Глава восьмая. Крепость Меропид I.

— Стороны обвинения и защиты заняли свои места. В таком случае, я, Юдекс Нёвилетт, объявляю заседание открытым.       Зал Эпиклеза, служивший сценой для трагедий и комедий, сегодня превратился в арену судебного действа и был полон до краёв. Попасть на это заседание желали столь многие, что, пусти их всех, стены театра, пожалуй, не выдержали бы напора и обрушились под тяжестью общественного любопытства. Но даже при строжайшем отборе и всех ограничениях на вход, зал набрался битком.       Палата Жестьон выступала в роли обвинителя. А четверо, что ещё вчера украшали собой первые полосы газет, занимали место подсудимых. Судьёй по их делу оказался никто иной, как сам Нёвилетт, и в том был свой резон. Приговор, вынесенный кем-то из младших судей, непременно был бы оспорен либо обожающей Созвездие публикой, либо теми, кто с не меньшим пылом желал бы увидеть звёзд поверженными. И лишь неумолимое слово Верховного Судьи могло поставить точку в этом деле так, чтобы точка эта не превратилась в многоточие.       Среди присутствующих, разумеется, была Шарлотта. Перо её летало по блокноту с немыслимой скоростью. Должно быть, она уже строила в уме заголовки — один хлеще другого. «Падение "Созвездия"»? Слишком предсказуемо. «Звёзды за решёткой»? Пошло. Шарлотта была талантлива, а талант в журналистике, увы, редко сочетается с милосердием. Лини, Линетт и Фремине сидели поодаль, и взгляды их, прикованные к четвёрке, были полны молчаливого сопереживания.       И, конечно, был Ксавье.        Он прибыл в штаб-квартиру Сумеречного Двора спустя двадцать три минуты после их задержания во Флёв Сандре. Была уже поздняя ночь — или, вернее, раннее утро, ибо часы показывали что-то немыслимое, чего ни один уважающий себя человек не должен видеть. Он растормошил всех работников от дежурного клерка, что мирно дремал за столом, до уборщика, протиравшего полы в пустых коридорах, и требовал немедленных действий. Говорят, он даже пытался прорваться к месье Нёвилетту лично, но был тотчас остановлен. Он также порывался всеми силами поговорить с девушками, но его к ним не пустили. В результате он сидел в зале и имел такой вид, что любое описание словами окажется слишком скромным.        Сразу после задержания их отправили в небольшую камеру, где им следовало дожидаться утреннего суда. Селин рыдала. И, по правде говоря, слёзы её были вызваны скорее собственным внешним видом и положением, а не предстоящим судом. Волосы её, ровно как и у Юми, свисали спутанными прядями, а одежда покрыта пятнами мазута и ржавчины. И этот непрезентабельный вид вкупе с перспективой провести неизвестно сколько времени в камере, где, разумеется, не было ни душа, ни зеркала, ни хотя бы приличного мыла, — вот что сломило её окончательно.       Она цеплялась за Юми отчаянной хваткой. Примирение их, надо сказать, произошло ещё в тот момент, когда жандармы начали надевать на них наручники. Селин, только что толкавшая Юми в канал, вдруг заслонила её собой и принялась кричать на стражей, что они не имеют права, что это неслыханно, что у неё связи, и вообще: «Vous n'avez pas le droit! C'est une honte!» На всех остальных же снизошло странное, философское спокойствие, и они молча позволили защёлкнуть браслеты на запястьях.        И в этот момент отчаянной нервотрёпки, когда Селин уже грозилась проделать каблуком дыру в стене, если ей сейчас же не дадут воспользоваться душем, решётка отворилась. Появилась Навия. Золотистые локоны, безупречный костюм, жизнерадостная улыбка, ни на секунду не теряющая своей ослепительности, она выглядела так, словно только что вернулась с променада, а не явилась в камеру ночью, чтобы защищать арестанток. — Ну и ну! — воскликнула она, оглядывая собравшихся. — Давненько мы не виделись! Жаль, что обстоятельства не располагают к светским беседам, но это поправимо. — Навия! — всхлипнула Селин, протягивая к ней руки, словно к снизошедшему с небес божеству. — Это ужасно, просто ужасно, всё пропало, нас посадят, мы... — Ничего не пропало, — перебила Навия. — Я здесь именно для того, чтобы вас вытащить. Вы же знаете, Спина-ди-Росула своих не бросает!        Стоит отметить, что именно ей удалось привести в чувства менеджера, найдя для него безотлагательное дело особой важности. — Месье Ксавье, будьте так добры — съездите в особняк. Этим четверым понадобится приличная одежда для суда. Вы знаете их гардеробы лучше, чем кто-либо, а я пока введу девочек в курс дела. — сказала она прежде, чем Ксавье предпринял бы попытку проникнуть в камеру в её чемоданчике, вместе с документами. И он, со словами, «туфли должны быть под цвет платья», исчез за дверью.       