Глава седьмая. Ниже.

Им подали фуа-гра в грибном соусе — столь нежное, что оно, казалось, лишь делало вид, что лежит на тарелке, забавляясь собственной эфемерностью, и утиное конфи, приготовленное с некоторой высокомерной простотой, какая даётся лишь поварам, достигшим вершин мастерства и решившим более никому ничего не доказывать. Маркотовый чай дымился в чашках.       Скарамучча к еде почти не притронулся. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и вертел в пальцах приборы, наблюдая за ней с пристальным, но сокрытым за маской отрешённости вниманием. Юми, напротив, ела с аппетитом. Из принципа. Отказываться от хорошей кухни, особенно когда за неё платил Предвестник, было непростительным. — Ты так и не рассказал, что привело тебя в Фонтейн, — заметила она, делая глоток чая. — Кроме «работы». Работа покрывает всё — от подписания бумаг до убийства. — Убийство? — он рассмеялся, — Мои дела в Фонтейне, увы, связаны с одним герцогом. Из тех, что полагают себя центром вселенной, а на деле лишь небольшое неудобство в моём расписании. Весьма утомительная настойчивость.        Официант возник бесшумно, подливая чаю сперва ей, потом ему. Он не смотрел на них, не прислушивался, не подавал знаков. Однако конкретно этого молодого человека из Дебор-Отеля Юми точно видела впервые. Неужто подставной? Или простое совпадение.       Дама в шляпке, что сидела через три столика от них, давно перестала есть и теперь, подавшись к спутнику, что-то нашёптывала ему с видом заговорщицы. Одинокий господин с мемуарами покинул своё место, оставив на скатерти недопитый бокал и жирное пятно от пальцев на салфетке. Сквозь приглушённый рокот бесед пробивался ненавязчивый мюзетт, что искусно заполнял паузы в разговорах.  — Всегда считала, что ужины с Предвестниками должны быть более драматичными. Яд в бокале, шпионы за соседним столиком, завуалированные угрозы. — Ты путаешь нас с персонажами дешёвых комедий. В реальности всё куда скучнее. Угрозы хороши лишь тогда, когда у того, кому они адресованы, есть что терять. А ты ведёшь себя так, будто всё вокруг не стоит даже внимания. — Это упрёк? — Упрёки удел моралистов, а я никогда не претендовал на добродетель. Быть хорошим слишком утомительно, не так ли? К тому же, хорошие люди никогда не бывают интересными собеседниками. Как и хорошие книги редко бывают интересными.  — Но сам говоришь, как хорошо отредактированный трактат. Тот, кто так говорит, либо слишком много читал, либо слишком долго жил.       Он улыбнулся. — Либо и то, и другое.       Поля огромной шляпы отбрасывали резкую тень на лицо, а подвески на ней замерли, словно вплавленные в воздух. В его безупречном профиле и тонких пальцах, едва слышно постукивающим во столу, не было ни капли суеты, что свойственна смертным. — Так сколько же эпох ты прожил и как такое возможно? — Хорошо, — тут же усмехнулся он. — Раз ты так настаиваешь, почему бы тебе не предположить что-нибудь? Может я какой-нибудь альв? Или адепт? Или, скажем, ёкай? В Тейвате, знаешь ли, водится столько всего, что человеком быть почти неприлично.       Нет. Ёкаем он точно не был. Адепт? Альв? Он не стал бы облекать правду в форму шутки, чтобы потом, когда она обнаружится, можно было сказать: «Я же предупреждал». Он вообще ничего конкретного не рассказывал, при этом искусно сменяя одну тему на другую, и всегда находя взвешенные слова. — Нет. Никто из них. — Тогда спроси прямо, — предложил он. — Ты ведь хочешь.       Юми отложила приборы, и подалась вперёд, упираясь локтями в стол.  — Кто ты такой, Скарамучча?       Сказитель откинулся на спинку стула, отводя взгляд куда-то в стол, будто обдумывая, стоит ли ему отвечать. Заминка продлилась недолго, и он действительно заговорил. — Человек — это тот, кто рождён. Я не был рождён. Я был создан. Моё начало не в колыбели, но в чьём-то замысле. В чьей-то идее о том, каким должен быть… некто вроде меня.       Свеча на столе дрогнула, и тени на его лице сгустились, делая черты резче. — Значит, если тебя искусственно создали, — сказала она. — ты кукла. Идеальный рукотворный человек.       