Часть 8

Когда Талия вошла в лагерь, ночь уже окончательно опустилась на землю, и огни костров казались единственными живыми точками среди густой темноты леса, которая подступала к границе лагеря плотной, почти осязаемой стеной, и каждый шаг по утоптанной земле отдавался в её теле усталостью, потому что ноги всё ещё были ватными после всего случившегося, а в висках глухо стучала кровь, не давая мыслям собраться во что-то цельное и спокойное. Финн и Кларк не вернулись вместе с ними, они исчезли где-то среди деревьев, ушли вдвоём, и в этом было что-то тихое и понятное — им нужно было поговорить, пережить случившееся вдали от чужих глаз, и Талия вдруг остро почувствовала, насколько она одна, потому что никто не шёл рядом, никто не касался её плеча, никто не говорил, что всё будет хорошо, да и не мог бы сказать этого честно. Она огляделась, и её взгляд почти сразу нашёл Беллами, который стоял у центрального костра, освещённый рыжими всполохами огня, и говорил с остальными, его голос был низким, сдержанным, но в нём чувствовалась сталь, и вокруг него собрались подростки, слушающие внимательно, почти молча, словно уже понимали, что он скажет нечто важное и тяжёлое. Он объявил, что Шарлотта погибла, и это слово — погибла — прозвучало окончательно, без попытки смягчить или оправдать произошедшее, и затем он добавил, что Мерфи изгнан из лагеря, что он больше не один из них, и что любой, кто захочет пойти за ним, может сделать это сейчас. Никто не возразил, никто не выступил вперёд, не прозвучало ни единого слова в защиту Мерфи, и в этом молчании было больше приговора, чем в любом крике, но Талия уже почти не слушала, потому что слова расплывались, становились фоном, а в голове у неё звучал только глухой удар о землю и тихий голос Шарлотты, сказавшей, что не хочет, чтобы кто-то пострадал из-за неё. Она стояла чуть в стороне, когда к ней подошёл Джаспер, и Талия вздрогнула так резко, словно её окликнули, сердце болезненно дёрнулось в груди, но когда она увидела его лицо, освещённое огнём, и узнала знакомую, чуть насмешливую улыбку, её губы дрогнули в ответной, облегчённой улыбке. — Ты жив — тихо сказала она, и в этих двух словах было столько искреннего облегчения, что ей самой стало неловко от того, насколько она боялась за него всё это время. Джаспер усмехнулся и чуть приподнял подбородок. — Ага, если честно, сам в шоке — ответил он с привычной лёгкостью, хотя в его глазах всё ещё оставалась тень пережитого — ну зато теперь мою грудь украшает солидный шрам, так что я официально герой с боевым трофеем. Он попытался сказать это бодро, и Талия невольно тихо рассмеялась, и этот смех был странным, почти неуместным после всего произошедшего, но именно поэтому он и был таким настоящим, потому что им обоим нужно было хоть на секунду почувствовать, что жизнь продолжается, что не всё вокруг состоит из вины и смерти. И в этот момент к ним подошёл Беллами. Он не посмотрел на Талию, его взгляд скользнул мимо, словно он уже всё для себя решил. — Пошли — коротко сказал он. Талия переглянулась с Джаспером, она пошла следом за Беллами к палатке переговоров, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение, как будто разговор с ним будет ещё одним испытанием этой ночи. Он вошёл внутрь первым, откинув полог, прошёл к столу, облокотившись на него руками, опустив голову так, что свет фонаря падал на его плечи и напряжённую линию спины. — Какого чёрта это было? — произнёс он, не поворачиваясь к ней, и в его голосе не было крика, но было то самое сдержанное раздражение, которое звучит страшнее любой ярости. Талия опустила голову, почти машинально, словно ребёнок, которого отчитывают за проступок, хотя внутри неё всё ещё жила убеждённость, что она поступала правильно. — Можешь изгнать меня… — сказала она тихо, но ровно — но я сделала то, что должна была. Она выпрямилась, заставляя себя держать спину прямо, и Беллами повернулся к ней, его взгляд был тяжёлым и внимательным. — Вспомни, как ты дал Уэлсу нож, чтобы они прирезали друг друга с Мерфи — продолжила она, и слова полились быстрее, словно она боялась, что если остановится, то не решится сказать это вслух — зато честно, без самосуда, ты тогда считал это правильным. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как пересохли губы. — А потом вспомни правило, которое сам же и придумал, мы делаем что хотим и когда хотим, так почему теперь ты смотришь на меня так, будто я нарушила что-то священное. Не тебе меня винить! Она облизнула пересохшие губы, и в палатке повисла тяжёлая пауза. Челюсть Беллами сжалась. — Я не говорил убивать — произнёс он сдержанно. Талия усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем насмешки. — Ты вообще ничего не говорил! — ответила она — Не нужно выставлять меня плохой, к тому же я не убила её. — Да, ты не убила! — резко перебил он — Но собиралась, и это уже звоночек, тебе так не кажется? Он оттолкнулся от стола, выпрямляясь во весь рост, и шагнул к ней ближе, но не угрожающе, а так, будто хотел лучше рассмотреть её лицо, прочитать в нём что-то, что ускользало. — Я не буду отчитываться, Беллами — сказала Талия, и голос её дрогнул лишь на мгновение — да, возможно, я перегнула палку, потому что она ещё мала, но она не годовалый ребенок, она осознавала свои действия. Она проморгала, не давая слезам сорваться, потому что плакать сейчас значило бы признать слабость, а она и так чувствовала себя на грани. — Откуда у тебя пистолет? — внезапно спросил он, и его голос стал холоднее. Талия сжала кулаки. — Нашла в лесу днём, когда ушла из лагеря — ответила она и пожала плечами, хотя руки слегка потряхивало. — Скажи мне правду! — зло проговорил он. — Это и есть правда — упрямо сказала она. Беллами сунул руку в карман своей куртки и достал пистолет, тот самый, которым она целилась в него, и который Финн передал ему перед уходом с Кларк, и металл тускло блеснул в свете фонаря. — Взгляни на него! — произнесла она. Талия дёрнула руками. — Ему пару десятков лет, я никак не могла прилететь с Ковчега вместе с ним. Беллами достал магазин и осмотрел оружие внимательно, потом хмыкнул и, небрежно, почти с раздражением, кинул пистолет в угол палатки, где он глухо ударился о землю. Талия проследила за ним взглядом. — Ты даже не проверила, рабочий ли он — сказал Беллами. Она нахмурилась. — О чём ты. — Ты действительно не понимаешь? — произнёс он устало — Людей на земле не было почти сто лет. — Мы думали, что не было — автоматически возразила она, но под его взглядом замолчала. — Его даже не реставрировать! — продолжил он — А это значит, что это просто кусок железа. Талия сглотнула, осознавая, что и правда не проверила пистолет, что она стояла с пустым, бесполезным оружием и чувствовала себя уверенной, готовой стрелять, хотя, он даже, возможно, не выстрелил бы, и от этого осознания внутри стало пусто и глупо. Беллами смотрел на неё долго, а потом тяжело вздохнул. — Иди к себе — сказал он — я хочу побыть один. Талия подняла голову, нахмурившись. — Ты меня отпускаешь? — Даже если бы ты хотела, ты не смогла бы убить им Шарлотту — ответил он, пожав плечами — просто теперь доверия к тебе нет, и не думаю, что оно появится. Он отвёл взгляд. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Талия сглотнула и, ничего не ответив, вышла из палатки. Возле костра сидели подростки, разговаривая, кто-то даже смеялся, будто ни Мерфи, ни Шарлотты, никогда не существовало, будто никто сегодня не погиб, и она смотрела на них и понимала, что они слишком быстро отпускают людей, потому что иначе здесь не выжить, потому что если задержаться на боли дольше положенного, она утянет за собой в ту самую чёрную пропасть, в которую сегодня шагнула девочка с заплаканными глазами. *** Прошла неделя с той ночи, которая разделила их жизнь на «до» и «после», и, как ни странно, лагерь постепенно успокоился, словно сама земля решила дать им передышку, и за эти семь дней не произошло ни одного серьёзного происшествия, ни нападений, ни внутренних конфликтов, ни внезапных вспышек насилия, и это спокойствие сначала казалось подозрительным, почти неестественным, но потом стало восприниматься как нечто заслуженное, как редкий подарок в мире, где каждое утро могло стать последним. Лагерь заметно сплотился, и теперь это уже не была разрозненная толпа подростков, сброшенных на планету, а подобие настоящего сообщества, в котором у каждого было своё место, своё дело, своя ответственность, и это чувство нужности постепенно вытесняло страх и пустоту. Были смотрящие, которые дежурили у стен лагеря и следили за территорией за пределами ограждения, внимательно вглядываясь в лес, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому подозрительному звуку, потому что неизвестность всё ещё жила там, за деревьями. Были мясники, которые разделывали добычу, стараясь использовать каждую часть туши, потому что пища больше не казалась чем-то само собой разумеющимся. Были охотники, уходившие ранним утром и возвращавшиеся ближе к закату, уставшие, пахнущие дымом и сыростью, но гордые тем, что смогли обеспечить лагерь. Были те, кто занимался укреплением стен, кто собирал дрова, кто носил воду, кто следил за кострами, и удивительно, но у них получалось, у них действительно получалось выживать. Талия была одной из тех, кто перебирал ягоды, грибы