А когда одежда прибыла, Навия на мгновение задержалась рядом с Юми, что сегодня была молчаливее обычного.  — Ты в порядке? — В полном. — Когда всё закончится, — сказала она, — напомни мне рассказать тебе историю о том, как я подралась с тремя вышедшими из строя меками одновременно. — С этими словами Навия подмигнула и отошла.       И теперь глава Спина-ди-Росула стояла рядом с ними на верхнем ярусе, полная даже несколько неуместной для ситуации уверенности. — Обвинение, — произнёс Нёвилетт, — изложите суть дела.       Со стороны обвинения поднялся господин, чьё лицо напоминало высушенный гербарий — все черты были на месте, но казались засушенными между страницами кодекса много лет назад и с тех пор не видевшими солнечного света. Представитель Палаты Жестьон был из той породы людей, что рождаются сразу в возрасте сорока пяти лет, в мантии и при должности. — Перед нами, — начал он, — случай вопиющего, беспрецедентного вандализма. Четыре особы, которым Фонтейн оказал честь, предоставив сцену, кров и признание, ответили на это гостеприимство самым недостойным образом. В ночь на сегодняшнее число, в катакомбах Флёв Сандра, ими была разрушена секция вентиляции восточного сектора. Серьёзно повреждены мостки. Выведены из строя трубы. И всё это — в результате, прошу заметить, не несчастного случая, но целенаправленных действий.       Он сделал паузу, явно ожидая, что зал ахнет. Зал, надо отдать ему должное, ахнул — но как-то нерешительно, словно сам не был до конца уверен, полагается ли ахать на сей раз. Вмешалась Навия. — Позвольте, — произнесла она. — Мой уважаемый оппонент, кажется, упустил из виду одну существенную деталь. Мои подзащитные не планировали разрушать городское имущество. Они оказались в катакомбах Флёв Сандра случайно. Прогулка, возможно, несколько необдуманная, затянулась. Между двумя девушками вспыхнула ссора — явление, уверяю вас, совершенно обыденное среди творческих натур. В ходе этой ссоры, под влиянием эмоций и взаимных... э-э-э... претензий, они задели опору мостков. Опора, прошу заметить, была старой и держалась, как выяснилось, на честном слове. Последовало обрушение. Несчастный случай, не более.       Представитель Палаты Жестьон сморщился, словно отведал лимона. — Несчастный случай? В восточном секторе, где до этого, по странному совпадению, в ту же ночь были выведены из строя ещё три механизма? — Совпадения, — Навия скрестила руки на груди, — случаются. И, как правило, в самых неожиданных местах! Вы будете удивлены, узнав, сколько совпадений происходит в Фонтейне ежедневно. На прошлой неделе, например, в Люцерне дважды подавали подгоревший мусс.       По залу пробежал смешок. Нёвилетт постучал пальцем по подлокотнику, призывая к тишине. Обвинитель, откашлявшись, продолжил: — У меня есть свидетели. Жители Флёв Сандра, что видели подсудимых в ту ночь. Они покажут, что одна из них — мадемуазель Юмель Прево, — пребывала в состоянии, далёком от трезвости. Более того, анализ крови, взятый при задержании, подтверждает наличие алкоголя.       На трибуне подсудимых переглянулись с выражением немого удивления. Навия на мгновение замерла, перед тем, как тряхнула золотистыми локонами и, всё с той же улыбкой, повернулась к судье. — Позвольте уточнить, — произнесла она. — Моя подзащитная действительно употребляла алкоголь в тот вечер. В небольшом баре Флёв Сандра, где, смею заметить, подают напитки совершеннолетним гражданам на совершенно законных основаниях. Факт употребления алкоголя сам по себе не является правонарушением. Что же касается её состояния — мадемуазель Юмель Прево, как артистка и человек творческой профессии, обладает, скажем так, несколько пониженной толерантностью к спиртному. Бокал-другой могли оказать на неё более сильное воздействие, чем на обычного человека. Но это не делает её преступницей. Это делает её человеком, которому не стоит доверять выбор вина на званых ужинах.       По залу вновь прокатились смешки. Юми недовольно фыркнула. Навия умела работать с публикой. — Однако, — обвинитель поднялся, — есть ещё одно обстоятельство. Отягчающее. Подсудимые не так давно подписали контракт со Снежной, в котором фигурируют лица, близкие к Фатуи. И вот, спустя столь недолгое время после этого события, они уже стоят перед судом. Не кажется ли вам, что это — тревожный знак? Дурное влияние, проникшее в самое сердце Фонтейна?       