8. Family

      Энакин помогал маме мыть посуду, время от времени обращаясь к Силе, чтобы узнать, возвращается ли мастер Биллаба, или она ещё во дворце.       Отслеживание же Леи было настоящим кошмаром, потребовавшим огромных усилий.       — Она скоро вернётся, — сказала его мама, не останавливаясь и даже не поднимая на него глаз.       Не то чтобы она не смотрела на него. Они встречались взглядами весь день, пока она водила его по планете, показывая корабли, которые готовились к отправке, школы, где учились дети, с которыми он познакомился прошлым вечером, и образовательные лагеря, где беженцев готовили к работе на этой планете.       Любимым моментом Энакина была передача Джайне Соло фотографии, которую попросил передать её сын. Энакин думал, что это был и мамин любимый момент.       — Я не волнуюсь.       Поэтому она не смотрела на него. Чтобы показать, что она спокойна. Энакин помнил эту её привычку.       — Ты волнуешься обо всём, — поправила его мама, на этот раз смотря на него и улыбаясь, и всё в её улыбке было таким искренним и тёплым. — Потому что у тебя большое сердце.       Она положила руку ему на грудь, и он позволил ей это, зная (чувствуя), как сильно её успокаивало биение его сердца под пальцами.       Что бы ни изменилось в остальном, что бы она ему ни сказала, это оставалось прежним. Это было как она помнила — ещё с тех времён, когда он пока не родился.       — Лея не даёт мне волноваться за неё, — сказал Энакин, когда смог. — Она никому не даёт ни о чём волноваться.       Его мама обдумала это.       — Она предпочитает сама обо всём волноваться.       Неужели? Энакин не был уверен, что она вообще волновалась. Лея казалась… очень холодной. По отношению к нему.       За исключением вчерашнего дня, когда она была скоплением трещин в Силе, ломающимся под давлением собственного смеха. Истерично и завораживающе.       — Если ты так говоришь.       Мама, похоже, не была рада этому, но и не стала его ругать. Она знала, что, как только она нахмурится, Энакин остановится, задумается над тем, что он сделал и сказал. Она сжала его руку, поцеловала в щёку, дала ему время обдумать произошедшее. Но осталась рядом с ним.       Он не мог объяснить, какое это было облегчение. Оби-Ван обычно…       Коварный поток эмоций внутри него то нарастал, то затихал. Нарастал и затихал.       — Что не так?       Мама снова не смотрела на него, но Энакин понимал, что она внимательно его слушает. Он всегда знал, когда она наблюдает за ним.       — Я не хочу этого говорить. Это предчувствие.       И мама понимала. Знала, что может сделать озвученная грусть. Кому может дать идеи.       — Ты делаешь всё, что ты можешь сделать? — спросила она коротко, посмотрев на него, когда он заёрзал.       Нет. Он выполнял приказы, ждал.       — Всё, что мне разрешено.       — Разрешено? — Голос мамы звучал тяжело и напряжённо. Энакин думал, что он сходит с ума, будучи таким чувствительным к тому, как джедаи делали свои дела, как они о них говорили. Было облегчением увидеть, что мама тоже заметила и возражала.       — Это не… — Это была не только их вина. Он последовал совету Леи (а она практически солгала ему) не торопиться, потому что это казалось разумным. Падме всё ещё нуждалась в защите, и Энакин был готов её защищать.       Но Падме была здесь, в безопасности, а Оби-Ван не был, и это казалось просто неправильным — оставлять его в таком положении.       — Они знают больше, чем я, — снова попытался сказать Энакин, потому что даже после того, что он узнал на встрече с Падме, он был уверен, что у Леи и Совета есть множество других тайн. — Они делают что могут. Они отдали мне приказ. Я согласился с ними…       — Ты хотел бы не согласиться. — На этот раз ему было сложнее понять, о чём думает его мама. Ему не нравилось, когда она так отстранялась. Скрывала что-то. Пыталась его защитить.       Теперь он был джедаем. Он защитил бы её.       — Я бы хотел знать, что делать, — признался он. — Я… кажется, знаю. Иногда. А потом это кажется неправильным, и я не знаю.       Всё было так запутанно. Даже без учёта того, что Лея была чувствительна к Силе, и всего того, что происходило между ней и мастером Биллабой, и того, что Падме что-то замышляла, и Энакин так и не понял, что происходит, и, хотя он обожал работать вместе со своей мамой, он не мог оставаться здесь.       — Мастер Эни. — Трипио почти вбежал на кухню. — Вам звонят. Я слышал что-то наверху и подумал, что это госпоже Шми, но это не ей, а значит, это вам.       Энакин потянулся к карману и обнаружил свой коммуникатор именно там, где и предполагал.       — Это не мне. Должно быть, Лее.       — О боже. Её даже нет дома. Надеюсь, это не очень важно.       Мама, вытирая руки, сказала:       — Если она его оставила, значит, она не ждала звонка. Она с Падме и служанками, и это не я пытаюсь с ней связаться, а кто тогда ещё остаётся?       — Сенатор Садашасса, — предположил Трипио, и его голос стал выше и тревожнее. — Я не думаю, что сенатор Дарсана связывается с ней напрямую, но полагаю, это может быть сенатор Органа, если он не может связаться с сенатором Амидалой.       Внезапная мысль заставила Энакина заикнуться:       — Раньше ей звонил Оби-Ван.       Вероятно, это был не он. Не было никаких оснований полагать, что это мог быть он. Но Энакин был благодарен, когда мама сказала:       — Я проверю. Если это покажется срочным, мы можем попытаться связаться с капитаном Тайфо. Он должен быть где-то рядом с ними, но доступен.       Это был не Оби-Ван. Это была охранница по имени Рани, проверявшая, не вернулась ли Лея домой.       По всей видимости, после окончания траурной церемонии она бросила своё сопровождение.       — Отлично, — пробормотал Энакин, проводя руками по волосам. Мама выглядела раздражённой. — Зачем она это сделала?       — Я не знаю, — сказала мама, почти резко выключая свет. — Но, когда мы её найдём, я ожидаю от неё вразумительного объяснения.       Прошли годы с тех пор, как Энакин слышал этот тон. Он бы сказал, что не скучал по нему, но он звучал намного лучше, когда относился к кому-то другому.       — Есть какие-нибудь предположения, где она может быть?       — Немного. — Мама остановилась у двери, чтобы взять накидку. — Надо поторопиться.       Приближалась ночь, а Леи не было. Энакин не знал всех причин беспокойства своей мамы, но этих двух было достаточно.       ***       — У тебя будут проблемы.       — Пошёл ты, — пробормотала Лея себе под нос, оглядываясь, чтобы убедиться, что рядом нет никого, кто мог бы её услышать. — Мне нужно немного времени, а дома я его не получу.       Если бы она посмотрела прямо вниз, прислонившись к бортику канала, то смогла бы различить едва заметное, подёргивающееся рябью отражение лица брата в воде. Ей не нужно было видеть его, чтобы чувствовать, как он окутывал её разум, словно тихое белое сияние, удерживающее её оторванной от всего, наедине с собой.       — Ты злишься?       — Глупый вопрос, — ответила она, чувствуя его понимание. Она злилась уже очень долго. Потом она вздохнула. — Я уже не просто злюсь.       — Мама тебя любит.       Именно в такие моменты Лея больше всего ощущала пропасть между собой и Люком. Когда он говорил «мама», он имел в виду Падме — уверенно, без смущения, восхищаясь каждой его чертой и радуясь самой возможности увидеть её здесь, в прошлом, даже если она понятия не имела о его существовании.       Лея слышала «мама» и думала о матери, о маме, которая всегда была королевой и никогда не была сенатором. О доброй и сострадательной, сильной и смелой, о непоколебимой опоре, которая защищала их народ, в то время как отец смог организовать и осуществить восстание. Лея почувствовала вину за то, что не подумала в первую очередь о Падме, а потом почувствовала вину, представив, какую сильную вину она бы почувствовала, если бы всё-таки подумала о Падме, а не о женщине, которая её вырастила.       Лея была рада, что Падме — её биологическая мать. Но «мамой» была…       — Ты можешь любить их обеих, — добавил Люк.       Она не сказала «легко тебе говорить», и не позволила себе воспринять это как нечто большее, чем мимолётная мысль, обращённая не к Люку.       Но у неё возникло ощущение, что он всё равно понял.       — Зачем ты сама усложняешь себе жизнь? Ты уже делаешь это со своей любовью к бабушке.       Она бы возразила, но её внимание привлёк звук проезжающего мимо спидера. Возможно, в этом не было ничего страшного, но она протёрла глаза, стараясь стереть последние слёзы, из-за которых она и пришла сюда — до того, как её кто-то увидит.       