и орехи, аккуратно отделяя пригодные для питания от опасных, потому что одна ошибка могла стоить кому-то жизни, и в этой монотонной работе было что-то успокаивающее, почти медитативное, ведь нужно было сосредоточиться, рассмотреть каждый плод, вспомнить, как он выглядит в безопасном виде, какой запах у него должен быть, какая текстура, и рядом с ней чаще всего работали Монти, Джаспер и Миллер, и это была действительно приятная компания, потому что между Монти и Джаспером постоянно вспыхивали мелкие споры, которые начинались с пустяка и быстро превращались в абсурдный обмен колкостями, и Талия вместе с Миллером нередко смеялись над их перепалками, потому что в этих ссорах не было злобы, только привычная, почти братская язвительность. Шутки Джаспера, иногда глупые, иногда неожиданно меткие, часто смешили Талию настолько, что она заливалась смехом на весь лагерь, и этот её смех был громким, звонким, заразительным, и в такие моменты казалось, будто всё по-настоящему хорошо, будто они просто компания друзей на каком-нибудь странном летнем выезде, а не группа выживших на враждебной планете. Однако отношения с остальными оставались натянутыми, тонкая невидимая граница всё ещё отделяла её от многих, и с Кларк она так и не поговорила по-настоящему, они могли обменяться короткими фразами о делах лагеря, о распределении обязанностей, о погоде или запасах, но близости между ними больше не было, и в каждом взгляде Кларк чувствовалась осторожность, будто она всё ещё пыталась понять, где заканчивается решительность Талии и начинается опасность. С Беллами всё было ещё сложнее, потому что он часто избегал её, если они оказывались в одном месте, он находил повод уйти, отворачивался, когда их взгляды случайно пересекались, и Талия в ответ делала то же самое, словно между ними возник негласный договор держаться на расстоянии, и дело было не только в вине, хотя она и присутствовала, тихая, почти постоянная, но было что-то другое, более странное и необъяснимое. До той ночи они и так не были близки, их общение чаще состояло из тренировки и обмена колкими фразами, но в тот день, когда Шарлотта шагнула в пропасть, что-то изменилось, и взгляд Беллами стал другим, в нём появилась тоска, глубокая и тяжёлая, и каждый раз, когда он смотрел на неё, у Талии по коже пробегали мурашки, не потому что он ей нравился, хотя она не могла отрицать, что он был симпатичным, и его глаза действительно притягивали внимание, а потому что в этом взгляде было разочарование и утраченная вера, и от осознания того, что он больше не доверяет ей, внутри становилось пусто. Они больше не тренировались вместе, не обменивались резкими замечаниями, не спорили о том, кто прав, и почему-то именно это отсутствие привычной напряжённости и задевало Талию сильнее всего, потому что молчание оказалось тяжелее любого конфликта. *** Вечер медленно опускался на лагерь, солнце уже касалось горизонта, окрашивая небо в тёплые оттенки оранжевого и розового, и в этот час в лагере появлялось ощущение относительной безопасности, когда дневная работа завершена, а ночные дежурства ещё не начались. Монти, с выражением человека, который вот-вот войдёт в историю, представил своё новое изобретение — самогон собственного рецепта, и он никому не раскрывал секрет приготовления, но уверял, что всё сделано безопасно, и что дальнейшая ответственность лежит исключительно на тех, кто решит его попробовать, и если кто-то натворит глупостей, то это уже не его вина. Когда очередь дошла до Талии, она подошла к столу, заставленному старыми банками с мутной жидкостью, и улыбнулась Монти. — Ты же вроде не пьёшь — усмехнулся он, приподнимая бровь. — В таком месте и не запить? — рассмеялся Джаспер, стоящий рядом, и в его голосе звучала привычная лёгкость. Талия усмехнулась и пожала плечами. — Почти все уже попробовали, я не хочу упустить возможности, вдруг увижу какой-то бред, когда накроет. Джаспер, не подумав, выпалил: — Например, Уэллса. Имя повисло в воздухе, тяжёлое и неуместное, и он мгновенно выпрямился, словно сам понял, что сделал. — Талия, прости, я не хо... Но она перебила его, забирая банку со стола. — Молодец, Джаспер, ты побил свой рекорд по тупым шуткам — сказала она с натянутой улыбкой и даже подняла большой палец вверх. Не задерживаясь, она развернулась и отошла, сжимая банку в руке, а за её спиной Джаспер посмотрел на Монти, который не отводил от него строгого взгляда. — Что, я случайно! — пробормотал Джаспер. — Иногда я не понимаю, за что ты мой лучший друг — покачал головой Монти и толкнул его в плечо. Джаспер толкнул его в ответ, и так поочерёдно, как всегда, их фирменный жест примирения и