Глава четвёртая. Порог.

      Аметистовый переулок в половине одиннадцатого был пуст, безмолвен и совершенно равнодушен к тому, кто по нему проезжает. Следовало отдать ему должное, выбор был безупречен. Редкие огни горели вполнакала. Ни окон, выходящих на улицу, ни лавок, что работали бы в этот час, ни случайных прохожих, что могли бы запомнить лицо женщины, пересаживающейся из одного экипажа в другой.       Их коттеджный экипаж, с гербом принимающей стороны на дверце, остановился ровно на условленном месте. Возница, угрюмый снежанин, даже не обернулся, когда она выходила. За вопросы здесь не платили, а вот за молчание платили щедро. Второй экипаж ждал в тени, где фонарь не горел и вовсе. Чёрный, без единого опознавательного знака, с возницей, чьё лицо скрывал низко надвинутый капюшон. Юми шагнула внутрь, и дверца сама собой закрылась с лёгким щелчком.       За окном проплывала Снежная — узкие тротуары, где снег не сгребали в сугробы, а просто утрамбовывали до состояния камня. Приземистые деревянные дома с маленькими, глубоко посаженными окнами, за которыми угадывался тёплый свет. Редкие прохожие кутались в тяжёлые тулупы и совсем не глядели по сторонам, опустив глаза в ноги. Один неверный шаг — и ты покатишься по дороге, как с горы на ледянке.  — Мужчины, — думала она тем временем. Были предсказуемы, как ноты в дешёвой песенке: куплет, припев, куплет, финал. Скучно до зубного скрежета. Скарамучча же был… она ещё не определилась. В конце концов, некоторым всё же удавалось обложить себя красивейшей партитурой, в попытках скрыть народную песенку. Так ли это было с ним — оставалось загадкой, предстоящей вот-вот узнать. До сих пор он ускользал от её анализа.       Но при всём, она не смела обманывать себя. Юми знала, чем истории подобного толка заканчиваются. Для него она, должно быть, не более чем красивая картинка, способ скоротать вечер. Предвестник Фатуи, о величии чьего влияния можно было лишь прикидывать. Что ему какая-то певичка из гастролирующей группы? Развлечение, и не более. И всё же она ехала, ведь иногда собственное любопытство, как Юми хотела бы это называть, брало верх.       Вспомнилось вдруг, как несколько часов назад Селин умчалась на свою встречу. Она щебетала что-то без умолку, пока краснощёкие горничные, повидавшие, должно быть, много важных гостей столицы, лишь растерянно подавали то другую пару туфель, то лак для волос. Юми тогда отстранённо наблюдала за сценой, раскинувшись на кровати Селин, а затем, пожелала удачи и закрыла за подругой дверь.       А потом начала собираться сама. Тяжёлой шубой предусмотрительно скрыла наряд, что для простой прогулки был слишком вычурным. Она усмехнулась своим мыслям. Конспирация. И всё ради чего? Ради встречи с мужчиной, что ждёт от неё лишь одного.       Экипаж замедлил ход. За окном проступили очертания высоких ворот. Кованые, с причудливым узором, напоминающим застывшие в металле цветы. За ними тёмная аллея, уходящая вглубь, где в самом конце виднелись очертания дома. Величественного, вросшего в землю так, словно он стоял здесь задолго до того, как Снежная стала Снежной. Ворота отворились и экипаж въехал внутрь.       Конечно-же, это его дом. Куда ещё он мог её пригласить? В место, принадлежащее ему и только ему. В пространство, которое он контролирует целиком и полностью. Хищник приводит добычу в своё логово не потому, что доверяет ей, а потому, что там его власть. Что-ж, она пришла с открытыми глазами. Экипаж остановился у крыльца, сложенного из тёмного камня. Ступени вели к массивной двери, обитой металлом, но без единого герба или знака, который мог бы выдать статус владельца.       Юми длинно выдохнула, расслабив лицо, как учили когда-то, чтобы унять сердцебиение перед важным шагом. Поправила волосы, расправила складки на шубе. Будь что будет. Дверца отворилась.              Он стоял на пороге — без белой мантии Предвестника, в том наряде, что она уже видела во дворце. Иссиня-чёрный шёлк драпировался вокруг его фигуры текучими складками. Он протянул руку, помогая спуститься.  — Я думала, все Предвестники живут в Заполярном дворце, — сказала Юми, принимая помощь.  — Во дворце мы служим, — ответил он. — А за пределами можно жить. Редкая роскошь, не находите?       Юми проследовала за ним к порогу особняка. Внутри было тепло. Интерьер был… неожиданным. Она ожидала увидеть либо холодную роскошь Заполярного дворца, либо нечто аскетичное, под стать характеру хозяина. Но здесь было иначе: особняк не кричал о богатстве, но в каждой детали — от ковра на полу до книжных шкафов, занимавших целую стену — сквозило качество, не нуждающееся в доказательствах. Дорого. Очень дорого.       