Да, у неё определённо были проблемы.       — Ты оставила свой коммуникатор, — сказала Шми, почти в ярости подбегая к ней, скрестив руки на груди и осматривая её на предмет повреждений. — Рани хотела узнать, вернулась ли ты.       — Я думаю, вы сказали ей, что нет?       — Лея…       Люк, по крайней мере, не смеялся. Он не особо смеялся над ней со вчерашнего дня, и Лея была достаточно умна, чтобы догадаться, почему.       — Мне нужно было немного времени. Я ушла, когда мы дошли до дворца, и решила пройти часть пути пешком. Я собиралась сообщить, как только буду готова.       — Через коммуникатор, который ты оставила дома? — требовательно спросил Энакин, тоже скрестив руки на груди. И нет, он не должен был говорить с ней в таком тоне.       — Через Силу. — Лея закатила глаза.       Он замер.       — Что?       Она не собиралась устраивать ему демонстрацию и не могла поверить, что он ничего не заметил в ней прошлым вечером, поэтому сказала:       — В моём сознании. Понимаешь?       У него от удивления отвисла челюсть.       — Но… это работает только между чувствительными к Силе. И только мастера так делают.       — Что?       Где-то внутри Лея чувствовала недовольство Люка. Решив избежать разговора о её вероятном уровне подготовки, Лея сказала:       — Ты не знал, что твоя мать чувствительна к Силе? Она постоянно пытается с тобой связаться.       Намного, намного незаметнее, чем все эти выходки Энакина, но он наверняка заметил, что это было намеренно. Лея могла отличить то, что делала Шми, от того, что делала Падме или ещё кто-то, кого она просто хорошо знала.       Один балл за отвлечение внимания — Энакин немного рассердился, посмотрел на мать, казалось, потерял равновесие и растерялся в Силе, а Шми теперь сосредоточилась на том, чтобы заверить его, что её это не беспокоит, что она знает, что он её любит, и что всё в порядке, она всё равно не считала себя одарённой, так что это не проблема…       — Ты хочешь нырнуть в канал? — веселье Люка почти уменьшило чувство вины Леи. — Или примешь наказание как профессионалка?       — Как профессионалка чего? — резко ответила Лея, находясь чуть вне поля зрения Шми, пока Энакину снова поднимали настроение.       — В том и вопрос.       Энакин оживился настолько что, смотря через плечо матери, спросил:       — Если ты могла связаться с ней мысленно — и как ты смогла бы — то почему ты не сделала этого до того, как Рани пришлось звонить?       На этот вопрос не было хорошего ответа, поэтому Лея ограничилась тем, что пожала плечами. Шми это заметила и нахмурилась так, как Лея не видела ни у кого с самого своего детства.       — Я не знаю всего, что происходит, — медленно сказала Шми, сделав глубокий вдох. — Но я знаю, что Падме считает, что мы по-прежнему в опасности, учитель моего сына пропал без вести, а ты… — она ткнула пальцем, — постоянно вмешиваешься в чужие проблемы. Вдобавок к своим собственным. Ты ожидаешь, что я не буду волноваться? Разве я проявляла к тебе такое пренебрежение?       Каждый вопрос был как удар под дых. Лея стояла, скрестив руки, но ощущала, как подкашиваются ноги.       — Нет.       — Ты ожидаешь, — продолжала Шми, — ты требуешь от окружающих такой степени осторожности и паранойи, что это вызывает у них дискомфорт и беспокойство за твоё психическое здоровье. Если ты так много ожидаешь и имеешь основания для своих страхов, почему ты думаешь, что это к тебе не относится?       Лея не чувствовала веселья со стороны брата, но и молчаливой поддержки с его стороны тоже не получала. У неё почти кружилась голова, и она задавалась вопросом, не забывала ли она дышать. У неё болели губы, старающиеся сдержать её возражения.       Ничто из сказанного Шми не было неправильно.       — Ну? — спросила Шми, и Лее стало ещё хуже, когда она увидела, как в глазах бабушки начинают появляться слёзы.       Шми Скайуокер не плакала. Даже из-за Леи Органы.       Но… но ведь она больше не Лея Органа, да?       И это имело значение. Потому что здесь Лея органа никогда не существовала, а это означало, что она, по сути, была мертва. А тело, в котором она обитала, то тело, которое бродило кругами и меняло мир, с точки зрения Леи Органы было запаской. Аномалией. Излишком — если оно не могло выполнять свою единственную задачу.       