бумагами. Юми знала: так оно и было. Она слышала, как он ходил по кабинету до самого рассвета, и скрип половиц под его шагами звучал как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного решения.       Она понимала его слишком хорошо, чтобы пытаться утешить пустыми словами. Контракт Панталоне лежал на столе. И она металась не меньше Ксавье, просто умела прятать это куда искуснее. — Знаете, — Юми прервала тишину, отставляя чашку, — С тем, как нас здесь откармливают, мы рискуем не влезть в концертные костюмы к следующему туру.       Фрида, которая как раз доедала вторую булочку, подняла глаза. Она аккуратно промокнула губы салфеткой и только потом ответила — с достоинством королевы, пойманной за кражей собственного десерта: — Я три месяца не ела мучного, Юми. Три. Месяца! Ради этого тура я отказалась даже от фирменного пирога бабушки Марты, когда заезжала в Мондштадт. — Она выразительно посмотрела на оставшиеся крошки. — Мы только что выступили перед Царицей. И если я хочу съесть третью булочку, я её съем. А потом — буду тренироваться. Я знаю правила. И я умею за них платить.       Юми слушала, склонив голову.  — Я не осуждаю, — сказала она спокойно. — Просто напоминаю. Мы все умеем платить по счетам, иначе не были бы здесь.       Фрида хмыкнула и действительно потянулась за третьей пышкой. — Знаешь, в чём разница между нами? Ты держишь форму, потому что иначе не умеешь. А я держу форму, чтобы иногда позволять себе её не держать. Это мой выбор. И в этом, если хочешь, и есть моя дисциплина.       Юми помолчала, но уголок её губ дрогнул. — Логично.       Ксавье, не оборачиваясь от окна, вдруг хмыкнул почти неслышно. Живой. Уже хорошо.       Во входную дверь постучали.  — День добрый! Вам письмо пожаловало. — раздалось с улицы.       И вдруг, другая, внутренняя дверь с грохотом вылетела из проёма — точнее, распахнулась с такой силой, что тяжёлая деревянная створка ударилась о стену, и по всему дому прокатилась дрожь, словно от подземного толчка. Ксавье резко обернулся, и чашка в его руке наконец-то ожила, расплескав содержимое по блюдцу. В запахнутом наспех халате, и с совершенно безумными глазами, стояла Селин. — Письмо! — воскликнула она, и голос сорвался на какой-то немыслимый, оперный регистр. — Принесли!       Она ринулась вперёд, отворяя входную дверь, впуская морозный воздух в комнату, и тут же выхватывая конверт из рук ошарашенного почтальона. — Это от него! Я знаю! Он обещал написать! — Она уже разрывала конверт, как вдруг замерла.       Лицо её, только что сиявшее, словно маленькое солнце, медленно погасло. Брови сошлись к переносице. Она перевернула конверт, вчиталась, и губы её беззвучно шевельнулись, складывая буквы в имя. — Юмель, — произнесла она растерянно. — Тут… тут твоё имя.       Ксавье так и стоял с пролитым чаем, не замечая, что горячие капли капают ему на пальцы. Юми поднялась. Одно плавное движение — и вот она уже рядом с Селин. Никто не заметил, как она пересекла комнату, и рука её метнулась вперёд, сомкнув пальцы на конверте, и в следующее мгновение письмо исчезло — словно его и не было. В складках её домашнего платья, во внутреннем кармане. — Юми? — голос Селин прозвучал растерянно. — Что… — Благодарю, — сказала она слишком спокойно для человека, только что выхватившего письмо из рук подруги с быстротой, достойной боевого охотника. — Я ждала кое-какие заметки от дворцового архивариуса. По старой снежнянской музыке для вдохновения на новые мелодии.       Она сказала это легко, почти небрежно. Но пальцы, спрятанные в складках платья, чуть заметно дрожали. Так, что никто не заметил. Селин моргнула, перевела взгляд на пустые руки, потом снова на Юми. — А, — сказала она и неловко улыбнулась. — Ну ладно. Архивариус так архивариус. Pardon за вторжение. Я, наверное, пойду приведу себя в порядок.       Селин развернулась и вышла, то и дело оглядываясь. Юми встретила взгляды оставшихся в комнате. Не здесь. Она знала, от кого письмо. Знала по тому, как дрогнуло сердце, когда она увидела гербовую печать Заполярного дворца, и по тому, что не решилась прочесть его при всех — и не знала, решится ли вообще.       Письмо лежало в потайном кармане, прижатое к телу, и казалось, что оно жжёт кожу даже сквозь ткань. Она не знала, что в нём. Но знала, чью подпись увидит, когда развернёт плотную бумагу. За окном падал снег.

***

      Писать письма мне никогда не доставляло удовольствия. Слова, доверенные бумаге, застывают, подобно мухам в янтаре. Диалог с глазу на глаз, вот что имеет ценность. Всё остальное — суррогат. Дешёвая замена, придуманная теми, кто боится смотреть в глаза.       Однако Вы не оставили мне выбора. Ваша популярность, мадемуазель, распространяется по Тейвату с быстротой степного пожара, и столица Снежной, увы, не стала исключением. Стоит Вам показаться на улице — и тотчас собирается толпа. Ваше лицо известно каждому мальчишке-газетчику. В таких обстоятельствах даже тень, скользнувшая у Ваших ворот, рискует быть замеченной и истолкованной самым превратным образом.       Посему — письмо. Скрепя сердце. Примите это как данность, с которой мы оба вынуждены мириться. Сегодня, в десять часов после полудня, на перекрёстке у Аметистового проспекта Вас будет ожидать экипаж. В целях нашей общей безопасности мне не стоит показываться лично или же подавать карету к Вашим воротам — слишком много тех, что жаждут разнести весть о любом неосторожном движении. Посему прошу воспользоваться экипажем, предоставленным Вашему коттеджу, и прибыть к означенному месту одной. Смею надеяться, наша встреча будет для Вас небезынтересной.       Что касается содержания будущей беседы — позвольте оставить его за скобками. Бумага, как я уже имел случай заметить, не лучший собеседник. И не лучший хранитель тайн. Всё, что нужно быть сказанным, будет сказано при встрече.       Жду Вас.

№ Ⅵ из Предвестников Фатуи. Сказитель.