Шёпот, словно ветер по воде, пробежал по рядам. Кто-то кивал, кто-то хмурился. Лини тихо выругался и сжал кулаки. — Контракт со Снежной — не преступление, — Навия поспешно прервала тревожную заминку. — Это деловое соглашение, заключённое в рамках закона и при полном соблюдении всех формальностей. Мои подзащитные — артистки. Не шпионы, не диверсанты и не агенты влияния. Они… — она обвела рукой четвёрку на скамье подсудимых, — …девушки, которые однажды не поделили что-то, поссорились и случайно сломали и без того давно требовавшую ремонта опору. За это они готовы понести ответственность. Но не за то, чего они не совершали.       Нёвилетт слушал молча, и от этого становилось не по себе. Пока Навия и обвинитель обменивались колкостями, на скамье подсудимых разворачивалась не менее напряжённая сцена. Говорить открыто им было нельзя, за этим строго следили, но ни один судебный пристав не мог запретить четырём женщинам общаться взглядами и едва слышным, яростным шёпотом. — Ты была выпившая? — прошипела Фрида, наклоняясь вперёд, чтобы заглянуть в лицо Юми. — Когда? Где? С кем? — Ты понимаешь, что это — отягчающее? — Заира говорила тихо. — Ты должна была сказать Навии. — Я не думала, что это всплывёт, — прошипела Юми в ответ. — Это было совершенно неважно. Пара глотков, я не была пьяна. — Пара глотков? — Селин, сидевшая ближе всех к Юми, сжала её локоть. — Почему ты не сказала об этом, когда нас задержали?        Юми молчала. Потому что вразумительного ответа у неё действительно не было. — Юми… — Селин нахмурилась. — Что с тобой происходит?        Нёвилетт, всё это время хранивший молчание, поднял руку. Зал мгновенно стих. Даже Шарлотта перестала строчить в блокноте. — Госпожа Навия, — его глубокий голос разнёсся под сводами Эпиклеза, как звук колокола, — ваша защита была энергичной, изобретательной и, я бы сказал, вдохновляющей. Вы напомнили нам, что закон — это не только буква, но и дух. И что за каждой статьёй кодекса стоят живые люди. Это достойно уважения. Однако факты остаются фактами. Разрушение городского имущества имело место. Алкоголь в крови одной из обвиняемых — пусть и в небольшом количестве — является отягчающим обстоятельством, ибо снижает способность к самоконтролю. Контракт со Снежной не является преступлением, вы правы. Однако он накладывает на подписантов определённую ответственность. Общество вправе ожидать от тех, кто сотрудничает с иными регионами, поведения безупречного. Того, что подаёт пример, а не создаёт прецеденты. Закон не позволяет мне закрыть глаза на то, что произошло. Но я могу, и должен, учесть смягчающие обстоятельства. Отсутствие злого умысла и тот факт, что разрушенные конструкции давно нуждались в замене. — Он удостоил взглядом представителя Палаты Жестьон. — Возможно, нашему городу стоит задуматься о состоянии собственной инфраструктуры. Но это — тема для другого заседания.       По залу пробежал лёгкий гул. Кто-то из зевак осмелился даже хмыкнуть — и тут же осёкся под строгим взглядом пристава. — Суд удаляется для вынесения приговора, — объявил Нёвилетт и поднялся. Зал поднялся вместе с ним.       Навия, провожая Верховного Судью взглядом, едва заметно выдохнула и повернулась к своим подзащитным. На лице всё ещё держалась улыбка, но теперь она напоминала скорее флаг, что продолжают удерживать над крепостью, даже когда стены уже трещат. — Ну, — произнесла она вполголоса, чтобы не слышали приставы, — могло быть хуже.       Селин подняла глаза и встретилась взглядом с Ксавье. Он сидел в первом ряду, и попытался изобразить нечто ободряющее, однако вышло что-то среднее между улыбкой и гримасой человека, у которого внезапно заболел зуб. Селин слабо кивнула ему в ответ. Линетт поймала взгляд Заиры и покачала головой — не то «всё плохо», не то «я не знаю, что будет».       Двери отворились, и Нёвилетт вернулся. В наступившей тишине каждый шорох мантии и чей-то сдавленный кашель казался оглушительным. Верховный Судья занял своё место и заговорил: — Именем Фонтейнского Правосудия, властью, данной мне народом, я, Юдекс Нёвилетт, оглашаю приговор. Рассмотрев все обстоятельства дела, заслушав стороны обвинения и защиты, приняв во внимание как отягчающие, так и смягчающие обстоятельства, Суд постановляет: Селин-Офелия де Лувуа-Монстепан, Заира Маат, Фрида Фогель и Юмель Прево признаются виновными в непредумышленном разрушении городского имущества. Принимая во внимание отсутствие злого умысла, сотрудничество со следствием и положительные характеристики, Суд назначает наказание ниже низшего предела, предусмотренного статьёй. Каждая из обвиняемых приговаривается к двум месяцам, тринадцати дням и пяти часам заключения в крепости Меропид. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.       