Он тряхнул головой и в глазах блеснул отражающийся свет кристаллов томной люстры.  — Так и есть. Но ничего общего с людьми у меня нет, Юми.        Она не стала спорить. Вечер тянулся неспешно. Они говорили о том, что излишняя театральность Фонтейна казалась ему утомительной и вульгарной. Но когда Юми поинтересовалась, уж не считает ли он Снежную образцом сдержанности, Сказитель лишь хмыкнул и ответил, что Снежная — это «ледяная театральность, что ещё хуже, ибо притворяется отсутствием оной». Удивительный человек. Если его вообще можно было так назвать. Кажется, единственное, что он любит, — это возможность всё критиковать. И, быть может, собственную способность оставаться незатронутым тем, что критикует.       Они говорили и о другом — о пустяках, мелочах, о том, что не имеет значения, но составляет плоть всякой долгой беседы. О том, что вино в этом году лучше, чем в прошлом. О том, что мюзетт играет одну и ту же мелодию уже третий раз, но никто не замечает.       А потом Юми, отставляя чашку, заметила — без всякой особой цели, просто потому, что мысль пришла в голову и показалась забавной: — Знаешь, если долго смотреть на фонтейнские люстры, начинает казаться, что Гидро Архонт была не божеством, а осветителем. Слишком много хрусталя и бликов. Такое чувство, что город боится теней.       Скарамучча рассмеялся неожиданно молодо. — Твоё общество меня забавляет, — сказал он, отсмеявшись. — Видимо настолько сильно, что ты уже в третий раз проводишь время с простой артисткой. Многие на моём месте уже вообразили бы невесть что.  — Многие на твоём месте уже давно бы наскучили мне. А ты всё ещё здесь. Делай выводы. — Выводы? В таком случае я польщена до глубины души! — У тебя нет души. Ты слишком умна для этого. — А у тебя? — У меня, — он проследил взглядом за проходящим мимо официантом, — есть преимущество: я никогда её не искал.       На улице их встретила тёплая фонтейнская ночь. Фонари у Дебор-отеля горели вполнакала, а небольшой фонтан, обрамляющий вход, тихо журчал. Час был поздний. Театралы давно разошлись, или же переместились в иные заведения. А те немногие, что ещё прогуливались по набережным, предпочитали держаться ближе к центру, где жизнь не затихала до рассвета. У бокового входа в отель не было никого.       Они остановились почти одновременно. Сказитель был слегка выше неё, и края широкой шляпы накрывали теперь и Юми. Всё произошло быстро — она подалась вперёд, обвивая руками его шею. Поцелуй был долгим и страстным, она неосознанно потянула Скарамуччу на себя, и тот наклонился, удерживая её. Когда они наконец отстранились с характерным чмоком, Юми невольно глянула по сторонам, удостоверяясь, что плод внезапной страсти не стал чьим-то зрелищем. Всё было тихо. Она отпустила его шею, отстраняясь. — Я дойду сама, — сказала она. — Уверена? Уже поздно. — Всё в порядке. — Юми поправила волосы. — К тому же, я ещё не готова к заголовкам «Таинственный кавалер звезды Созвездия».       Он усмехнулся, но ничего не ответил. Сделал шаг назад, давая ей дорогу.  — Как знаешь.       Юми развернулась и пошла прочь. Сперва медленно, потом быстрее, чувствуя, как влажный ветер остужает разгорячённые щёки. Он точно смотрел вслед. И продолжит смотреть, пока Юми не скроется за поворотом. И от знания этого внутри всё пело и дрожало одновременно. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы сохранить самообладанием и не подпрыгнуть от переполнявших эмоций прямо посреди дороги. И лишь когда она скрылась за поворотом, то позволила себе сжать и разжать кулаки до хруста в костяшках и стремительно зашагать дальше.       Домой? Нет, домой она сейчас никак не могла. Переполненность чувствами лезла наружу, а в особняке непременно предстояла встреча с Селин и остальными, которых она покинула этим вечером не самым приятным образом, но не в этом было дело. Думать ни о ком другом сейчас не представлялось возможным. И таким образом, напевая под нос старую Пуассонскую песенку, она свернула к спуску не доходя до закусочной Луи на Пассаже Вазари. 