привычной дружбы. Талия огляделась и прошла к костру, садясь на бревно рядом с Монро, которая кивнула ей с мягкой улыбкой, и Талия ответила тем же, хотя её собственная улыбка была натянутой, потому что после неудачной шутки настроение резко испортилось, и она понимала, что Джаспер часто говорит, не думая, но сегодня он действительно перегнул палку. Она поднесла банку к губам и сделала глоток, и огонь сразу разлился по горлу, обжигая, заставляя её зажмуриться и резко втянуть воздух, она закашляла и помотала головой. — Гадость… — прошептала она, морщась. Монро тихо рассмеялась. — Тише, а то если Монти услышит, задушит тебя во сне. И девушки рассмеялись, и их смех смешался с треском костра и тихими разговорами вокруг, создавая иллюзию обычного вечера, в котором можно на минуту забыть о том, что этот мир всё ещё хрупкий и непредсказуемый. *** Треск костра становился всё громче по мере того, как темнота сгущалась вокруг лагеря, и языки пламени освещали лица сидящих неровным, живым светом, превращая каждую улыбку в нечто чуть более яркое, а каждый взгляд — чуть более глубокий, и в какой-то момент из круга вышел парень, шагнув ближе к центру, туда, где огонь отбрасывал самые сильные тени, и Талия почти сразу поняла, что это Миллер. Он оглядел всех, медленно, внимательно, словно пересчитывал лица, убеждаясь, что каждый здесь, и когда убедился, что внимание приковано к нему, произнёс: — Друзья, я бы хотел поблагодарить вас за то, что вы все сегодня здесь, живые и целые, за то, что у нас получилось, пусть и не такой уж длинный срок, но всё же остаться в живых. После этих слов кто-то поддержал его хлопками, и аплодисменты разошлись волной по кругу, кто-то свистнул, кто-то крикнул что-то одобрительное, но Миллер поднял ладонь, давая понять, что ещё не закончил. — Тоска по погибшим будет всегда в нашем сердце… — продолжил он уже тише. И на этих словах Талия невольно тепло улыбнулась, потому что в этом признании боли было что-то честное и объединяющее, словно они не убегали от памяти, а принимали её как часть себя. — Но сейчас мы вместе, и это главное! — добавил Миллер, и его голос снова стал бодрее— И я хочу кое-что вам предложить, что-то вроде традиции, давайте сыграем в игру, как в первый день нашего прилёта сюда. Талия удивлённо вскинула брови, потому что воспоминание о первом дне всё ещё было слишком свежим, но в глазах некоторых уже мелькнуло любопытство. — Только не в «правда или ложь» — усмехнулся Миллер — а в «я никогда не». По кругу пробежал лёгкий гул одобрения. — Правила многие знают, но я напомню — продолжил он — Кто-то говорит то, чего он никогда не делал, а остальные должны будут выпить, если делали. Всё просто. — Признайся, Миллер, ты просто хочешь напоить девчонок! — крикнул кто-то из толпы, и смех прокатился по лагерю. Миллер сощурился, покачал головой с притворным возмущением и отошёл в сторону, уступая место. Те, кто сидел поодаль, тоже подтянулись ближе к костру, потому что желание поиграть оказалось сильнее усталости, и круг стал плотнее, живее, теплее, но не хватало двоих — Финна и Кларк, и Талия невольно отметила это, понимая, что между ними действительно что-то завязывается, ведь они всё чаще исчезали вдвоём в лесу, возвращаясь поздно и с выражением лиц, которое говорило больше любых слов. В центр вышла Монро. — В первый день первым был Миллер, теперь моя очередь — сказала она с лёгкой улыбкой, и все повернулись к ней. Она на секунду задумалась, будто выбирая что-то достаточно интересное. — Тааак... я никогда не целовалась с человеком своего пола. По кругу раздались смешки, кто-то присвистнул, и все начали оглядываться, пытаясь поймать момент, кто поднесёт банку к губам. Несколько девушек, не смущаясь, сделали глотки, пара парней тоже выпили, и это вызвало одну волну усмешек Талия сжала банку в руках, но к губам её не поднесла, потому что этого она действительно не делала, и в этом была странная лёгкость — быть честной хотя бы в игре. *** Игра быстро набрала обороты. В центр выходили по очереди, кто-то нервничал, кто-то, наоборот, наслаждался вниманием. Один парень признался, что никогда не сбегал с карцера, и половина лагеря тут же выпила, сопровождая это громкими комментариями. Девушка с короткими волосами заявила, что никогда не дралась по-настоящему, и тут уже поднялось ещё больше банок. Кто-то признался, что никогда не врал, чтобы спасти себя, и на этот раз выпили почти все, и в этом коллективном глотке было что-то почти философское, будто каждый понимал, что правда здесь давно перестала быть роскошью. С каждым кругом смех становился громче, голоса — свободнее, а самогон делал своё дело, и Талия