Зал загудел, заахал, зашелестел. Кто-то кричал «позор», кто-то — «справедливость», кто-то просто охал, прижимая руки к груди. И вдруг, Фрида подорвалась: — Это полное беззаконие! — выкрикнула она, и голос её, поставленный для больших залов, разнёсся под сводами с такой силой, что даже приставы на мгновение опешили. — Мы не заслужили этого! Два месяца! За случайно сломанную трубу! Это немыслимо! — Фрида! — Навия судорожно метнулась к ней, пытаясь усадить обратно, но та вырвала руку. — Мы — артистки, а не преступницы! — кричала она. — Мы пели перед народом! Мы…       Из зала раздался ответный крик. Ксавье, забыв о приличиях и о том, что на него смотрит пол-Фонтейна, вскочил со своего места и, потрясая кулаком, заорал: — Она права! Это беспредел! Я буду подавать апелляцию! Я дойду до высших инстанций! Я… — Месье Ксавье, сядьте. — прошипел Лини, незаметно подобравшийся ближе, чтобы усадить того на место.  — Я требую пересмотра! — кричал он. — Два месяца и тринадцать дней! За что тринадцать дней?! Откуда вообще тринадцать?! — Я требую! — вскричала Фрида. — У нас есть право защитить свою честь дуэлью! Я вызываю! Всех! Мы будем драться!       В одной из лож, Фурина, присутствовавшая на заседании в качестве почётной зрительницы (и, несомненно, в качестве ценительницы драматических поворотов), медленно перевела взгляд на сидящую рядом Клоринду. Та встретила этот взгляд с усталой обречённостью и лишь вздохнула.       Юми закрыла лицо ладонями. — Твою мать, — прошипела она под нос. Потом добавила ещё несколько слов, которые в судебном протоколе были бы заменены на «неразборчиво».       Зал гудел. Приставы двинулись к скамье подсудимых. Навия, призвав на помощь всю свою выдержку, схватила Фриду за плечи и заставила ту сесть. Лини, только с помощью сестры сумел утихомирить Ксавье. Нёвилетт, всё это время сохранявший полную невозмутимость, поднял руку. И всё ещё бурлящий зал медленно затих.

***

      Путь от «Эпиклеза» до спуска в Меропид был неуместно парадным. Широкая аллея, по обе стороны которой выстроились жандармы — в три раза больше положенного, ибо охранять требовалось не столько от побега, сколько от вездесущих папарацци — вела к массивной арке, за которой начинался спуск. Солнце, словно издеваясь, заливало всё вокруг совершенно неподобающим случаю золотым светом. Фонтаны журчали. Птицы пели. Фонтейн был прекрасен и совершенно равнодушен к тем, кто покидал его сейчас под конвоем.       Наручники с них сняли ещё в зале суда. Какой в них был смысл? Артистки, пусть и признанные виновными в вандализме, не представляли угрозы для конвоя, а сам конвой — жандармы и жандарматоны — выглядел скорее как почётный эскорт, нежели как стража. Ксавье шёл рядом, поравниваясь то с одной, то с другой, и имел совершенно потерянный вид. — Я не понимаю, — лепетал он. — Я ничего не понимаю. Два месяца. Тринадцать дней. Пять часов. Откуда такие цифры? Это какая-то ошибка. Я буду писать прошения. Я подключу всех, кого знаю. Если надо, я прямо сейчас вступлю в Фатуи, чтобы заручиться поддержкой.  — Ксавье, — сказала Заира, и тот осёкся. — Всё в порядке. — В порядке? — Он уставился на неё с выражением, близким к истерике. — Вы отправляетесь в Меропид! Это катастрофа! Это крах! — Два месяца и тринадцать дней, — протянула Юми. — И пять часов. Зачем пять часов?       Фрида, по жёстким наставлениям Навии, теперь молчала. Ибо если она откроет рот, их срок пребывания под стражей могут увеличить вдвое. Они подошли к подъёмнику. Массивная дверь, отделяющая солнечный Фонтейн от подводной крепости, была распахнута. Жандармы выстроились полукругом, отсекая папарацци, что всё ещё щёлкали камерами на почтительном расстоянии. У самой арки маячили Лини, Линетт и Фремине, не решившиеся подойти ближе, но и не сумевшие уйти. Ксавье остановился, посмотрел на каждую по очереди:  — Я вытащу вас, — сказал он так, словно давал клятву. — Слышите? Я вытащу вас любой ценой. Я не знаю как, но я что-нибудь придумаю. Это моя работа — придумывать, когда всё идёт не по плану. А сейчас всё идёт совершенно, абсолютно, катастрофически не по плану, так что… — Будь осторожен. — перебила Селин. Впервые за всё время она подняла глаза и посмотрела на него. — Не наделай глупостей. Одной катастрофы в неделю нам вполне достаточно.       Он смотрел на неё, а затем, повинуясь внезапному порыву, обнял каждую по очереди. — Я верну вас, — повторил он, отстраняясь. — Обещаю.       Жандарм у двери кашлянул, намекая, что время вышло. Девушки одна за другой шагнули в полумрак подъёмника. Дверь лифта закрылась за ними и подъёмник начал медленный спуск вниз. Туда, где не было ни солнца, ни фонтанов, ни нескончаемого праздника жизни.