Юми неторопливо прошла вглубь под молчаливое приглашение, цепляя взглядом предметы. Тяжёлые шторы из тёмного бархата, камин, сложенный из того же чёрного камня, что и крыльцо, с потрескивающим огнём. Пара кресел рядом — не вычурных, фонтейнских, с золочёными ножками, а добротных, обитых тёмной кожей, что с годами становится только мягче. На низком столике меж ними, два бокала и бутылка тёмного стекла, уже откупоренная. Вино дышало.       Она искала — непроизвольно, но не находила. Ни гобеленов с журавлями, ни лакированных шкатулок. Только одинокая ваза в углу — керамическая, с глазурью цвета морской волны. Могла бы быть оттуда. Но могла и не быть. Скорее всего, просто красивая вещь, попавшаяся на глаза и купленная без лишних мыслей.       Сказитель помог снять тяжёлую шубу, и взгляд его скользнул по платью. Ни слова, ни комплимента. Лишь лёгкое движение ресниц сверху вниз, которое она всё же уловила. Оценил. И промолчал. — Располагайтесь, — сказал он, проходя к камину и взяв бутылку. — Вино из южных виноградников Мондштада. Я не большой ценитель, но это — терпимо.       Юми опустилась на диван, что стоял ближе к камину. Он разлил вино по бокалам, без капли мимо, и протянул один ей. Скарамучча занял место напротив, чтобы между ними оставалось расстояние вытянутой руки. Не больше, но и не меньше. Он сидел, закинув ногу на ногу, и в расслабленной позе читалась та же уверенность, что и во всём его облике. Локоть на подлокотнике, пальцы свободно обхватывают бокал. Притягательность статуи, которая в любой момент может ожить. Или хищника, что пока не проголодался, и потому позволял себе ленивую грацию. — Здесь не должно быть слуг? — поинтересовалась Юми, легко декантируя вино. — В таком доме, как этот, наверняка есть кому подавать вино и следить за огнём.       Скарамучча приподнял бокал, разглядывая вино на свет. — Слуги есть. Дворецкий, кухарка, пара человек для поддержания порядка. Поместью не первый десяток, за ним нужен глаз. — Он сделал глоток. — Но сегодня я отпустил всех. До завтрашнего утра. — Были уверены, что я приеду? — Надеялся, — он улыбнулся.       От интимности, и отсутствия обычной язвительности в произнесённых словах, мысли начали прокручиваться чуть быстрее. Юми отвела взгляд первой.       Огонь в камине треснул, выбрасывая сноп искр. В доме было так тихо, что слышалось, как потрескивают поленья, как дышит вино в бокалах, как где-то далеко, за стенами, ветер поёт свою заунывную песню, а расстояние между ними становится всё более условным.       Бокал в его пальцах качнулся, ловя отблески пламени, и жидкость заиграла рубиновыми искрами. Юми отпила из своего. Вино было терпким, с горьковатым послевкусием. Не из тех, что пьют на балах в Фонтейне — лёгких, созданных для комплиментов и флирта. И совсем не похожим на те, что Фрида привозила с родины. Сама бутылка выглядела по-другому, стекло темнее и толще тех, что продают с первых полок винокурни «Рассвет». Атмосфера сгустилась ожиданием перед первым аккордом. Юми отставила бокал и откинулась в кресле, позволяя себе расслабиться. — Вы служите Царице. Должно быть, долго. — Достаточно. — Однако по вам совсем не скажешь, что вы могли бы отличаться особой лояльностью. — Никто из нас не служит Ей из любви. Заполярный дворец — не храм для паломников. Это место, где пересекаются пути тех, у кого есть свои цели. Царица даёт нам возможности. Мы даём Ей силу. Это сделка, не более. — И какие же цели у вас?       Он улыбнулся не сразу. Сперва в глазах дрогнула затаённая искра. Потом на лице заиграла улыбка, но та вышла странной — какой-то отсутствующей. Словно он смотрел сквозь неё, в какую-то даль, куда ей не было хода.       Скарамучча молчал. В окно с силой ударил шквальный ветер — то ли жаловался на что-то, то ли предупреждал. Юми не торопила, не сводя с него глаз. Она умела ждать, выдерживать чужие взгляды не моргая.       Он всё ещё улыбался. И молчал. В доме стало так тихо, что слышалось, как, должно быть на кухне, капля за каплей падает вода в медную раковину. Или же всё это ей только чудилось.  — Было бы невежливо с моей стороны говорить лишь о себе весь вечер. Почему бы нам не узнать получше... скажем, вас. — Мне нечего скрывать. — Бросьте, — он оживился, подаваясь вперёд, и расстояние, и без того небольшое, сократилось до непотребного. — Так говорят только те, кто молчит больше других, Юмель. — Юми. Называйте Юми. — Юми. Короткий вариант мне больше по нраву. А вам? — И мне.       