Глава шестая. Экспозиция.

Она сидела, подобрав ноги, и смотрела в одну точку. Не на стену, не на струящиеся занавеси из прозрачного пурпурного шёлка, не на каменный садик с одинокой сосной. В пустоту, где ничего не было и быть не могло. Звучал мягкий голос, но разобрать смысл сказанного было очень трудно. Как бы она не пыталась напрячь голову, слова не сходились в единый смысл, и лишь вызывали мигрень. — 夢一子. Мы можем помолчать, если хочешь. Но мы могли бы помочь тебе вместе, если бы ты рассказала о том, что чувствуешь.       Слова были глубоко, и добраться до них не было сил. Не было смысла. Ни в чём больше не было смысла. За бумажными стенами текла жизнь: люди ходили, смеялись, ели, спали, просыпались и снова засыпали. Они чего-то хотели, к чему-то стремились, о чём-то мечтали. Она слышала их на краю сознания и не понимала. Как можно хотеть? Как можно к чему-то стремиться, если всё в итоге будет напрасно?       Вдох. Выдох. Собственное дыхание было единственным чётким звуком. Тело жило отдельно от неё. Сердце билось, лёгкие наполнялись воздухом, кровь текла по венам — а её словно и не было. Несправедливо. Почему именно она здесь?       Голос прозвучал глухо, медленно, словно у разучившегося говорить, и она сама едва узнала его. — Я не знаю, как дальше жить. 

***

      Солнце било в глаза. Юми разлепила веки и несколько мгновений лежала, глядя в потолок и не понимая, где находится. Вязкий сон всё ещё держал, не желая отпускать.       Она села на кровати, откидывая лёгкое одеяло, и огляделась. Комната тонула в золотистом свете, что лился сквозь высокие окна, за которыми шумел Фонтейн. С Пассажа Вазари доносились голоса торговцев, расхваливающих товар, ребятишек, чьи ботинки клацали от бега. Жизнь кипела и переливалась через край. В этом шуме совсем не было места давящей тоске, что только что держала в своих объятиях. Она с силой потёрла глаза, стараясь перестать жмуриться. Влажный воздух наполнял лёгкие, вытесняя остатки другого воздуха, пропитанного озоном и тишиной. Мир за окном обретал краски, звуки, смысл.       Солнце уже вовсю заливало особняк, когда Юми, даже не потрудившись переодеться из ночной сорочки, вышла в коридор. То ли сон всё ещё держал невидимыми пальцами, то ли, напротив, яркий свет нового дня и гомон города за окнами требовали немедленного действия. Так или иначе, ноги принесли её к знакомой двери. Она толкнула створку и вошла.        В комнате Селин царил уютный полумрак: плотные шторы были задёрнуты, пропуская лишь тонкие полоски света, пахло лавандой, пудрой и духами. Сама Селин спала, раскинувшись на кровати, словно морская звезда, выброшенная на берег. Пепельные волосы разметались по подушке, одеяло сползло куда-то в ноги, и одна рука свешивалась с края, почти касаясь пола.       Юми, не говоря ни слова, подошла к кровати и, отодвинув край одеяла, легла рядом. Пружины матраса тихо скрипнули. Селин пошевелилась, что-то пробормотала на грани слышимости, но не проснулась. Юми лежала на соседней подушке и смотрела в потолок, что они когда-то вместе выбирали, когда только въезжали в этот особняк. Селин тогда спорила с мастером, доказывая, что люстра должна быть непременно с мотивом ромаринов, а не этих «вульгарных колокольчиков». Мастер долго тёр переносицу, требовал дополнительную плату, но всё же выполнил работу. — Я переспала со Скарамуччей.       За окном прокричал разносчик газет, расхваливая утренний выпуск «Паровой птицы». Селин протяжно зевнула, потом потянулась всем телом, и, не открывая глаз, перекатилась на бок, лицом к Юми. — Я знаю, — промямлила она сонно.       Селин приоткрыла один глаз, потом второй. Посмотрела ещё не проснувшимся взглядом, и снова потянулась, на этот раз более осознанно. — Ma chérie, мне нужно быть слепой и глухой, чтобы не понять.       Юми по-прежнему молчала. Селин покосилась на неё и вдруг улыбнулась. — И ты пришла ко мне в такую рань, чтобы я сказала тебе, что ты сошла с ума? Или чтобы я тебя отговорила? Или чтобы подтвердила, что он хотя бы хорош? — Не знаю, — буркнула Юми. — Пришла и всё. — C'est no-orma-аl, — пропела она. — Правда Фрида всё сомневалась. А я ей говорила «Я Юми знаю. Уж я-то различу»       Юми перевела взгляд на подругу. Та уже снова прикрыла глаза, но на губах всё ещё играла лёгкая улыбка. — Так он хотя бы был хорош?       Юми задумчиво вздохнула, а потом уголки её губ дрогнули. — Сносен.