Dans les jardins d'mon père, les lilas sont fleuris,

Tous les oiseaux du monde y viennent faire leurs nids.

Auprès de ma blonde, qu'il fait bon, fait bon, fait bon,

Auprès de ma blonde, qu'il fait bon dormir!

      Спуск в катакомбы Флёв Сандр начинался с зияющей дыры прямо посреди цивилизованного мира. Лестница, сделанная из почерневшего, вечно влажного металла, была единственной, пугающе длинной дорогой вниз. Юми легко перебирала железные балясины, продолжая негромко напевать, и голос её, отражённый от кирпичных сводов, звучал в сыром полумраке. Сквозь стены сочилась влага, огромные ржавые трубы оплетали весь путь вниз, точно артерии гигантского металлического чудовища. Тяжёлый запах ржавчины, мазута и застоявшейся воды подземелья поднимался снизу, но Юми вдыхала его с той же лёгкостью, с какой вдыхала воздух верхнего города.       Флёв Сандр был единственным местом во всём Фонтейне, которое, казалось, никогда не спало. Внизу не было ни дня, ни ночи — лишь колеблющийся полумрак. Юми действительно нравилось это место. Когда-то давно она даже подумывала остаться здесь. Затеряться среди лачуг и жаровен, стать одной из «невидимок», что живут в тесноте железных клетушек. Но отсутствие свежего воздуха и ветра было для неё непростительным. Зато люди здесь были столь поглощены собственными делами, что до неё никому не было дела. Именно поэтому Флёв Сандр и был отличным местом.       Она спрыгнула с последней перекладины и двинулась по шатким мосткам, сколоченным из ржавых листов. Каждый шаг отстукивал металлом и отражался эхом. Она шла легко и радостно, отвешивая шутливые поклоны торговцам, что следили за своим нехитрым товаром на старых коробках, и подвыпившим матросам, что, облокотившись на перила, издавали сухие смешки. Один из них, завидев её, присвистнул и крикнул вслед что-то одобрительное, но совершенно неразборчивое. Юми помахала ему в ответ и двинулась дальше, не сбавляя лёгкого шага.       А в самом сердце Флёв Сандра, среди лязга металла и тёплого полумрака, приютилось заведение, с поразительным бесстыдством именовавшее себя кафе. Вывеска в форме винной бутылки покачивалась над входом, освещённая рыжими фонарями. За барной стойкой, протирая стаканы, стоял Тетро — из Спина-ди-Росула. Завидев Юми, он расплылся в улыбке и отставил стакан. — Мадемуазель Юмель! — воскликнул он. — Сколько лет, сколько зим! А я уж думал, вы про нас забыли. — Как можно забыть единственное место, где мне не отказывают смешивать фонту с вином? — Она опустилась на высокий табурет у стойки.       Бармен усмехнулся, принявшись намешивать напиток. — Давно вы у нас не были особой гостьей. Уж не случилось ли чего? — Случилось. Я в отличном настроении. Разве этого недостаточно? — Неужто чудо! Для вас, так и быть, достану заначку. — Он наклонился под стойку, и через мгновение на свет появилась тёмная бутылка без этикетки. — Кстати, о чудесах. Навия передавала вам привет ещё месяц назад.  — Как она? — Юми оживилась. — Всё так же командует? — Командует, — Тетро хмыкнул, взбалтывая коктелье. — Без неё Спина-ди-Росула давно бы ушла под воду. В переносном смысле, конечно. В прямом — она и так была там, но это детали. Шлёт вам всем поклон и просит заглядывать. — Непременно, — Юми приняла стакан из его рук. — Мы обязательно дадим там концерт. Когда-нибудь.       