чувствовала, как тепло расползается по телу, как мысли становятся легче, а границы дозволенного — размытее, и когда очередной круг закончился, она вдруг резко встала, почти не осознавая, что делает, но ощущая, как внутри поднимается дерзкое, пьяное желание сказать что-то. Все посмотрели на неё. Её щёки горели, и от алкоголя, и от жара костра, и от внимания десятков глаз. — Ну... допустим — начала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно — Мне никогда не снился сценарий, от которого я получала оргазм прямо во сне. На секунду повисла тишина, а потом кто-то хихикнул, кто-то закашлял, пытаясь скрыть смех, несколько человек переглянулись с многозначительными улыбками. Банки начали подниматься. Кто-то пил, не отрывая взгляда от огня, кто-то, наоборот, демонстративно глядя по сторонам. Талия оглядывала их, ухмыляясь собственной смелости, наслаждаясь этим моментом власти над вниманием. И вдруг она заметила, как банку к губам поднёс Беллами. Её брови едва заметно подпрыгнули. Он пил спокойно, но когда опустил банку и перевёл взгляд на неё, их глаза встретились, и Талия быстро натянула улыбку, словно ничего особенного не произошло, и отвернулась, чувствуя, как внутри что-то неприятно кольнуло. Игра продолжалась. Кто-то из парней, уже явно подвыпивший, вышел вперёд и, широко улыбаясь, произнёс: — Я никогда не представлял кого-то из этого круга голым. Смех взорвался почти мгновенно, кто-то громко застонал, кто-то свистнул. И на этот раз Талия, не раздумывая, поднесла банку к губам и сделала глоток, чувствуя, как алкоголь снова обжигает горло, а когда она опустила банку и машинально повернула голову, ощущая на себе чей-то взгляд, то снова столкнулась глазами с Беллами. Он смотрел на неё и едва заметно усмехался своим мыслям, а затем тоже сделал глоток, не отрывая взгляда. В этом не было открытого признания, не было слов, но было что-то напряжённое, почти электрическое, и Талия поспешно отвернулась, делая вид, что полностью сосредоточена на следующем участнике, хотя сердце её билось быстрее, чем следовало бы от одного только самогона. *** Постепенно игра сошла на нет сама собой, без чёткого финала и без последнего круга, потому что в какой-то момент правила стали не нужны, и круг у костра распался на десятки маленьких островков веселья, на которых каждый находил себе занятие по душе, и лагерь наполнился шумом, смехом и нестройными голосами, перекрывающими треск огня. Кто-то уже танцевал прямо на утоптанной земле, двигаясь не в такт музыки, которой не было, а в такт собственному опьянению, размахивая руками и запрокидывая голову к небу, усыпанному звёздами. Другие хлопали в ладоши, подбадривали танцоров, свистели и выкрикивали их имена, превращая обычный вечер в подобие праздника, которого у них не было с самого прилёта. Где-то в стороне один из парней, явно перебравший, согнулся пополам и, держась за живот, поспешил за корабль, чтобы избавиться от лишнего самогона, и за ним последовал чей-то сочувственный смех. Кто-то, наоборот, тихо ускользал в сторону корабля или к палаткам, растворяясь в темноте вдвоём, держась за руки или переглядываясь с тем особенным выражением, которое не оставляло сомнений в их намерениях. Вечер становился всё более свободным, раскованным, почти беззаботным, словно сама планета на время позволила им забыть о том, что она всё ещё чужая. Талия сидела рядом с Октавией на бревне у костра и буквально заливалась смехом, её плечи подрагивали, глаза блестели, а щеки пылали не только от алкоголя, но и от общего веселья. Октавия тоже была подвыпившая, её взгляд стал мягче, движения — чуть медленнее, и она смеялась так легко, будто на несколько часов сбросила с себя груз. — А знаешь что? — произнесла Талия, прищурив глаза и наклонившись ближе. Октавия повернула к ней голову. — Что? — Ты, возможно, не поверишь... но я умею петь— сказала Талия, опуская голову на ладонь, локтем упираясь в колено, и в её голосе звучала пьяная серьёзность. — Да ну? — искренне удивилась Октавия, а затем закатила глаза — По твоему голосу и не скажешь. — Эй! — с наигранной обидой воскликнула Талия и легко ударила её по плечу — Я тебе докажу. — Оо нет, давай только не сейчас! — протянула Октавия, уже предчувствуя, что остановить её не получится. Но Талия упрямо помотала головой, поднялась на бревно, на котором, только что, сидела. Слегка покачнувшись, она оглядела толпу, высматривая знакомые лица. — Эй! Каллеб! — окликнула она, поднимая руку. Каллеб обернулся, как и многие вокруг, не понимая, в чём дело. — Ты вроде как умеешь играть на барабанах? — спросила она, стараясь говорить чётко. Он усмехнулся, переглянулся с