***

      Прошло уже несколько недель с их возвращения. Достаточно, чтобы соседи перестали вздрагивать при виде каждой из четырёх и вернулись к своим привычным сплетням, чаепитиям и наблюдению за прохожими из-за кружевных занавесок. Достаточно даже для того, чтобы они дали несколько развёрнутых интервью, что так жаждали получить журналисты. «Паровая птица» напечатала большое, на целый разворот, интервью с фотографиями. «Шестерёнка Прогресса» ограничились короткой заметкой, зато снабдили её таким количеством комплиментов, что даже Ксавье, читая, слегка покраснел.       Была пора отдыха. Впрочем, «отдых» в понимании Созвездия был понятием весьма своеобразным. В те времена, когда не нужно было репетировать старые номера, давать интервью, или позировать для обложек, — в эти часы они творили. Ибо музыка, однажды поселившись в сердце, уже не покидает его, требуя выхода.       Однако вот уже пару недель мирские хлопоты властно вторгались в их привычный уклад. И за всё это время ни разу, ни единого разу, тишину особняка не нарушил хорошо знакомый всем возглас, с которого обыкновенно начиналось всякое новое творение: «Я придумала! Текст есть! Нужна музыка!»       В один из таких пасмурных дней, с лениво моросящим дождём, их уединение было нарушено самым неожиданным и приятным образом. На пороге особняка возникла сама госпожа Фурина-де-Фонтейн. В руках она держала огромную коробку, перевязанную лентой голубого цвета, а на лице сияла хорошо знакомая всем завсегдатаям оперного театра улыбка. — Мои дорогие! — воскликнула она, переступая порог с таким видом, словно особняк принадлежал ей. — Как хорошо, что вы вернулись! Я принесла макаруны. Вы обязаны их попробовать!       Возражать никто не стал. Да и как можно было возражать Фурине, когда она, сбросив туфли и поджав ноги, уже устраивалась на диване, по-хозяйски раскрывая коробку и демонстрируя ряды разноцветных пирожных.        Они пили чай, ели макаруны и болтали. Потом Фрида, вдохновлённая то ли сахаром, то ли обществом, то ли самой Фуриной, принесла лиру и начала наигрывать какую-то простую мелодию. Фурина с важным видом взобралась на стол и, расхаживая по нему, словно по сцене, принялась декламировать монолог из какой-то старой, всеми забытой пьесы. Жестикулируя, она задела бокал, тот покачнулся, упал и разбился вдребезги, но никто не обратил на это внимания. Часом позже та же участь постигла ещё один бокал, на этот раз по вине Селин, что слишком увлеклась, изображая трагическую героиню.       Они пели до самого рассвета. А когда первые лучи солнца позолотили крыши, Фурина поднялась, поправила наряд и, обняв каждую, удалилась так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь пустую коробку из-под макарунов, осколки бокалов и тёплое чувство, что жизнь, при всей её непредсказуемости, умеет быть удивительно щедрой.       Вот и сегодня, в это солнечное, обещающее лишь приятное утро, никто в особняке на Пассаже Вазари не знал, какие события готовит им грядущий день. Может быть, ничего особенного. Может быть, всё сразу.       Окончательно проснулись они лишь к обеду. — Mes chéries, — произнесла Селин, делая какое-то смешное упражнение из утренней растяжки, — я решительно отказываюсь сегодня готовить, и вас не пущу. Мы идём в Лютес.       И спустя ещё пол часа, они уже шагали по улицам Кур-де-Фонтейна. Девушки шли вчетвером, при этом не занимая и половины широкого тротуара. — Нет, вы только представьте, — говорила Фрида, — он стоит там, со своей этой нелепой мантией, и совершенно серьёзно спрашивает: «Мадемуазель, не вы ли вчера пели в Эпиклезе?» А я ему: «Месье, я пела там позавчера. Вчера я пела в Деборе за вторым столиком от окна, и вы, кажется, сидели через два стола от меня и всё слышали». Надо было видеть его лицо!       