***

      До крепости было необходимо добираться через подземный канал с тёмными сводами, редкими огнями, и водой, что плескалась о борт аквабуса с глухим звуком. Сам аквабус был не похож на те, что сновали по каналам Кур-де-Фонтейна. Вместо бархатных сидений и золочёных поручней, были жёсткие скамьи и молчаливые стражи, что сидели по обе стороны от четвёрки и смотрели прямо перед собой.       Было очень странно. Вроде плывёшь по реке, а вроде и не плывёшь вовсе. А вместо ветра, мерное движение по тёмной воде. Со стороны они, наверное, выглядели как в трагической и красивой сцене из фильма, с идеально выстроенной композицией. Селин, сидевшая ближе всех к носу, нарушила молчание первой. — Аякс, — вымолвила она, глядя на тёмную воду, — тоже однажды сидел в Меропиде. — Аякс? Какой ещё Аякс? — Заира повернула голову. — Чайлд, — поспешно пояснила Селин. — Ну, Тарталья. Я, конечно, знала эту историю — её весь Фонтейн обсуждал. Как оказалось, он тогда помог справиться с каким-то чудищем. Поэтому общество его, в общем-то, простило. Но сам факт — Предвестника посадили в Меропид! — тогда всех поразил. А он мне вчера вдруг и напоминает об этом. Сидит, ест круассан, и как ни в чём не бывало рассказывает, как его по ошибке упекли за решётку, а он потом сбежал, хоть как-то там и не совсем удачно… — Как это по ошибке? — переспросила Фрида. — Он же дипломат Снежной. — Ну, Оратрис тогда вынесла приговор, а он вообще-то был невиновен. По крайней мере, в том, за что его судили. Хотя попытка напасть на месье Нёвилетта, это уже был, скажем так, личный выбор. — Селин вздохнула. — Сейчас он, должно быть, уже на пол пути в Ли Юэ. Я напишу ему. Он должен знать. — Не стоит. — Юми глянула отвела взгляд от воды. — Письма из Меропида наверняка проверяют. Если твоё попадёт не в те руки, о вашей связи узнают все. — Они и так узнают, — резонно заметила Заира.        И она, в общем-то, была права. Наверняка к концу дня весть об их заключении будет разнесена до граничащих регионов, если не дальше. Однако среди всех, которым предстояло узнать о её позоре, был лишь один, о ком она думала сейчас, глядя на тёмную воду подземного канала. Знает ли он об этом? Или, напротив, занимается своими делами, не читает утренних газет. Быть может, ей повезло, и он уже покинул Фонтейн. Вряд ли. И странное дело, она сама не знала, чего хочет больше: чтобы он узнал, или чтобы никогда не узнал.       Аквабус замедлил ход, и в тусклом свете фонарей, показался мрачный причал, сложенный из железных пластов и труб. — Прибыли. На выход. По одному.       Здесь стражей в форме было ещё больше. Первым делом, как объяснил один из них — судя по нашивкам, старший, — новоприбывших требовалось сфотографировать для протокола. Таков порядок. И вот тут-то и произошла заминка. Селин уставилась на громоздкий аппарат с большой линзой, что стоял у стены, и в глазах её отразился ужас. — Фотография? — выдохнула она. — Для протокола? Вы с ума сошли? Эта фотография попадёт в прессу! Я знаю, как это работает! Сперва — протокол, потом — «Паровая птица», а потом я на первой полосе! Вы что, не видите? У меня мешки под глазами!  — Мадемуазель, — терпеливо начал страж, — это стандартная процедура. Фотография не покидает архива. Она нужна исключительно для… — Я знаю, для чего она нужна! — перебила Селин. — Я фонтейнка! Я выросла на историях о том, как «стандартные процедуры» становятся достоянием общественности! Вы не сделаете этот снимок!  — Прошу прощения, — раздался вдруг негромкий дрожащий голос.       Все повернулись. Одна из стражей, молодая девушка, с рыжими волосами, собранными в аккуратную шишку, нерешительно выступила вперёд. Нашивки на её плече указывали на невысокий ранг, а в взволнованном взгляде читалась смесь обожания и ужаса. — Я… я прошу прощения, — повторила она уже уверенней. — Меня зовут Гальварет. Я страж Меропида. И я ваша большая поклонница. Я была на концерте в Эпиклезе. И… — она запнулась, перевела дух и выпалила. — У меня есть пудра и подводка! Всегда ношу с собой. На случай… ну, на всякий случай. И я могла бы… если вы позволите…       Она замолчала, прижимая к груди небольшой саквояж, который извлекла откуда-то из складок формы. Вид у неё был такой, словно она только что предложила нечто совершенно неприличное и теперь ждала приговора. — У вас есть пудра? — Селин уставилась на неё. — В Меропиде? — Я… — Гальварет, краснея, уставилась в пол.  — Вы ангел! — перебила Селин. — Вы совершенный и абсолютный ангел, посланный мне самой Селестией. Дайте сюда немедленно! Пожалуйста. S'il vous plaît.       И пока старший страж решал, стоит ли вмешиваться и напоминать про устав, Селин уже извлекала на свет маленькое зеркальце и пуховку. А когда она протянула зеркальце Юми, та лишь покачала головой. — Не нужно. Я и так знаю, как выгляжу. Фотографируйте.       