Она осталась у стойки, потягивая свою странную смесь и перебрасывалась с Тетро ничего не значащими, но оттого особенно приятными фразами. За соседним столиком компания матросов, только что вернувшихся из рейса, громко обсуждала достоинства и недостатки какого-то судна, и один из них, завидев Юми, радостно крикнул: — Мадемуазель, никак вы к нам с гастролями? — щербатая улыбка растянулась на его лице. — Гастроли закончены, месье! — отозвалась Юми, поворачиваясь к нему на табурете. — Сегодня я отдыхаю. — Отдых — это когда работаешь, но не получаешь денег! — изрёк другой моряк, поднимая кружку, и его товарищи одобрительно загудели. — В таком случае, — Тетро наклонился к Юми и вполголоса заметил: — Вы прямо сейчас отдыхаете за мой счёт, потому что за вино я с вас не взял. — А я думала, это жест гостеприимства! — она прижала руку к груди с притворным возмущением.       Немногим позже, моряки всё же потребовали, чтобы «звезда уважила старых мореходов». Бутылочка подозрительно тёмной фонты всё ещё была в её руке, и Юми, сделав глоток, поднялась с табурета и, напевая одну из песен, закружила между столами. Моряки подхватили припев баритоном, а дети, что играли у входа, сбежались на звук и захлопали в ладоши. Народу было немного — несколько завсегдатаев, пара торговцев, Тетро за стойкой, но для Флёв Сандра это и была полная аудитория.       Допев последний куплет, Юми отвесила глубокий реверанс, и, под громкие аплодисменты, поплыла обратно к бару, чувствуя себя совершенно переполненной жизнью. — Какой прекрасный сюрприз, стать свидетелями камерного концерта, да ещё и совершенно бесплатно!       Голос был знакомым. Юми не успела опуститься на табурет, оборачиваясь к говорившему. У входа, в свете масляной лампы, стояли трое. Лини, Линетт и Фремине. — А для тех, кто занят злодеяниями даже по ночам, — заметила Юми, расправляя плечи, — я беру двойную плату. Так что, господа Фатуи, готовьте кошельки.       Лини рассмеялся. — Злодеяния? Мы? — Он прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Мы всего лишь скромные артисты, как и ты. Разница только в том, что сегодня мы в роле зрителей. А зрители, как известно, платят аплодисментами! — Аплодисменты в кассу не сдашь, — обойдя близнецов, Юми остановилась напротив Фремине, что, как всегда, стоял чуть в стороне, смотря на неё из-под пепельной чёлки. Селин однозначно завидовала этому невинному блонду.  — Фремине, — произнесла она заметно теплее. — Как ты?       Он чуть порозовел, и, помедлив, ответил: — Всё хорошо. Спасибо.       Юми легонько потрепала его по волосам, и лишь потом, менее тепло сказала остальным: — Ну, и что привело вас в столь поздний час сюда? Репетиция затянулась? Или решили проверить, не замышляет ли кто злодеяний больше, чем вы сами? — Ты совершенно несправедлива по отношению к нам, — сказал Лини. — Мы, между прочим, твои самые преданные поклонники. Даже несмотря на то, что ты всякий раз встречаешь нас как шайку заговорщиков. — А разве это не так?       Лини усмехнулся и, бросив быстрый взгляд на сестру, добавил уже тише: — В любом случае, сегодня ты куда приветливее, чем при нашей первой встрече. — Ту встречу мы не считаем. Я тогда была не в духе. — отрезала Юми. — Ты швырнула в Лини камнем с расстояния в десять шагов. — сказала Линетт. — И, заметь, попала. Твой брат мог бы и комплимент сделать.