Селин подхватила: — Бедный месье, он, должно быть, до сих пор не оправился. — И пусть, — Фрида пожала плечами. — Будет знать, как притворяться случайным прохожим, когда явно следил за мной от самого особняка. — В следующий раз просто спой ему лично, — предложила Заира. — Либо влюбится окончательно, либо убежит без оглядки. — О, я так и сделаю! — воскликнула Фрида. — Я спою ему балладу из Мондштада. Помните? Про ветер, что унёс шляпу, а вместе с ней и сердце. — И шляпу, и сердце, и, кажется, остатки разума, — подхватила Юми. — Бедняга выбежит из зала, забыв шляпу, и…       Она не договорила. — Юми. Дамы.       Все четверо обернулись разом, тут же неосознанно сбиваясь кучнее. Сказитель стоял один, скрестив руки на груди. Ни свиты, ни спутников, ни даже тени ожидаемой для Предвестников помпезности. Только он сам — в своём неизменном наряде, и с выражением лица, что выглядело весьма дружелюбным.       Девушки ответили ему лишь изумлёнными кивками, не в силах вымолвить достойные приветствия. Юми заговорила первой. — Господин Предвестник. Не ожидали столкнуться с вами здесь. Что привело вас в наши края? — Работа, разумеется, — хитрая улыбка тронула его губы. — Не все Предвестники сидят смирно в Снежной, мадемуазель. Как бы ни хотелось некоторым. Иногда наша деятельность подразумевает визиты в другие регионы. Фонтейн, при всей своей… театральности, не исключение.       Сделав короткую паузу, он сместил острый взгляд к Селин. — Я, признаться, думал, что вы осведомлены. Ведь Чайлд также прибыл в Фонтейн. Разве он не предупредил?       Селин тут же ахнула, прижав руки к груди, словно пытаясь удержать сердце, что готово было выпрыгнуть наружу. — Месье Тарталья? — пискнула она дрожащим голосом. — Он в Фонтейне? Прямо сейчас? Как же так? Но он ничего не писал! — Ох, — протянул Сказитель, без единой капли сожаления. — Наверное, это должен был быть сюрприз. Простите, что испортил впечатление.       Селин быстро замахала руками и тут же принялась оглядываться по сторонам, словно Чайлд мог вот-вот вынырнуть из-за ближайшего поворота или, чего доброго, прямо из вод канала. — Вы добирались вместе? — спросила Юми.       Скарамучча вернул взгляд к ней. Его улыбка стала шире, но от того совсем не теплее. — Нет. — В этом ответе сказалось всё отношение Сказителя к Одиннадцатому.       Должно быть, вдоволь насладившись произведённым эффектом своих слов, он продолжил, обращаясь к Юми. — Не соблаговолите ли вы уделить мне буквально пару минут? Наедине. Разумеется, если ваши спутницы не будут возражать.       Девушки, разумеется, не возражали. Более того — они закивали с такой поспешностью, что казалось, только и ждали повода ретироваться. Фрида стремительно схватила подруг под руки и потянула в сторону ближайшей витрины, бормоча что-то про «совершенно необходимо взглянуть на эклеры». — Не ожидала увидеть тебя здесь, — сказала Юми, когда они остались одни. — Фонтейн — большой город, — ответил Скарамучча. — Но, кажется, некоторые встречи неизбежны. Даже если не планируешь их. — Фатализм? От тебя? — Дебор-отель, — произнёс он, проигнорировав предыдущий вопрос, — Сегодня вечером, в восемь. — И ты полагаешь, что я соглашусь? — Я полагаю, что ты уже согласились, — сказал он. — В ту минуту, когда обернулась на мой голос.       Сказитель, по истине, обладал удивительной возможностью находить место и время, где ни одни лишние уши и глаза огромного города не смогли бы их достать. Совершенно обычная улица, но именно сейчас она оказалась полностью пуста. — Хорошо, — сказала Юми. — В восемь.       Одарив друг друга последним взглядом, они развернулись синхронно, расходясь в разные стороны. Однако весточки из Снежной на этом не закончились. 