друзьями. — Ну, что-то да умеем — ответил он, и они всей компанией подошли ближе. Джаспер в этот момент невольно переглянулся с Беллами, потому что рядом с Талией сидела Октавия, которая ему нравилась, и к тому же она была сестрой Беллами, и тот сразу напрягся, заметив, как группа парней подтягивается к девушкам, его плечи едва заметно напряглись, взгляд стал внимательнее. — Можете притащить свои «барабаны» — сказала Талия, показав пальцами кавычки — и подыграть мне? Парни кивнули и направились за корабль, где валялись самодельные бочки с натянутой тканью, служившие им ударными, и через пару минут вернулись, устраиваясь у костра. — Талия, успокойся, ты сейчас грохнешься! — засмеялась Октавия, глядя, как та всё ещё стоит на бревне, покачиваясь. Талия прокашлялась, расправила плечи и, когда ритм барабанов зазвучал глухо и уверенно, начала. — I'm waking up to ash and dust... — её голос сначала прозвучал чуть хрипло, но уже через пару строк стал увереннее, чище, удивительно сильным для человека, который несколько минут назад едва держался на ногах. Барабаны отбивали ритм, и кто-то из толпы сразу узнал песню, и крики одобрения прокатились по лагерю. — I wipe my brow and I sweat my rust... Слова иногда путались, язык заплетался, и Талия пару раз сбивалась, смеясь на ходу, но продолжала, и даже в этой лёгкой нестройности её голос звучал красиво, живо, с той самой искренностью, которая цепляет сильнее идеальной техники. Когда она дошла до припева, кто-то уже подпевал вместе с ней. — This is it, the apocalypse... И десятки голосов подхватили: — I'm waking up, I feel it in my bones... Костёр отражался в её глазах, и в этот момент она казалась почти сияющей, свободной от всего, что давило на неё последние недели. Она подняла руки, словно дирижируя невидимым оркестром, и крикнула вместе со всеми: — Welcome to the new age! Толпа повторила за ней, громче, смелее, и даже те, кто не знал слов, выкрикивали припев, смеясь и хлопая в ладоши. Где-то в стороне Беллами стоял, наблюдая, его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькало что-то мягкое, когда он смотрел, как она поёт, как забывается, как позволяет себе быть просто девчонкой у костра, а не той, кто однажды стоял с пистолетом в руках, направленным на ребенка. К середине песни Талия уже заметно сбивалась, слова начали путаться сильнее, дыхание стало неровным, и в какой-то момент она остановилась, рассмеявшись, потому что поняла, что продолжить уже не сможет, и вместо последней строки просто раскинула руки в стороны. По лагерю раздались громкие аплодисменты, свист, крики одобрения, кто-то стучал по барабанам в знак признания. Талия, шатаясь, спрыгнула с бревна, едва удержав равновесие, и, широко улыбаясь, грациозно поклонилась, театрально взмахнув рукой, а затем лукаво посмотрела на Октавию, которая явно не ожидала такого представления. — Ну всё! — усмехнулась Октавия, поднимаясь— Я проведу тебя в палатку, пока ты не решила спеть что-нибудь ещё. Талия мягко обхватила её запястья, будто в знак согласия и благодарности. — Хорошо — произнесла она, и в её голосе ещё звенело эхо песни и смеха, а ночь вокруг казалась удивительно тёплой и живой. Они шли медленно, почти лениво, как идут люди, которым некуда спешить и которые хотят растянуть вечер ещё хотя бы на несколько минут. Огонь костра оставался позади, его свет становился мягче, тише, превращаясь в золотистое пятно на фоне тёмного лагеря. Талия иногда оступалась, и Октавия ловила её за локоть, смеясь и шепча что-то на ухо. По дороге они то и дело останавливались: кто-то хлопал Талию по плечу, благодарил за песню, кто-то подмигивал, кто-то, уже изрядно пьяный, тянул её за рукав с просьбой спеть ещё. Она улыбалась каждому, и в её улыбке было что-то искреннее, почти детское — редкое для последних недель. — Я даже не знал, что ты поёшь — раздался голос рядом. Каллеб подошёл к ним, всё ещё с лёгкой улыбкой после выступления, от него пахло дымом от костра. Талия повернулась к нему. — Спасибо — мягко сказала она — Мне просто хотелось немного подбодрить лагерь. У нас тут почти нет развлечений... так что если не песни, то что тогда? Октавия стояла рядом, переговариваясь с какой-то девушкой, и лишь краем уха слушала их разговор. Каллеб сунул руки в карманы, чуть наклонив голову. — А не хочешь прогуляться? — спросил он чуть тише — Я бы хотел узнать, какие песни ты знаешь. Может... вечерами могли бы иногда играть вместе. Для всех. В его голосе не было давления — только интерес и лёгкая надежда. Талия улыбнулась, но покачала головой. — Идея хорошая... правда. Но думаю, мне лучше отдохнуть. Не хочу через полчаса бежать за корабль, как некоторые — она кивнула в сторону, где слышался чей-то мучительный стон. — Так ещё совсем рано — усмехнулся Каллеб — Обещаю, если что, помогу подержать волосы. Он поднял руки в притворной клятве. Октавия фыркнула, поворачиваясь к ним. — Если позовёшь какого-нибудь симпатичного друга, то я уговорю её пойти. Каллеб огляделся. — Секунду. Он быстро подбежал к Даксу, ничего толком не объясняя, просто положил руку ему на плечо и буквально притянул к девушкам. Дакс выглядел слегка ошарашенным, но явно не возражал. Октавия тут же изменилась в лице — губы чуть вытянулись в кокетливую улыбку, взгляд стал игривым. Талия лишь усмехнулась, покачав головой. Они пошли дальше уже вчетвером. Октавия шла чуть впереди рядом с Даксом, их плечи иногда соприкасались. Талия — рядом с Каллебом, чуть медленнее. — Так… — начал он — какие песни с Ковчега ты вообще знаешь? — Их не так много — вздохнула Талия — Наверное, на одной руке могу пересчитать. Старые записи, которые крутили тайком. Немного старого рока... пара баллад. Всё, что успела услышать до... — она замолчала, не договорив. — До того, как нас отправили сюда — мягко закончил Каллеб. Она кивнула. — А ты? — Я больше по ритму. Слова забываю, а вот бит — нет. — Это чувствовалось — улыбнулась она — Ты держал меня лучше, чем я сама. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало бы. — Я бы хотел держать чаще. Талия коротко рассмеялась, отводя взгляд. *** Минут через десять они уже бродили почти у самой стены. Тёмный лес за ней казался плотным, непроглядным, словно живым. — Не хотите прогуляться за стеной? — голос Дакса прозвучал почти невинно, но в нём чувствовался вызов. Лес за забором дышал тьмой. Чёрные силуэты деревьев казались выше обычного, ветви шевелились от лёгкого ветра, и казалось, будто за ними кто-то наблюдает. Талия почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Алкоголь притуплял страх, но не уничтожал его. — Ночью нельзя выходить из лагеря — сказала она тише, чем хотела. — Можно, если ты в патруле — усмехнулся Каллеб — А мы в патруле. Значит, всё законно. Мы не потащим вас вглубь леса, не переживайте. Пару минут — и обратно. Никаких глупых подвигов. Октавия улыбнулась, её глаза блеснули азартом. — Я согласна! Талия вздохнула. — Только если недалеко. Она уже собиралась сделать шаг к воротам, когда почувствовала, как воздух рядом словно меняется — будто подул ветерок, когда кто то подошел к ним. — Никаких прогулок за забором! Голос Беллами прозвучал не громко, но так, что его услышали все четверо. Он подошёл со стороны, свет дальнего огня падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и тень под глазами. Он не кричал. Он не спешил. Но в каждом его шаге чувствовалось напряжение. Каллеб первым повернулся к нему. — Беллами, всё под контролем, мы… — Я сказал — нет! Он повысил голос. И от этого стало только напряженнее. Беллами остановился в нескольких шагах от них. Его взгляд прошёлся по Дексу, затем по Каллебу — оценивающе, жёстко. Потом — по Октавии. И лишь в конце — по Талии. На ней он задержался дольше. — Мы же в патруле — попытался объяснить Каллеб, уже менее уверенно — Это буквально наша смена. — Тогда и занимайтесь патрулём! — отрезал Беллами — А не прогулками с девушками. В голосе не было ревности. Была власть. И усталость человека, который слишком давно не спал спокойно. Октавия шагнула вперёд. — Беллами, хватит! Это просто прогулка. Он даже не посмотрел на неё. — Это лес,!— ответил он, всё ещё глядя на парней — И ночью там не просто темно. Там опасно. — Мы справимся — упрямо сказала Октавия. Тогда он повернул к ней голову. Его взгляд стал жёстче. — Я не буду, обсуждать это! Повисла пауза. Костёр потрескивал где-то позади, кто-то смеялся, жизнь лагеря продолжалась — но здесь, у ворот, всё сжалось в узкий узел напряжения. Каллеб попытался улыбнуться. — Мы не собирались заходить далеко. Просто пройтись. Подышать. Беллами сделал шаг ближе. Настолько, что между ними осталось меньше метра. — Ещё раз позовёте девушек в лес ночью… — произнёс он тихо, но каждое слово звучало отчётливо — и я лично объясню вам, что значит игнорировать приказы. В его челюсти напряглась мышца. Он не угрожал громко. Он просто констатировал. Дакс переглянулся с Каллебом. Спорить не хотелось. — Ладно — коротко сказал Каллеб, подняв руки — Как скажешь, командир. Он бросил на Талию и Октавию быстрый взгляд — почти извиняющийся — и отошёл. — Октавия. В палатку — добавил Беллами. — Я не ребёнок! — вспыхнула она. — Сейчас — идёшь! Потом будем спорить. Она сжала губы, глаза её блеснули от смеси злости и обиды. Но в итоге она знала — если продолжит, будет хуже. Она посмотрела на Талию. В