Скарамучча откинулся обратно в кресло. — Должно быть, вы коренная фонтейнка. — Я полагаю, что так. — Полагаете? — Родителей не стало давно. — И вы провели всё детство и юность в Фонтейне?       Юми отпила вина, чувствуя, как терпкая горечь растекается по горлу. Поставила бокал на столик. Подняла глаза. — Вы меня проверяете? — Отчего же, — Сказитель развёл руки в стороны. — Всем в Фонтейне известно, — продолжила она, — куда попадают большинство осиротевших детей.       Его руки легли на подлокотники. В движении ей почудилось удовлетворение. Будто она только что подтвердила какую-то его догадку, о которой он не говорил вслух. — Но вы в Дом Очага не попали, — довольно утвердил он. — Не попала. Некоторое время за мной приглядывала дальняя тётушка, пока и та не испустила дух.       В фиолетовых глазах плясали отблески огня, но Юми не могла прочесть в них ничего. Ни сочувствия, ни злорадства, ни скуки. — Трагичная история, — сказал он наконец. — Вряд ли вы оцените мои соболезнования. — Оценю. Ведь вы их не произнесли.       После небольшой паузы, Скарамучча, с торжеством, подобным ритуалу, поднял бокал. — За честность. Редкий товар в наши времена.       Она подняла свой. — За редкие товары.       Бокалы встретились с мелодичным звоном. Они выпили одновременно, вежливо отведя взгляды. А потом он поднялся первым. Недопитое вино поймало отблеск золотого медальона. Юми проводила взглядом — сперва бокал, потом и его самого.       Скарамучча обошёл столик, опустившись на диван рядом с ней. Он смотрел спокойно, с лёгкой полуулыбкой. Алкоголь медленно брал своё. Юми уже чувствовала характерную плывучесть в теле. Так было всегда, сколько она себя помнила — даже в далёкой юности, когда вино было редкой шалостью, а не привычным атрибутом светских вечеров — хмель настигал быстро. И сейчас, в полумраке чужой гостиной она чувствовала, как эта мягкость разливается от пальцев к самым кончикам ног, делая всё ватным.       Сказитель протянул руку. Почти невесомо пальцы коснулись её запястья, где под кожей бился пульс. Касание холоднее обычного. Однако сейчас холод отрезвлял ровно настолько, чтобы она не потеряла себя раньше положенного. Он медлил, не потому что сомневался. Скорее ждал, чтобы следующий шаг был её выбором. Она ценила это. И возненавидела одновременно. Ведь теперь ответственность лежала на ней, и если она шагнёт вперёд, то уже не сможет сказать, что была пьяна.       Юми подалась вперёд и поцеловала. Его губы дрогнули, и тут же мягко ответили, с той же выверенной нежностью, с какой он делал всё в этот вечер. Она углубила поцелуй. Сказитель позволил. Краем туманного разума она отметила, что рука его всё ещё лежит на её запястье, и пульс под его пальцами, должно быть, заходится в бешеном ритме. Она целовала человека, о котором не знала ничего. И чем больше он говорил, тем больше загадок добавлялось.        Юми не помнила, чья рука первой потянулась, кто повёл, а кто последовал. Всё смешалось в текучее движение, лишённое начала и конца. Его пальцы всё ещё обхватывали её запястье, но теперь в этом жесте осязалось приглашение.       Лестница на второй этаж, с тёмными, отполированными перилами, поскрипывала под ногами. Она не смотрела по сторонам, не запоминала, сколько поворотов они миновали, в какой цвет выкрашены стены и висят ли на них картины. Юми не желала запоминать этот дом. Не хотела, чтобы у этого места было лицо, имя и приметы. Чтобы потом, позже, когда всё закончится, она могла бы закрыть глаза и увидеть только его, и то, что произойдёт между ними.       Дверь спальни была отворена, и Скарамучча пропустил её вперёд. Жест мог бы показаться старомодно-галантным, если бы не взгляд, которым он её провожал. Огромное окно во всю стену выходило на заснеженный лес, и луна, застывшая в зените, заливала комнату призрачным светом. Низкая кровать, с тёмным балдахином, что сейчас был раздвинут, стояла в центре, и белое постельное бельё казалось светящимся. Больше она ничего не заметила, да и не пыталась.       Её пальцы нашли фиолетовый пояс на бёдрах, золотые застёжки с лентами. Она расстёгивала их одну за другой. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать всё самой, и только размеренное дыхание слегка участилось, когда её пальцы коснулись обнажённой кожи.       