***

      Трапеза в Лютесе прошёл в атмосфере, которую можно было бы назвать «сдержанно-взволнованной». Пухленевые профитроли и пузыринное суфле таяли во рту, а игристое шипело в бокалах. Но Селин, вопреки обыкновению, едва притронулась к своему десерту. Она то и дело оглядывалась на каждого прохожего, периодически поправляя видимые лишь ей изъяны макияжа.       Весь бранч Юми несказанно везло, ибо официант, словно подкупленный некой высшей силой, появлялся именно в те мгновения, когда расспросы подруг о Скарамучче грозили перерасти в нечто, требующее подробных ответов. С каждой было взято слово держать это в строжайшем секрете, и, да хранит его Селестия, ни в коем случае не заикаться о Предвестнике перед Ксавье.        К тому времени, когда они наконец покинули Лютес и неспешно направились обратно к Пассажу Вазари, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая фасады в медовые тона. Селин и Заира, шедшие впереди, свернули первыми, их особняк был уже виден в конце улицы, а остальные задержались у прилавка с фруктами, где принялись придирчиво выбирать самые спелые яблоки.       Именно в этот момент знакомая фигура появилась в их поле зрения. Она стояла у входа в неприметный, с виду, особняк. Однако любой фонтейнец без сомнений знал, что два высоких здания с соединяющей их аркой, именуемые особняком «Буфф д’эте» — Дом Очага. А опекуном, или же правильнее, отцом сей организации была Арлекино. — Госпожа Арлекино, — уже второй раз за этот короткий день Юми натягивала безупречную в своей вежливости улыбку. — Рады вновь видеть вас в Фонтейне. — Это взаимно, — ответила та. Спокойно на эмоции, но без осязаемого холода в голосе. — Я полагаю, мы можем избежать остальных любезностей. Мы практически соседи. — И то верно, — Фрида переступила с ноги на ногу. — Как дела в Доме Очага? Мы давно никого не видели.       Слуга держала пару конвертов в руках. Издалека не было видно бумагу, марки или печати, но судя по расслабленности Предвестницы, она, кажется, совершенно не волновалась за секретность этих бумаг.  — Лини и Линетт, насколько мне известно, занимаются подготовкой нового шоу. В такие времена их непременно можно встретить у оперного театра. Фремине… предпочитает более уединённый образ жизни. Вы знаете его. Он не из тех, кто ищет общества, но газеты с вашим участием читает с большим вниманием. — Вы нам льстите! — хихикнула Фрида.       Юми, пользуясь паузой, шагнула ближе. Вопрос, что вертелся на языке с самой встречи, требовал разрешения. — Нам довелось узнать, — начала она осторожно, — что в Фонтейне сейчас находятся и другие Предвестники. — Всё верно, — ни дрожи ресниц, ни тени удивления. — Сказитель и Чайлд прибыли в столицу накануне. Полагаю, вам уже довелось их встретить. — Довелось, — подтвердила Фрида. — Практически застали врасплох. — Они это умеют.       Тёплый ветер тронул алые ткани её одежд, и долетая до девушек, пошевелил их волосы. — Мы надеемся, — улыбнулась Юми, — что не произошло ничего серьёзного, что могло бы заставить их прибыть в наши края.       Арлекино удостоила её внимательным взглядом. Правильный вопрос, или, напротив, слишком смелый. — Отнюдь, — ответила она. — Всё спокойно, поводов для переживаний нет. Её Величество не распоряжается свободным временем Предвестников, если у тех возникают личные дела. А у них, по всей видимости, возникли.       Юми помолилась, чтобы Фрида промолчала, и та, словно услышав, ответила лишь чуть запоздалым кивком. — Передавайте привет остальным, — сказала Арлекино, разворачиваясь к двери. — И заходите в гости. Дети будут рады вас видеть.       С этими словами она исчезла в дверном проёме, и на несколько секунд в оживлённом переулке, по ощущениям, стало невыразимо тихо. — Ну вот, — сказала Фрида, взволнованно вздохнув. — Фонтейн становится филиалом Снежной. Ещё немного и вместо закусочной Луи мы будем смотреть по утрам на филиал Банка Северного Королевства. И всё из-за вас.