Так они и сфотографировались. По очереди, как того требовал протокол — прямо и в профиль. Когда процедура была закончена, Селин ещё раз пылко поблагодарила рыжую стражницу, и Гальварет, красная как мак, пролепетала в ответ «для вас что угодно, мадемуазель». Старший страж же, решив, что на сегодня с него хватит нарушений устава, махнул рукой и произнёс: — Гальварет, проводи новоприбывших до камеры. Введи в курс дела и объясни правила. Всё, что положено. — Есть! — выпалила она, словно ей поручили по меньшей мере сопровождать почётных гостей на торжественный приём.       И они двинулись за сияющей стражницей, что гордо шла спереди, периодически оборачиваясь на ходу. — Значит, так! Наверное вы знаете, что Меропид — это крупнейший завод по производству меков. Вы точно видели их на улицах Фонтейна — жандарматонов, патрульных, грузовых… Так вот, почти всех их собирают здесь. Заключённые работают на производстве, и это основной способ заработка. За работу платят купонами, мора здесь бесполезна, да её бы всё равно отобрали при поступлении. А купоны — это наша внутренняя валюта. Раз в день в купонной столовой положено бесплатное питание — скромное, но вполне съедобное. Всё остальное за купоны. Дополнительные порции, кое-какие вещи, ну и… — Она замялась, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Есть ещё арена, Панкратион. Это такой вид спорта. Любой желающий может выйти на арену и сразиться с другим заключённым. А все остальные делают ставки. Кто выигрывает — получает купоны. И те, кто на него поставил, тоже.       Они свернули в широкий коридор, что опоясывал центральный зал, и Юми наконец смогла оглядеться. Меропид был устроен, как гигантская круглая галерея из нескольких этажей, соединённая подъёмниками. С любого места, если не заходить в боковые ответвления, весь этаж был как на ладони. Первый, административный, — здесь располагались столовая, лазарет, и в самом центре кабинет директора. Второй — бараки, где жили заключённые. Третий и четвёртый — производственные этажи. А ещё ниже, как успела шепнуть Гальварет, был заброшенный участок, куда хода не было.       Контингент в Меропиде был самый разнообразный: от мрачных силачей до сухощавых учёных в очках, что смотрели на новоприбывших с чисто научным любопытством, должно быть, прикидывая, по какой статье те попали. Кто-то присвистнул вслед, определённо узнавая. — Сюда, — Гальварет указала на дверной проём, больше похожий на огромную трубу. — Ваша камера. Четыре койки, умывальник, отхожее место за ширмой. — Она остановилась у двери и вдруг, понизив голос, добавила. — Если что-то понадобится, я часто дежурю на этом этаже. И… удачи вам. Я знаю, вы не заслужили.       Затем её шаги стихли в коридоре, и четвёрка осталась одна. Место, в которое их привели было сложно назвать комнатой. Железный мешок, собранный из металлических пластов, склёпанных на совесть. Посередине возвышался медный бойлер, подключённый к извилистым трубам, что глухо рокотал, согревая воздух до удушливой степени. Четыре узкие койки, застеленные тощими матрасами, пара низких столиков, крошечные табуреты, грубые сундуки — вот и всё убранство. У кого-то вырвался полузадушенный стон. — Ну что ж, — обречённо вздохнула Фрида, — мы видели гримёрки и похуже. — Это какие, например? — спросила Заира, опускаясь на край койки. Та жалобно скрипнула. — В Пуассоне, — не задумываясь, ответила та. — Трактир, где нас поселили перед концертом. Там вместо отопления был очень злой хозяин, который кричал на нас, если мы жаловались на холод. Говорил, что искусство должно страдать. — Искусство, может, и должно, — отозвалась Селин, не решавшаяся опуститься на какой-либо предмет мебели из брезгливости, — но не мои руки. У меня от холода пальцы деревенеют. Это уже не искусство, а плотницкое дело. — Три месяца, — протянула Заира. — Семьдесят один день плюс пять часов. Зачем только нужны эти пять часов? — Чтобы мы никогда не забывали, что правосудие Фонтейна не лишено чувства юмора, — Юми обошла железную каморку. — Или чтобы у Нёвилетта был повод сказать, что приговор вынесен с точностью до часа. — Очень смешно. — Предлагаю временно смириться с этим и подумать о более насущных вещах. — Юми решительно замерла в центре и выразительно посмотрела на остальных. — О каких, например? — О директоре крепости. Герцог Ризли, верно? Если мы здесь надолго, нам нужно понять, с кем имеем дело. — Я слышала о нём, — сказала Заира. — Бывший заключённый, что поднялся до директора. Говорят, он управляет крепостью железной рукой. И говорят, он жесток. — О, я тоже слышала, — подхватила Фрида. — Старый, жуткий, злой! И с коллекцией кандалов на стене. Сидит в своём кабинете, перебирает старые приговоры и злорадно хихикает, когда кто-то получает дополнительный срок. Я такие фильмы видела. — И глаз у него один, — задумчиво добавила Юми. — Или, может, повязка. У всех жутких тюремщиков должна быть повязка. — И он картавит, — продолжила Фрида. — И называет всех «голубчиками». «Ну что, голубчики, попались?»       