Пояс упал на пол с мягким шорохом. За ним последовал и верх. В лунном свете его торс казался выточенным из того же фарфора, что и лицо, но когда она коснулась груди ладонью, кожа оказалась такая-же прохладная, как пальцы. Он перехватил её руку, поднеся к губам. Поцеловал запястье, выше, к локтевому сгибу. Юми закрыла глаза, чувствуя дорожку поцелуев по руке.       Скарамучча остановился лишь когда достиг плеча, где ткань платья мешала продолжить путь. Пальцы нашли крошечную застёжку, и спустя мгновение ткань соскользнула с её плеч, упав к ногам. Она осталась в тонкой белой сорочке, что нарочно просвечивала отсутствие бюстгальтера и выпирающие соски. Юми плавно опустилась на край кровати, откидываясь на локтях. А затем медленно протянула ногу вперёд в известном жесте.       Сказитель подался вперёд, словно потянутый невидимыми нитями, поставив колено на кровать. Подхватил её ногу, потянул за край чулка. Ткань скользила по коже, оставляя после себя дорожку мурашек. Один чулок упал на пол. Она протянула вторую ногу. Скарамучча повторил движение так же медленно, будто совершая нечто сакральное.       Закончив, он подался вперёд, теперь нависая сверху, и Юми откинулась на спину, чувствуя, как шёлковые простыни касаются разгорячённой кожи. Она протянула руку и коснулась его лица, проведя пальцами по скуле, линии челюсти, к приоткрытым губам. Его глаза, казалось, стали сиять чуть ярче в тёмной комнате.       Сказитель провел кончиками пальцев от её талии до самого бедра, дразня невесомым прикосновением. Они дышали в унисон — или ей только казалось, что в унисон. Потому что теперь, в этой звенящей, наполненной ожиданием тишине, она вдруг осознала то, что смутно чувствовала с самой первой встречи, но не могла или не хотела облечь в слова. — Твоё сердце не бьётся.       Он не ответил сразу, даже не поменялся в лице. Лишь движение пальцев на её бедре замедлилось, но и не остановилось вовсе. Понять о чём он думает сейчас казалось невозможным, разве что небольшой наклон головы выдавал что-то, что могло бы сойти за любопытство. Холодное, внимательное, Юми могла бы назвать это уважением, если бы не знала наверняка: такие, как он, не уважают никого. Терпят, используют, иногда забавляются. Но не уважают.       Он не отвечал так долго, что она успела сосчитать про себя удары собственного сердца, отдающие в висках и в том месте, где его ладонь всё ещё лежала на её коже. Словно он перебирал в уме возможные ответы и выбирал тот, что подходит именно ей, именно сейчас. — Обычно не замечают.       Голос прозвучал ровно, но в том, как чуть опустил интонацию к концу фразы, ей почудился вопрос, что висел между строк, невысказанный, но кристально ясный: «И как тебе? Страшно? Бежишь?»       Юми запустила руку в его волосы, что сейчас выглядели чёрными, и лишь изредка, попадая под тусклый свет из окна, отсвечивали синим. Взяла за затылок, притягивая его ближе и поцеловала. Не так, как в первый раз — грубее, прикусывая мягкие губы и переплетая языки, на что он ответил с не меньшей жадностью.       Его рука скользнула вверх по ключицам, не спеша задирая тонкую ткань сорочки, собирая её в складки, обнажая живот и грудь. Длинные пальцы коснулись соска, и она подалась навстречу. Он не стал медлить, сжал, потянул с выверенной точностью, какая говорила о том, что он, должно быть, проделывал это много раз. Но в том, как он посмотрел на неё, отрываясь от губ, не было ничего похожего на рутину. Пальцы второй руки скользнули по внутренней стороне бедра.       Сорочка, тем временем, полетела на пол. Она осталась обнажённой, лишь тонкая полоска трусов отделяла её от полной наготы. Скарамучча отстранился, чтобы стянуть с себя остатки одежды. Она смотрела не отводя глаз, не притворяясь смущённой. Он был действительно прекрасен. Как и всё, что она видела в нём с самой первой встречи — опасное, совершенное, и идеальное в нечеловечности.         Он нашёл край её трусов и потянул вниз — ткань скользнула по бёдрам. Его рука оказались между ног, раздвигая складки, и она почувствовала, как прохладный воздух касается кожи. Он не спешил. Указательный палец скользнул вдоль — от входа к клитору, едва касаясь. Юми закусила губу, чтобы стон вышел не громким. Сказитель повторил движение. И ещё. Медленно, его палец кружил только дразня, заставляя бёдра дрожать, а дыхание сбиваться. Она чувствовала, как внутри всё горячеет, как влага течёт по его пальцам, по её бёдрам, должно быть, пачкая простыни.       