***

      Шутка про филиал банка Северного Королевства была произнесена Фридой во второй раз, когда по возвращению в особняк, на обеденном столе обнаружилось яркое пятно радужных роз, а Селин судорожно куда-то собиралась.  — Объявился, значит. — Юми опустилась за стол, вдыхая аромат до смешного огромного букета цветов.  — Объявился! — Селин всплеснула руками. — Представляешь? Прислал с посыльным. Как будто мы в каком-то старомодном романе! Или у них в Снежной так принято… Я уже ничего не понимаю. — Она протянула записку. — Здесь сказано: «Совсем скоро я за тобой приду». Совсем скоро! Что это значит? Через час? Через полчаса? Может, он уже в пути? А я ещё не готова! Mon Dieu, я совершенно не готова!       Фрида, успевшая к тому времени обойти букет со всех сторон и оценить его масштаб, присвистнула. — Это ж сколько тут роз? Три дюжины? Четыре? Он что, обчистил все поляны региона? — Пять, — рассеянно отозвалась Селин. — Кажется, пять. — Пять дюжин, — Заира сместила взгляд к остальным. — Шестьдесят роз. Такой букет видно из окна, наверное, видно с Лютеса. Его видно даже из Эпиклеза, если приглядеться. — И что ты предлагаешь? — Селин наконец выбрала серёжки и теперь пыталась вдеть их, стоя полубоком к зеркалу. — Спрятать их в подвал? — Я предлагаю признать очевидное. Скрывать ваши интриги становится всё сложнее. Рано или поздно это доберётся до газетчиков. И ещё раньше до Ксавье. Контракт с Панталоне покажется ему детской считалочкой по сравнению с тем, что две его подопечные водят романы с верхушкой Фатуи.       Юми, до этого молча перебиравшая лепестки одной из роз, подняла голову. — Одна. — она резко ответила, глядя на Заиру из под приподнятых бровей. — Я не бросаюсь в омут с головой, забывая обо всём на свете.       Селин нахмурилась. Серёжка наконец вделась, но лицо её стало совершенно серьёзным. — Ты говоришь так, будто я какая-то безрассудная дурочка, что потеряла голову. — Я говорю так, как есть. Ты влюблена, это видно за версту. А я нет. — Тогда зачем ты согласилась с ним встретиться? — спросила Заира, тут же рассеивая назревающий конфликт между двумя, переводя в общее русло.       Юми повернулась и к ней. — За вдохновением, — сказала она так, словно это было очевидно. — Вы же сами жаловались, что за последние недели ни одна из нас не смогла придумать ни единой строчки. А я ищу материал. И Сказитель, как нельзя кстати интересный материал. Не более. — Ты сейчас серьёзно? — Селин упёрла руки в бока, уставившись на Юми. — Ты встречаешься с одним из самых опасных людей Тейвата, потому что тебе нужно вдохновение? — А что, по-твоему, движет любым творцом? — Юми откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — То, что выбивает из привычной колеи.       Никто не ответил. — Моя личная жизнь, — Юми поднялась, направляясь к лестнице, ведущей в её комнату, — Не будет предметом обсуждения никаких газет, пока я сама так не решу. И не будет предметом ваших сомнений на счёт репутации, безопасности, и так далее. — Она нарочито небрежно смахнула пыль с перил. — Так что позаботьтесь об остальных возможных недоразумениях. 