***

      Старый, выброшенный на берег корабль, каким-то чудом не развалившийся на части до конца, а напротив, обросший досками, фонарями и завсегдатаями, превратился в бар, именуемый «Ржавым штурвалом».       «Созвездия» как такового ещё не существовало, но Селин и Юми уже были хорошими подругами. В тот вечер они посетили представление знаменитых иллюзионистов-близнецов в Эпиклезе, и всё ещё обсуждая увиденное, решительно свернули направо от фонтана Люсин. Идея посетить Ржавый штурвал пришла в голову Селин — как и все её лучшие идеи, она возникла спонтанно и не подлежала обсуждению.       Они сидели за грубо сколоченным столом, пили фонту и болтали о том, что Селин наметила новый фасон платья, но ни один портной в Кур-де-Фонтейне не брался. И о том, что Юми нужно больше выходить в свет, а не сидеть в четырёх стенах. Они уже уходили, когда кто-то окликнул их из глубины зала. — Мадемуазели! Постойте!       Не оборачиваясь, Юми бросила через плечо: — Нет, спасибо.       И они с Селин, переглянувшись, рассмеялись, не обращая внимания ни на кого бы то ни было. Однако их нагнали уже у самой двери. Лини и Линетт, ещё час тому назад выступавшие на сцене, теперь стояли перед ними. — Прошу прощения за вторжение, — начал Лини, и в голосе его было лишь искреннее, мальчишеское любопытство. — Мы видели вас сегодня на нашем выступлении. Во втором ряду, справа. — Выступление было хорошим. Мы аплодировали. — отозвалась Селин. — Но мы не только это заметили, —  добавила Линетт. — Мы слышали вас раньше, месяц назад, в Пуассоне. Вы пели в кафе у причала. Мы тогда сидели в углу, и вы нас, должно быть, не помните. — Но мы вас запомнили!  — подхватил Лини. — У вас исключительные голоса. Вас ждёт большое будущее, мы уверены!       Селин польщённо рассмеялась: — В Фонтейне? Здесь даже великие артисты заканчивают свои дни в безвестности, если не заводят нужных знакомств. — Знакомства — это как раз то, в чём мы разбираемся, — Лини улыбнулся шире. — Может, выпьем по кружке? За большое будущее?       И они действительно остались, заказав ещё фонты. Разговор тёк легко, перескакивая с театра на музыку, с музыки на политику, с политики — обратно на пустяки. Лини сыпал шутками, Селин хохотала, откидываясь на спинку стула, и даже Юми — обычно более сдержанная — позволяла себе смеяться в голос, забыв обо всём.       А потом Селин, всё ещё смеясь, выдала: — Ха-ха, вы, Фатуи, все такие. Доверять вам нельзя!       Все посмеялись. Юми всё ещё улыбаясь, не совсем понимая. Она дождалась, когда компания подуспокоится, и продолжая посмеиваться, спросила: — Ха-ха, вы что, Фатуи? — Ну... так и есть. — отвечала Линетт.        Все продолжали смеяться. Лини поднял кружку в шутливом тосте. Линетт улыбалась. Селин продолжала хихикать, не замечая.       Но на лице Юми улыбка замерла. Словно кто-то невидимый повернул рычаг, и музыка, что играла весь вечер, вдруг стихла. Она сидела всё в той же позе, с кружкой в руке, смотрела на близнецов, и глаза её, только что тёплые, стали совершенно иными.       Она посидела так ещё пару мгновений. Никто не заметил. Диалог продолжался, теперь они переключились к обсуждению отремонтированного сообщения с Петрикором. Юми сказала: — Нам пора.       С этими словами она встала из-за стола и решительно направилась к выходу. Селин округлила глаза, издала непонимающий смешок, пробормотав: «Одну минутку, мы сейчас вернёмся», — и почти бегом бросилась догонять подругу. Юми шагала так решительно, что уже успела отойти на изрядное расстояние от Ржавого штурвала. — Юми! — Селин схватила её за локоть. — Да постой же ты! Что с тобой?       Юми не остановилась, уходя прочь от разрушенного корабля. — Ничего. Я не собираюсь ни секунды находиться в обществе этих людей. — Кого? Фатуи? — Селин всплеснула руками, всё ещё надеясь, что это какая-то неудачная шутка. — Да все же знают, кто они! Они выступают в Эпиклезе, их знает весь город, они...       Юми резко остановилась. В свете одинокой луны Селин увидела её лицо — такое, какого она никогда не видела раньше и предпочла бы никогда не видеть снова. Ни капли тепла. — Нет, — отрезала Юми. — Все Фатуи — жалкие бандиты, которых следует как можно скорее согнать в стадо и истребить. — Юми! — Селин возмутилась, отшатываясь — Ты же их даже не знаешь! — Постойте!       Близнецы нагнали их в эту заминку. — Мы... просим прощения... — Лини вскинул брови, всё ещё не до конца понимая. — Мы не хотели вас напугать или... или обидеть. Правда. — Это не значит, что мы опасны, — тихо добавила Линетт.        Лини осторожно вышел вперёд и заговорил спокойнее: — Я понимаю, Фатуи имеют неоднозначную репутацию. Но я обещаю, что мы не сделаем вам ничего плохого! Мы просто хотели... мы были бы не против подружитьс…       Он не договорил. Юми метнула неизвестно откуда взявшийся в её руке камень. Никто не успел ничего понять. Камень просвистел в воздухе и с глухим стуком ударил Лини прямо в глаз. — Лини! — Линетт бросилась к брату. — Mon Dieu! — вскричала Селин. — О, Господи! Господи! Quelle horreur!