По камере раздались смешки, впервые за всё время с самого ареста. Однако Селин, что до этого момента молчала, вдруг хитро улыбнулась:        — Вообще-то, всё не совсем так.       Все повернулись к ней. — Я видела его однажды мельком. Он редко появляется наверху. Герцог Ризли… — она сделала нарочито интригующую паузу, — …мужчина в расцвете сил, и природа, кажется, была к нему весьма расточительна.       На несколько секунд повисла тишина. — И ты молчала? — ухмыльнулась Юми. — А когда мне было говорить? До суда? После суда? В аквабусе, когда нас везли сюда под конвоем?       Юми прошлась вдоль комнаты заметно оживлённее и обвела присутствующих торжественным взглядом. — Итак, — произнесла она, — мы располагаем тремя ресурсами. Первый: наши имена, которые, увы, несколько потускнели от ржавчины Флёв Сандра, но ещё не утратили блеска. Второй: наша внешность всё ещё способна вызывать эмоции — от эстетического восхищения до лёгкой зависти. И третий, самый спорный, но, возможно, самый действенный: наше коллективное обаяние. Если директор Меропида действительно хорош собой и, как утверждает Селин, пребывает в том возрасте, когда мужчина уже не мальчик, но ещё не памятник, у нас есть шанс. — Ты предлагаешь нам соблазнить директора тюрьмы? — уточнила Заира, судя по тону сомневаясь в здравости рассудка Юми. — Очаровать, — поправила та. — Это разные вещи. На данный момент он единственный, кто может скосить нам срок. — Если это всё, что нам осталось, — тут же оживилась Селин. — Я в деле. У меня, в конце концов, подводка. А Ризли сидит в этой подводной крепости так же, как и мы. Ему, должно быть, смертельно скучно. — Значит, решено, — кивнула Фрида. — Мы идём к нему прямо сейчас! 

***

      Путь к кабинету герцога Ризли был проделан с театральным достоинством. Плечи у всех расправлены, подбородок вздёрнут. Стражи у входа в кабинет директора окинули внушающую процессию взглядом и подавили вздох. — Мы к герцогу! — объявила Фрида так, словно сообщала о прибытии на званый ужин. — По личному делу.       Стражи переглянулись. Диалог с герцогом не был запрещён, а эти четверо выглядели… весьма необычно и вроде не опасно. И они расступились. Дверь отворилась, и девушки вошли. Они уже отрепетировали жалобные вздохи и невинные взгляды, готовые пустить в ход женские чары ради сокращения срока.       Внутри не оказалось никакого железа, труб, и гула паровых магистралей. Здесь, в святая святых Меропида, гордо выстроились вдоль стен книжные шкафы, полные фолиантов. Пол устилал толстый ковёр, что гасил шаги. Прямо перед ними возвышалась изящная круговая лестница, уходящая наверх.  — Ну, — шепнула Заира, поправляя причёску с ритуальным изяществом, — кто бы мог подумать, что у директора тюрьмы такой вкус.       Они поднимались медленно, специально отстукивая шаги как можно громче, ведь появление несомненно должно было быть эффектным. И когда лестница закончилась, перед ними открылась картина, достойная отдельного описания.       Кабинет герцога Ризли был под стать нижней комнате. Тяжёлый письменный стол из светлого дерева, величественный, кованный герб трёхглавого волка на всю стену, и обитый красным бархатом диван. И конечно-же сам герцог, что сидел за столом в почти тронном кресле, откинувшись на спинку. Весь этот вид заставил их застыть на пороге дольше положенного.        В полумраке кабинета сидел мужчина, который никак не вязался с образом тюремного палача. Вместо сгорбленного старика перед ними предстал статный, широкоплечий господин в расстегнутом черном френче, чьи плечи утопали в богатом бордовом меху. Он был хорош собой, если не красив. План «очаровать директора» мгновенно обрёл новые краски.       Однако в его глазах не обнаружилось ни тени удивления при виде Созвездия полным составом, что явились к нему без приглашения, с полной уверенностью в том, что им здесь рады. Герцог остался сидеть в кресле, словно не считал нужным обозначать своё присутствие лишними движениями. — Ваша светлость, — начала Селин, уверенно направляясь к округлому столу. — Мы так благодарны, что вы согласились принять нас. — Дамы. — голос его был густой, с приятной мужественной хрипотцой и едва уловимой насмешливой ноткой. — Не припомню, чтобы назначал аудиенцию. Должно быть, произошла какая-то накладка в расписании. Однако не могу сказать, что ваше появление для меня сюрприз. Поверьте, я осведомлён о прибытии четырёх звёзд, приговорённых к заключению за вандализм. Не каждый день в Меропид попадают столь титулованные гости. Присаживайтесь.       