Он медленно ввёл палец внутрь, преодолевая тугое сопротивление мышц. Она была узкой, Скарамучча чувствовал, как стенки сжимаются вокруг него, и как она подаётся навстречу, в желании насадиться глубже. Он добавил второй палец, растягивая её, и Юми громко застонала не сдерживаясь. — Ещё, — выдохнула она. — Я хочу ещё.       Сказитель улыбнулся, хищно оскаливая зубы. — Ты получишь, — прошептал он. — Всё, что захочешь, Юми.       Она вскрикнула, когда его член оказался внутри, от приятного растяжения, что тут же отдалось волной по животу. Скарамучча замер ненадолго, давая почувствовать. Его лоб прижался к её лбу, и теперь она не могла ошибиться — его глаза, полные того же голода, что разрывал её изнутри — действительно светились. Он дышал слишком спокойно. Юми дышала за двоих, хватая ртом воздух, что пах вином и желанием. — Давай, — выдохнула она.       Первый толчок был аккуратным — он выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, и входил снова. Она чувствовала каждое сокращение собственных мышц, что сжимались вокруг него. Второй толчок — глубже. Третий — резче. Четвёртый — она уже не считала.       Он брал её молча. Ни стонов, ни хрипов, только нечеловечески точное движение бёдер, и руки, что крепко держали за талию. Юми подавила улыбку от лестной мысли: что это она заставляет его, бессердечного, двигаться внутри неё снова и снова, словно он тоже может чего-то хотеть.       Темп нарастал, толчки становились резче. Он вбивался в неё с безупречной механикой, будто нарочно затрагивая все точки внутри, от которых тело выгибалось. Её бёдра хлопали о его с влажным звуком, разносящимся по спальне эхом, смешиваясь с её стонами. Простыни под ними намокли, а его член был покрыт соками до самого основания.       В голове не осталось ни единой трезвой мысли, кроме желания, чтобы он был ещё ближе, ещё грубее. Юми обхватила его ногами, скрестив лодыжки у него за спиной, притягивая глубже, где он доставал до самого предела, заставляя её вздрагивать всем телом. Ногти впились в его плечи, оставляя розовые полосы на фарфоровой коже, и она тут же отметила, что он даже не поморщился. Не почувствовал? Или почувствовал, но не подал виду? Он двигался почти жестоко.       Юми чувствовала, как тело ведёт к неизбежному финалу. Мышцы неконтролируемо сокращались вокруг него, а из горла рвались громкие стоны, лишённые всякого стыда. Она кончила с сорванным криком, отрываясь от простыней. Скарамучча не останавливался, двигаясь внутри медленнее, но всё так же глубоко, продлевая оргазм, и заставляя вздрагивать в конвульсиях снова и снова, пока последние волны наслаждения не схлынули.       Юми разлепила раскрасневшиеся глаза. Он всё ещё был в ней — твёрдый, как камень. Из под припущенных век смотрел на её губы, что только что были открыты в стоне. Он резко вышел, заставляя выдох сорваться, и перевернул на живот. Юми не успела даже подумать, как его руки уже подтянули её бёдра вверх, заставляя встать на колени, и прогнуться в талии. Грудь упала на простыни, и она почувствовала, как его член снова упирается ко входу.       Он вошёл снова, глубже, чем прежде, под этим углом. Не дал ни минуты передышки, времени прийти в себя. Юми это нравилось, потому что её тело, только что содрогавшееся в оргазме, снова отзывалось на движения — влажнея и впуская глубже. Потому что сейчас она напрочь позабыла о всех нормах приличия, выгибаясь навстречу каждому толчку. Он брал, и одновременно давал то, чего она сама не умела просить. Слюна текла из приоткрытого рта, пачкая простыни. Пот струился по спине, ложбинке меж грудей. Волосы растрепались и липли к влажной коже.        Разум окончательно утратил способность формировать любую мысль, когда она кончила второй раз. А потом он снова продолжил. Она потеряла счёт оргазмам. Третьему. Четвёртому. Юми уже не различала, где заканчивается один и начинается другой. Словно тело стало сплошным сгустком наслаждения, что откликалось в такт его движениям. Голос сорвался и вместо стонов из горла рвались лишь хрипы. Юми уже не могла впиваться в простынь, лежа распластанная, позволяя ему делать с ней всё, что он хочет.       И Сказитель делал. Менял позы — она оказывалась то на спине, с задранными к плечам ногами, то на боку, то верхом на нём, скача на его члене, пока грудь подпрыгивала, и Юми запрокидывала голову к потолку. Он не уставал, не терял твёрдости — словно был создан для этого наслаждения, которому не было ни начала, ни конца.       И лишь когда она уже не могла больше ни двигаться, ни стонать, ни даже держать глаза открытыми, он вдруг замер глубоко внутри. Юми почувствовала, как что-то разливается в ней. Само ощущение было настолько странным, что она замерла с рваным выдохом.       