***

— Восхищаюсь до сих пор. — Лини улыбнулся. — И бесконечно рад, что сегодня ты явно в лучшем расположении духа.        Юми лишь хмыкнула, демонстративно отвернувшись.       — Уж не связано ли это с тем, что кое-кто из Снежной почтил Фонтейн своим присутствием?       Конечно, старшие дети Дома Очага уже были осведомлены. Впрочем, опасности за этим никакой не крылось, их отношения между собой были ближе, чем могло показаться со стороны. Но всё же, не будь Юми в отличном настроении, Лини и сегодня получил бы тяжёлый щелбан за болтливость. — Уж всё-то вы знаете, — она ограничилась презрительным взглядом. — А мы, между прочим, теперь со Снежной на короткой ноге. Так что нажалуюсь на вас — и всё. Всех выведут на чистую воду. — Юми бросила быстрый взгляд на младшего, что всё ещё глядел широко распахнутыми глазами из-под густой чёлки. — Ну, кроме Фремине. К нему у меня особенно тёплое отношение.       Младший, застигнутый врасплох, моргнул и пробормотал неразборчивое «спасибо», или же «не стоило», и отвёл взгляд. Лини, напротив, расхохотался. — Вот так всегда! — воскликнул он, качая головой. — Фремине у нас всеобщий любимчик. А ведь мы столько дружим.  — Возможно, тебе следует поучиться у него, — посоветовала Линетт, при всей своей сдержанности, с лёгкой усмешкой. — И лишний раз промолчать.       И пока Лини думал над ответом, Линетт продолжила:  — Вообще-то, мы здесь по одному небольшому делу. Не совсем законному, но в целом, послужащему на благо. — Мы собираемся сломать механизмы вентиляции, — сказал Фремине. — Те, что в восточном секторе. Они почти не работают, но Палата Жестьон не выделяет средств на починку, потому что формально они ещё «функционируют». Из десяти труб пар идёт только в двух, и этого достаточно, чтобы ставить галочку в отчёте… — А если они сломаются совсем, — подхватил Лини, — то им придётся раскошелиться на новые!        В отчётах это будет названо «актом вандализма», а в разговорах местных жителей — «давно пора». И Юми — без планов на остаток ночи и без малейшего желания возвращаться домой, не могла не поддержать идею, которая казалась истинным озарением, пронзившим серость повседневности. — Значит, вы приглашаете меня на диверсию? — Мы предпочитаем называть это актом гражданской сознательности, — сказала Линетт. — Но мы знали, что ты согласишься.        Юми разом осушила остатки фонты, и со звоном поставила бутылку на стойку. Тетро, наверняка краем уха слышавший разговор, покачал головой и махнул рукой, мол, «я ничего не видел».       Они перемещались от одного механизма к другому. Лини шёл впереди, сверяясь со схемой, Линетт несла маленький ломик, и всецело отвечала за разрушение механизмов, ибо это, как она выразилась, и есть её скрытый талант. Юми с Фремине замыкали шествие. Оказалось, их работа в некоторой степени даже интересная. Не настолько, чтобы посвятить ей жизнь, но достаточно, чтобы Юми, которая прежде никогда не задумывалась о том, как именно дышит Флёв Сандр, теперь смотрела на переплетение труб над головой с уважением.       Последний механизм находился у самого начала лестницы, что вела наверх, к выходу из катакомб. Линетт уже наклонилась над клапаном, как вдруг сверху послышались голоса. Немногим позже раздались шаги — несколько пар ног. И через пару мгновений из-за поворота лестницы показались они. Селин, Заира и Фрида. Все присутствующие замерли, встретившись взглядами и повисла короткая пауза. — Юми? — Селин сощурилась. — Что ты здесь делаешь? — Могу задать тебе тот же вопрос, — Юми скрестила руки на груди.  — Я хотя бы не швыряюсь словами и не сбегаю, задрав нос, оставляя всех с ощущением, что мы — грязь под твоими туфлями. — Если ты почувствовала себя грязью, это не моя проблема. Я не отвечаю за твои метафоры. — А за что ты отвечаешь? За свои поступки? Да ты ни разу не извинилась!  — И за что это я должна извиняться? — отрезала Юми. — И перед кем?  — Перед своей подругой! Или перед той, кто была ею. До того, как ты решила, что мы все — декорация в твоём личном спектакле.       Лини выставил руки перед собой в попытке уладить ситуацию: — Девочки, — начал он, и голос его звучал на удивление примирительно для человека, в которого когда-то уже прилетел камень. — Ночь длинная, трубы гудят, у всех нервы... — Лини, не лезь! — выпалила Селин.       Линетт, стоявшая чуть поодаль, переглянулась с Фридой. Та беспомощно пожала плечами. — Ты думаешь, что ты лучше всех нас, — голос Селин сорвался на крик. — Ты думаешь, что тебе всё сойдёт с рук? — Я не думаю, что я лучше, — Юми, напротив, говорила слишком спокойно. — Просто ты живёшь в иллюзии, а я — нет. — Иллюзии?! — Селин выставила руки вперёд, в попытке толкнуть, но Юми легко качнулась в сторону. — Селин, не надо! — крикнул Фремине, но было поздно.       И прежде чем Селин успела развернуться, Юми подалась вперёд и толкнула её, от чего Селин вскрикнула, теряя опору под ногами, и полетела в канал. Падая, она успела мёртвой хваткой вцепиться Юми в волосы и дёрнуть на себя. Они не удержались. Потеряв равновесие, девушки рухнули, и сточные воды сомкнулись над ними. Вода оказалась неглубокой, по пояс, но от неожиданности обе на мгновение ослепли, захлебнулись и закашлялись. — Ты…— Селин судорожно хватала воздух ртом.       Но не успела она договорить, как ржавые мостки, на которых они только что стояли, жалобно заскрипели. Опора, что держала уже не первый десяток лет, подломилась. Секунда — и целая секция мостков вместе с прилегавшей к ней частью вентиляционной трубы рухнула в канал. Тяжёлые железные листы, деревянные балки, клапаны — всё полетело вниз с оглушительным грохотом, поднимая фонтаны грязной воды и облако пыли.       Все, кто стоял на мостках, отшатнулись, прижимаясь к стенам. Из глубины завыл аварийный механизм и гудок разнёсся эхом по катакомбам. Селин и Юми всё ещё стояли по пояс в грязной воде, среди обломков, и смотрели на разрушение, что сотворили вместе. Вода стекала с их волос, одежды, лиц. В свете уцелевших фонарей они казались двумя утопленницами, что восстали из сточных вод лишь затем, чтобы узреть дело рук своих.       Опомнившись, Линетт и Фремине протянули руки девушкам, вытаскивая их на уцелевший край. И в считанные секунды Юми приняла единственное верное решение. Бежать. Первая реакция была именно такой — бежать немедленно, сейчас, пока есть время. Она уже дёрнулась, но тут же замерла. Взгляд её метнулся к остальным. Трое из Дома Очага смогут уйти. Но остальные девушки не успеют. Новое решение пришло мгновенно. — Лини, — отчеканила она. — Уходите. Все трое. Сейчас.       Лини моргнул. — Что? Но мы... — Вы — Фатуи, — отрезала она, выбираясь из воды. — У вас будут огромные проблемы. — Но мы не можем вас оставить! — Линетт помогала отжимать волосы Селин. — Никто не станет разбираться, кто именно ударил по трубе, а кто просто стоял рядом. Кому, по-твоему, достанется больше? Дурам-артисткам или Дому Очага?        Лини, колебавшийся ещё мгновение, встретился с ней взглядом, и что-то в её серьёзности заставило его передумать спорить. Он коротко кивнул, сжал плечо сестры, подтолкнул Фремине — и все трое тенью скользнули в боковой проход, растворяясь в полумраке катакомб.       Мгновением позже, с лестницы донёсся тяжёлый топот. Свет фонаря ударил в глаза, и голос разрезал тишину: — Руки за голову! Всем оставаться на местах!