Он указал на роскошный диван, однако его приглашение было всецело проигнорировано. Вместо этого девушки деловито разошлись по кабинету, оглядывая убранство, словно оно принадлежало им. — Ваша светлость, мы подумали… быть может, мы могли бы чем-то помочь Меропиду? Вам… — Фрида провела пальцами по граммофону на его столе. — И какую именно пользу вы имеете в виду? — произнёс Ризли с чуть растянутой интонацией, с таким количеством подтекста, что хватило бы на отдельную пьесу. — Любую! — выпалила Селин. — Мы можем… О, герцог, мы много чего можем. И мы подумали, что, возможно, если мы будем хорошо себя вести и приносить эту самую пользу, то, срок нашего пребывания здесь мог бы быть… несколько сокращён?       Повисла пауза. Ризли смотрел на них и в глазах его плясали искры. Он не смеялся, но кажется, был к этому близок. — Мадемуазель, — сказал он, склонив голову набок и лениво побарабанив пальцами по подлокотнику кресла. — Я глубоко ценю вашу прямоту. И ещё глубже — вашу артистичность. Но, видите ли, Меропид мало похож на театр, а я не зритель, которого можно очаровать парой хорошо поставленных реплик и красивых глаз. — Красивых глаз? — переспросила Селин, хлопая ресницами с особым усердием. — Вы находите наши глаза красивыми, герцог? — Я нахожу вашу тактику предсказуемой, — в голосе прозвучала лёгкая снисходительность. — Вы далеко не первые, кто пытается задобрить меня в надежде на послабления.       Юми, что до этого молчала, подалась вперёд. Лицо её приняло хорошо отработанное выражение — глаза широко раскрыты, голос чуть дрожит: — Герцог, — произнесла она так, словно вот-вот расплачется, — мы совершили ошибку. Ужасную, непростительную ошибку! И мы готовы понести наказание. Но три месяца… это так долго. Мы всего лишь хрупкие, беззащитные девушки, что оказались в суровом мире. Неужели нет никакого способа… помочь нам?       С этими словами она отвела взгляд, смущённо прикусывая губу, всем видом коря себя за подобный произвол. Со стороны, для убедительности раздался печальный вздох. Ризли посмотрел на них — на всех четверых по очереди и откинулся на спинку кресла. — Браво, — сказал он. — Это действительно трогательно. Я почти поверил. Но, видите ли, мне довелось ознакомиться с отчётом о вашем задержании. Та, что сидит сейчас с видом печальной страдалицы, — он кивнул в сторону Юми, — уложила оппонентку в сточные воды. А та, что сейчас хлопает ресницами, — кивок в сторону Селин, — тащила её за собой, вцепившись в волосы. Действительно, как вы выразились, хрупкие, беззащитные девушки. Так что боюсь, сокращать срок я вам не стану. А вот чаю могу предложить, если желаете.       Повисла пауза, в которой все поняли: Герцог Ризли не был очарован, не был заинтригован, и — что хуже всего — он не был скучающим стариком, которого можно развлечь парой хорошеньких лиц и поставленными голосами. Он был умён, ироничен и совершенно неподкупен. Отнюдь наихудшее сочетание качеств в мужчине.        Селин поднялась первой и совершенно изменилась в лице. — Не желаем, — отрезала она без тени прежней елейности. — Благодарим за аудиенцию, герцог. Вы были… весьма красноречивы.       Она развернулась на каблуках и, не удостоив Ризли больше ни единым взглядом, зашагала к лестнице. За ней, не теряя ни секунды, направились все остальные. Заира окинула герцога долгим взглядом, выражающим высшую степень неодобрения. Юми же, проходя мимо стола, на мгновение задержалась и, бросив короткий взгляд на кабинет, произнесла: — Знаете, герцог, у вас прекрасный кабинет. Книги, ковры, убранство… Это говорит о человеке с безупречным вкусом. Однако в вашем случае, как оказалось, вкус отсутствует напрочь. — И, не дожидаясь ответа, шагнула за остальными к лестнице.       Ризли проводил их взглядом. И когда последняя скрылась из виду, герцог улыбнулся, потянувшись к чайнику и наливая себе чаю. В конце концов, кто-то же должен был его выпить.

***

— Это конец, — произнесла Фрида, уже без прежней брезгливости плюхаясь на жёсткую койку. — Мы здесь застряли. — Я не могу поверить, — промычала Селин в ладони. — Он нас отшил! Как каких-то провинциальных хористок!       Заира, оглядывающая бойлер, скрестила руки на груди и мрачно уставилась на трубы. — По крайней мере, теперь мы точно знаем, что вариантов больше не осталось. — Это не конец.       Голос Юми прозвучал негромко, но в нём было что-то, от чего все трое повернулись к ней. Она облокотилась о стену, глядя себе под ноги. Но в изумрудных глазах загорелся огонёк. — Мы попытались сыграть по-хорошему, — сказала она. — Это не сработало. Что ж. — Она повернулась к ним, и на губах заиграла усмешка. — В таком случае, мы переходим к плану Б.       Заира нахмурилась. — У нас был план Б? — Теперь есть, — ответила Юми. — Мы организуем побег.