Скарамучча вышел из неё, размеренно опускаясь рядом. Они лежали на сбитых, влажных простынях. Её сердце всё ещё колотилось в висках и казалось, стучало между ног. Неровно, словно пыталось наверстать все те удары, что пропустило, пока она забывала, как дышать. Его сердце молчало. Она уже не прислушивалась. Юми смотрела в тёмный потолок. Грудь вздымалась и опадала.       Постепенно сердце замедлялось, возвращаясь к привычному ритму. Разбросанные мысли начинали возвращаться. Она пошевелилась. Мышцы отозвались приятной болью. Села, обращая взгляд к окну, за которым бескрайний лес Снежной тянулся до самого горизонта, укрытый белым покрывалом. — Не останешься?       Юми не обернулась, но услышала, как он пошевелился за её спиной — приподнялся на локте, должно быть, и теперь смотрел на её обнажённую спину и рассыпавшиеся по плечам волосы. — А ты хочешь, чтобы я осталась?       Она слышала, как он дышит — теперь, после всего, она точно знала, что он умеет дышать. Редко, неглубоко, почти незаметно, но умеет. — Я спросил первым.       Юми всё-таки обернулась. Он лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на неё. Синие волосы растрепались, и одна прядь упала на лоб, делая его похожим на обычного юношу, но только если не смотреть в глаза. А она смотрела. — Я не могу пропасть на всю ночь. Девочки будут волноваться, а Ксавье рвать на себе волосы. — Ксавье, — повторил он с хитрой улыбкой. — Твой менеджер знает, где ты сейчас? — Мой менеджер знает, что я достаточно взрослая, чтобы распоряжаться своим временем.       Он усмехнулся, на этот раз заметно веселее. Юми смотрела на него ещё секунду, а затем отвела взгляд, спуская ноги с кровати. Плиты, не прикрытые ковром, были холодны, и она почувствовала, как мороз пробирается от ступней к щиколоткам. Тело послушалось не сразу — ноги дрожали, мышцы ныли, между бёдер всё ещё было влажно и липко. Она накинула сорочку, и та скользнула по коже, как вода. — Я отойду, — сказала она, не оборачиваясь. — Подправить макияж.       Юми услышала, как он снова опустился на простыни. И прежде чем она успела сделать шаг к двери, его голос догнал её: — Уборная прямо по коридору. Вторая дверь налево.       Выходя, она не ответила. Коридор встретил тишиной и холодом. Здесь, вдали от камина, от разгорячённых тел, от всего, что только что произошло, каждый вдох отдавался в груди фантомным покалыванием.       Вторая дверь налево. Уборная оказалась небольшой, но обставленной с тем же сдержанным вкусом, что и весь особняк. Тёплый свет одинокого кристалла, вмурованного в потолок, большая раковина из отполированного до блеска минерала. И зеркало. Огромное, в тяжёлой тёмной раме, оно занимало почти всю стену над раковиной.       Взгляд Юми упёрся на свои руки, на тёплую воду, что струилась из крана. Она принялась умываться, смывая с лица остатки макияжа, пот, его дыхание, что, казалось, всё ещё касалось её кожи. Вода стекала по щекам, по подбородку, капала на сорочку, и та намокала, прилипая к груди. Она не замечала. Юми не смотрела на отражение, но точно знала, что отражение смотрело прямо на неё.       Закончив, она выпрямилась, промочив лицо краем свисавшего рядом полотенца. И только тогда, на одно короткое мгновение, её взгляд метнулся вверх. Она тут же отвела глаза, резко, словно обожглась, и поспешно вышла, не оглядываясь.       Юми не вернулась в спальню сразу, коридор уводил её прочь, в другую сторону, вглубь дома. Она не заметила, как свернула. Ноги несли сами, повинуясь старой привычке — всегда знать выход. Всегда иметь путь к отступлению. Даже здесь. Дом молчал, лишь половицы чуть слышно поскрипывали под босыми ступнями.       А потом она увидела его. Клинок. Висел на стене одиноко, без ножен, без подставки — на двух тёмных крюках, вбитых в камень. Лунный свет падал на него так, словно сама ночь хотела, чтобы она его заметила. Лезвие длинное, изогнутое. — «Рассекающий туман», — прошептала она одними губами.       Она знала этот клинок. Знала его имя, историю, легенду. Такой существовал и сейчас, но то было лишь имитацией. И немногие слышали, что когда-то он существовал — легендарный подлинник. И Юми не могла поверить своим глазам.       