Но Лея Скайуокер… Она была членом семьи Шми. Она принадлежала этому месту, она была важна.       А иногда (в основном — в последнее время) Лея об этом забывала.       — Иногда… — Лея знала, что это будет больно. Произнести это вслух, увидеть лицо Шми, когда она это услышит. — Иногда я забываю, кто был похоронен. А кто — нет.       Энакин ничего не понял, по его лицу было видно, что он ничего не понял. А вот Шми…       Она знала.       Лею крепко обняли — руки Шми сомкнулись вокруг неё почти с хрустом. До ушей Леи донёсся шёпот:       — Теперь ты моя. — Резкий и собственнический, и бесконечно печальный. — Я не позволю тебе быть похороненной. Пока нет.       Вспышка, даже не видение. Что-то крошечное, которое должно быть тёплым, неподвижным и холодным. Погребённое в пустыне, поглощённое песком…       Лея так крепко прижалась к Шми, что не могла пошевелить руками, чтобы обнять бабушку в ответ. Она даже не была уверена, что это поможет. Поэтому она сказала:       — Прости меня. — И. — Я постараюсь вести себя лучше.       Шми откинулась назад, обхватила лицо Леи, прижалась лбом к её лбу, и (этого не должно было случиться) по её щеке скатилась одинокая слеза.       — Ты — всё, чего мне никогда не обещали, — прошептала Шми. — Всё, чего мне всё равно не хватало. Я не могу владеть тобой, но моё сердце знает, что ты моя, что ты всегда будешь моей.       Пустыня привела тебя ко мне, — вспомнила Лея слова Шми. — В ярости и в буре.       Она была прислана Дартом Вейдером, который когда-то был Энакином Скайуокером. Он отдал свою дочь своей матери, человеку, которому можно было доверять, человеку, который мог помочь Лее всё исправить.       «Я не знала, что оно сломано», — отчаянно подумала Лея, прижимаясь к этому прикосновению. — «Никто не сказал мне. Я не знала.»       — Разве? — спросил Люк, и это было самое близкое к осуждению от него, что она слышала за долгое время. — Разве не поэтому ты попросила её отправиться с тобой?       Не потому, что этого хотел Энакин, не потому, что кто-то сказал Лее, а потому, что этого хотела Шми, — подумала Лея, пытаясь вспомнить те первые дни в пустыне. Потому что её послали всё исправлять, а прямо перед ней было что-то сломанное.       «Только бы не сломать это снова», — говорила она себе, зная, что Люк заметил, чувствуя напряжение вокруг него, чувствуя его тревогу. — «Не облажаться.»       — Я люблю тебя, — прошептала Лея, понимая, что этого недостаточно, понимая, что этого никогда не будет достаточно.       — Вопреки здравому смыслу? — спросила Шми, и это должно было прозвучать как шутка, но в этом было слишком много правды.       — Иногда, — призналась Лея, опираясь на воспоминания, полные сожалений, — моё сердце оказывается умнее моего разума.       (Она почти чувствовала, как над этим смеётся Хан.)       — Возможно, — сказала Шми, отстраняясь, — нам стоит это исправить.       Возможно.       — Но нам сначала нужно отправиться домой, — сказала Лея, оглядываясь на Энакина, который стоял, сгорбившись и ёрзая. Шми переводила взгляд с неё на него, и Лея поняла, что ей следует больше беспокоиться о том, что означала эта хмурая гримаса.       — Да, давайте вернёмся, — сказал Энакин, направляясь к спидеру. — Туда, где безопасно.       На улице не ощущалось особой опасности, но Лея не стала возражать. Если она чувствовала себя настолько неуравновешенной, кто знал, как на это отреагировал он.       Спустя два дня, когда беспокойство Энакина усилилось, на Набу прибыл ещё один джедай.       Лею ему не представили (и она гадала, было ли это намеренным исключением), но Шми взяла его с собой и познакомила с представителями ДПБ. Это означало, что Энакин лишился всякого повода прятаться за спиной у матери, и теперь, пока Лея работала с Сабе и Версе над списком систем для следующего этапа интеграции, по всему дворцу за ней следовала долговязая тень.       Так продолжалось полтора дня. Энакин и Лея теперь жили во дворце (где она прекрасно высыпалась), а новый загадочный джедай остановился у Шми. А потом Лея проснулась посреди ночи от серии чётких сигналов своего коммуникатора.       Она вздохнула и вскочила на постели, даже не потрудившись посмотреть на хронометр.       Она точно знала, который час.