***

      О том, чтобы столкнуться в дверях с Селин, можно было не волноваться. Та умчалась ещё четверть часа назад. Слабо верилось, что оба Предвестника решат организовать встречу в одном месте. Во всяком случае, Сказитель знал бы точно, что никого лишнего там не будет. Он вообще, кажется, знал всё, или делал вид, что знает, что, в сущности, было почти одним и тем же.       Юми шла по оживлённым улочкам, где фонари отражались в центральном фонтане, а воздух пах рекой и сладким — не то цветами, не то духами прошедшей мимо дамы. По мостовой, тяжело ступая, шагали меки. Механический шаг отдавался в стенах домов. Юми посторонилась, пропуская их чуть быстрее и резче, чем того требовала бы простая учтивость. Она никогда не могла привыкнуть к жандарматонам. Даже теперь, спустя столько времени. Впрочем, кто бы заметил? Юми откинула передние пряди волос и двинулась дальше, где в конце улицы уже мерцала зелёная вывеска Дебор-отеля.       Дебор-отель — это было место, где можно было быть. А «быть» в Фонтейне, как всем известно, означает быть увиденным в правильном свете. И свет здесь, надо сказать, был подобран с безупречной точностью. Огромные окна, напоминающие нарциссенкрейцские витражи, извилистые люстры, из которых лился мягкий, золотистый свет.       Юми переступила порог, и её тотчас же проводили. Метрдотель указал ей на лестницу. Подниматься по ней следовало медленно. Спешка — удел тех, кому нечего сказать миру, а каждый шаг по этим ступеням был сродни восхождению на эшафот эстетизма.       Верхняя галерея была триумфом архитектурного эгоизма. Место, созданное специально для того, чтобы смотреть на мир свысока, оставаясь при этом в рамках приличий. Столики, укрытые в неглубоких нишах, предлагали ту степень уединения, которая необходима, чтобы обсуждать чужие пороки, не выставляя напоказ свои собственные.       Зал не был пуст. Несколько пар, одинокий господин, дама в шляпке, что явно была старше своего спутника — или моложе, это зависело от того, с какой стороны посмотреть. Юми скользнула по ним взглядом и узнала пару лиц. Обычные посетители. Не подставные, не шпионы.       Она невольно задумалась: Предвестник не боялся быть в центре внимания? Или, скорее, он знал, как сделать вид, что он в центре внимания, при этом оставаясь сокрытым от чужих глаз? Ибо быть самым заметным человеком в зале — и при этом оставаться невидимым — это, пожалуй, и есть высшее искусство. Искусство, которым он владел в совершенстве.       Она нашла его за дальним столиком — в нише, что была глубже прочих, но при этом смотрела прямо в зал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и выглядел совершенно спокойно. — Ты опоздала, — произнёс он, не поднимаясь. — Всего на несколько минут, — Юми опустилась на стул напротив. — Позволь списать это на эффектное появление. — В Фонтейне, — заметил он, — разница между опозданием и эффектным появлением измеряется исключительно намерением. У тебя, полагаю, было намерение. — Разумеется, — сказала она, беря в руки меню, хотя прекрасно знала, что не станет его читать. — Никогда не стоит лишать публику удовольствия ждать. Это единственное удовольствие, которое им доступно бесплатно.