И цвет. Лезвие было фиолетовым. Не синим, не золотистым, не чёрным, как у других. Фиолетовым. Как его глаза. Сказания говорили о таком клинке — шептались в казармах, передавали из уст в уста, как сказку, в которую никто по-настоящему не верил. Клинки меняли цвет в зависимости от того, кто держит их в руках. Клинки хранят в своей стали частицу души того, кто им сражался. Фиолетовый — цвет, которого не существовало. До сегодня. — Ты настоящий, — выдохнула она.       Юми сама не заметила, как произнесла это вслух, и медленно протянула руку, словно во сне. Пальцы дрожали, она не могла отвести взгляд от фиолетового лезвия, от того, как лунный свет играл на нём, рассыпаясь искрами. Она хотела коснуться. Убедиться, что он настоящий, что ей не мерещится, что это не сон, не морок, не жестокая шутка измученного разума. — Осторожно. Он острый.       Голос раздался за спиной. Юми не слышала шагов, не почувствовала приближения. Он словно бесшумно материализовался из тишины. Её рука так и замерла в воздухе — в каком-то жалком дюйме от фиолетовой стали. Юми не смела оборачиваться, стояла, замерев. Сердце шумно колотилось. — Красивый. Откуда он у тебя?       Сказитель молчал так долго, что она уже думала — не ответит. А потом его голос прозвучал снова, совсем близко, над ухом. — Ты же не спрашиваешь о том, что тебя действительно интересует, Юми.       Она медленно опустила руку. — Я спросила ровно то, что хотела.       Скарамучча шагнул ближе, пальцы легли на её плечо, и она поняла, что теперь не может сделать шаг вперёд. Или назад. — Это очень старый клинок. Он попал ко мне... давно. При обстоятельствах, о которых я не люблю рассказывать.       Юми наконец обернулась. Он стоял вплотную — уже в безупречной форме Предвестника. Лишь немного сбитые волосы напоминали о недавних событиях. — Ты коллекционируешь оружие? Я не заметила других клинков. — Только этот. Он особенный. — Чем же?       Его рука скользнула с плеча вверх, к подбородку. Холодные пальцы приподняли её лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Тем же, чем и ты.       Смотря в его глаза, она чувствовав, как глубоко внутри, под слоями выдержки и привычного самоконтроля, что-то дрожит. Наконец, спустя долгие секунды она мягко отстранилась. Пальцы соскользнули с лица, и Юми сделала шаг назад. — Мне пора.

***

      Экипаж уже ждал. Лошади с густой гривой, подёрнутой инеем, переступали с ноги на ногу, и пар от их дыхания поднимался в морозный воздух, как дым от жертвенника. Скарамучча шёл рядом. У самой дверцы она остановилась, разворачиваясь.              Он смотрел на неё спокойно, и без тени того, что произошло между ними в этой долгой ночи. Юми держала лицо. Ни дрожи в губах, ни тени в глазах, ни единого намёка на то, что должно было выбивать из колеи. — Прощайте, Сказитель. — До встречи, Юми.       Он склонил голову к плечу, и улыбнулся. Мягко, почти по доброму. Юми села в экипаж. Дверца закрылась, лошади тронулись, и чёрный силуэт на фоне распахнутой двери начал удаляться, подобно отступающему сну. Она не смотрела вслед. Глядела прямо перед собой, в тёмную обивку сиденья, и считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Только когда экипаж выехал за ворота и дом скрылся за поворотом, Юми позволила себе закрыть глаза и выдохнуть. Все конечно, всё хорошо.

***

      Она попросила остановить у моста, что пролегал перед перекрёстком, за версту от их коттеджа. Возница, не меняясь в лице, натянул поводья, и экипаж замер посреди заснеженной дороги. Лишь молчаливое повиновение, свойственное тем, кто служит Фатуи. Она вышла, не прощаясь. Дверца захлопнулась, лошади тронулись, и экипаж растворился во мгле, словно его и не было.       Она осталась одна. Снег уже не шёл, небо над головой очистилось, и бесконечно далёкие звёзды смотрели на неё с высоты. Полная луна висела низко над горизонтом. Дорога, вернее, то, что ею было когда-то, тонула в снегу. Нерасчищенная, забытая, она угадывалась лишь по двум цепочкам следов, что вились меж сугробов и терялись в темноте.       Первый шаг дался легко. Второй — тоже. К третьему она почувствовала, как холод пробирается под шубу, до самой кожи. Тонкие туфли, совсем не предназначенные для таких дорог, проваливались в наст, оставляя лунки. Снег набивался в них, таял от тепла ног и снова замерзал, превращаясь в ледяную корку, что холодила ступни даже сквозь кожу.       В юности долгие прогулки были единственным способом освежить голову, когда мысли становились слишком громкими, а мир вокруг казался болезненно чужим. Когда нужно было принять решение, от которого зависело слишком многое, она привыкла уходить. Шла часами без цели, позволяя ногам нести её вперёд, пока в голове не прояснялось.        Только там, где она выросла, не было снега. Не было бескрайнего безмолвия, что сейчас окружало со всех сторон. Ветер в то время пах солью и водорослями, а ближе к городу неизменно тянулся запах жареного.       Здесь всё было иначе. Холод проникал повсюду, и для местных он был лишь данностью, с которой считались без вопросов. С каждым шагом тело становилось всё скованнее, словно воздух здесь пытался замедлить, заставить повернуть назад. Дорога петляла меж старых, скрученных деревьев, словно руки, тянущиеся к небу в безмолвной мольбе. В лунном свете они казались живыми — шевелились, тянулись к ней, хватали за подол шубы.       Юми споткнулась, нога ушла в скрытую под снегом промоину, и она едва удержала равновесие, схватившись за ствол ближайшего дерева. Тёмный силуэт дома показался из-за поворота внезапно. Она и не заметила, как дошла. Юми подошла к крыльцу, держась за перила, и вслушиваясь сквозь ставни. В доме было тихо, должно быть, все давно спали.       На пороге она стянула туфли, с набившимся в складки снегом, принявшись отряхивать их. Снег падал мокрыми комьями, пальцы не слушались от холода и усталости.       Дверь закрылась за её спиной, и Юми ступила внутрь, уже предвкушая короткий путь через гостиную к лестнице, а потом в свою комнату, к постели. В гостиной горела одинокая масляная лампа на низком столике. А в кресле у камина сидела Заира. Когда Юми вошла, та даже не повернула головы сразу. Только спустя несколько мгновений, плавно перевела на нее взгляд. Юми замерла у порога. С шубы капал растаявший снег, и влажные волосы прилипли к вискам. — Ходила гулять? — спросила Заира. Низкий голос звучал обволакивающе в домашней тишине. — Ходила, — ответила Юми. — Одна в глубокую ночь? — Надо было подумать.       Юми прошла в комнату, сбросила шубу у порога, и опустилась рядом, на диван. Заира чуть подвинулась, освобождая место, и уголок пледа сам собой лёг Юми на колени. — Ты не спрашиваешь, где я была. — Ты не спрашиваешь, почему я не сплю.       Они замолчали. За окном ветер ударил в стекло окон. — Я видела вас, — произнесла Заира негромко. — Там, в ложе. Когда ты стояла с ним у перил.       Юми молчала, смотря в одну точку перед собой. — Я видела, как вы ушли. Я не знаю, что это значит, и не спрашиваю. — Это ничего не значит, — сказала она, удобнее откидываясь на диване. — Вряд ли мы встретимся вновь. Мы уедем через несколько дней и всё вернётся на круги своя.       Заира ответила не сразу, надвигая плед на Юми. — Селин вернулась час назад, — сказала она вдруг, и голос её стал теплее, словно она нарочно переводила разговор в более безопасное русло. — Протрубила весь дом. Даже Ксавье вышел из кабинета.       Юми усмехнулась, приподнимая бровь. — Добровольно? — Добровольно, — подтвердила Заира, улыбаясь. — Стоял, слушал, как она щебечет про катание на коньках, и про то, как Предвестник читал ей стихи. — Стихи? — Юми недоверчиво покосилась на Заиру. — Тарталья? — Представь себе. — В янтарных глазах заплясали искры от сдерживаемого смеха. — Говорит, что это были старые баллады. Про войну, честь, любовь до гроба. Она не запомнила ни слова, но говорит, что его голос... — Заира сделала паузу, имитируя тон Селин. — ...звучал так, будто он верил в каждое слово!       Юми фыркнула. — Обольститель. — Обольститель, — согласилась Заира.       Сверху скрипнула половица — должно быть, Фрида ворочалась во сне. Ветер за окном всё не успокаивался, но здесь, в гостиной, у камина, его вой казался далёким и нереальным. — Ты же понимаешь, — сказала Заира тише, уже без улыбки, — что Предвестники — не те люди, с которыми можно просто... поиграть и уйти. — Я не играю. — Знаю. Именно поэтому я и предупреждаю. В пустыне говорят: даже тот, кто привык спать у костра, может обжечься, если подойдёт слишком близко. Огонь греет, но он же и оставляет шрамы. — Я тебе не советчик, — продолжила Заира, и голос её стал ещё тише. — Я просто прошу тебя помнить: ты не одна. И если чувствуешь, что стоишь близком близко к обрыву, знай, что ты всегда можешь рассказать нам.        Юми ощутила, как скрытая всё это время тревога действительно начала отпускать, и дышать стало чуть легче. Она подвинулась ближе к Заире, опуская голову ей на колени. Вряд ли другая благодарность была-бы столь же тёплой. Они сидели на диване вплотную, укрытые одним пледом, и смотрели в умирающий огонь. За окном занимался робкий рассвет. Солнце не верило, что ему стоит подниматься над этими бескрайними льдами, но оно всегда поднималось.