этом взгляде было: прости. Талия едва заметно кивнула. Октавия развернулась и ушла, шаги её были резкими. Беллами стоял, глядя в сторону ворот. Будто разговор окончен. — Если ты собираешься нарушать правила… — сказал он наконец — не втягивай в это мою сестру. Талия медленно нахмурилась. — Я не тянула её. Я как раз пыталась остановить! — Мне всё равно, кто начал. Ты была согласна. — И что это значит? Он повернулся к ней полностью. Его лицо было серьезным. Слишком усталым для человека его возраста. — Это значит, что ты не думаешь о последствиях. Она шагнула ближе. — Я думаю о них каждый день! Он уже хотел уйти. И в этот момент она схватила его за запястье. Не резко. Но достаточно, чтобы он остановился. Его кожа была тёплой. Напряжённой. — Хватит! — сказала она тихо. Он медленно перевёл взгляд на её руку, потом — на её лицо. — Отпусти. — Нет! Сначала послушай. В её глазах не было вызова. Было что-то другое — отчаянная потребность быть услышанной. — Перестань смотреть на меня так, будто мы всё ещё, на том обрыве. Между ними повисло тяжёлое молчание. — Ты держала пистолет… — произнёс он. — Да. — Ты была готова выстрелить. в ребенка! — Я думала, что была готова — её голос дрогнул — но я не выстрелила. Он смотрел на неё так, словно пытался увидеть внутри неё ту грань, где она остановилась. — Ты не сделала этого только потому, что тебя отвлекли. — Нет — она покачала головой — Потому что в последний момент поняла, что стану тем, кого сама ненавижу. Её пальцы всё ещё держали его запястье, но хватка стала мягче. — Ты думаешь, я не понимаю, что чуть не натворила? — прошептала она — Думаешь, мне не страшно от самой себя? Беллами молчал. — Но ты продолжаешь видеть во мне только это — продолжила она — Как будто я — ходячая ошибка. Он медленно выдохнул. — Я вижу человека, который может быть опасен, если потеряет контроль. — Здесь все опасны, если потеряют контроль! — повысила она голос — Включая тебя. Он прищурился. — Следи за словами. — Нет! — отрезала она — Ты защищаешь всех. Я это знаю. Я уважаю это. Но ты делаешь это так, будто мир держится только на твоих плечах. И если кто-то не слушается — ты давишь. Её голос стал мягче. — Иногда ты защищаешь так, что начинаешь душить. В его взгляде мелькнула тень сомнения. Едва заметная. — Я не позволю ей пострадать… — сказал он. — И я тоже не позволю! — ответила она — Но я не твой враг, Беллами. Она наконец отпустила его руку. — На Земле у нас нет роскоши держаться за обиды. Если будем считать ошибки друг друга — лагерь развалится быстрее, чем земляне нас убьют. Он смотрел на неё долго. Очень долго. — Какую ошибку я должен понять? — спросил он наконец тише, чем раньше. Талия сделала шаг назад, позволяя между ними появиться воздуху. — Что доверие — это тоже способ защитить. И что иногда лидерство — это не только приказы. Её голос был спокойным. Без упрёка. И в этой тишине между ними было куда больше сказано, чем в любом крике. Они не успели сказать больше ни слова. Тишина между ними ещё висела — плотная, напряжённая, почти хрупкая — когда её разрезал странный звук. Сначала — едва уловимый, как далёкий свист, будто ветер внезапно прорезал ночной воздух. Потом — нарастающий гул, металлический, неестественный для леса, для этой дикой, первозданной темноты. Кто-то в центре лагеря закричал: — Смотрите! — Это что... комета?! Голоса начали множиться, смешиваться. Смех сменился восторгом. Кто-то выронил кружку, металл глухо ударился о землю. Талия и Беллами одновременно повернули головы к костру, где люди уже выходили на открытое пространство, указывая пальцами в небо. А потом они оба подняли взгляды вверх. По чёрному полотну неба, усыпанному звёздами, пролетало что-то яркое, пылающее, оставляющее за собой длинный огненный след. Оно двигалось слишком ровно, слишком целенаправленно, чтобы быть случайным небесным телом. Огонь отражался в глазах Талии. На секунду она действительно позволила себе подумать — комета. Что-то красивое. Далёкое. Безопасное. Но потом её брови резко сошлись. Она шагнула вперёд, не отрывая взгляда от огненной линии. — Это не комета... — произнесла она тихо. Объект стал ближе, его пламя пульсировало, а траектория казалась слишком точной. — Это капсула! — уже громче сказала она. — Капсула с Ковчега? Слово «Ковчег» словно ударило по лагерю сильнее любого крика. Огненная точка пролетела прямо над ними, воздух будто дрогнул от её скорости. А затем — она ушла в сторону востока, постепенно снижаясь. Через несколько секунд раздался глухой, отдалённый удар о землю. Даже сквозь расстояние он ощущался телом — как слабая вибрация под ногами. Тишина. Лес замер. — Миль пять... не меньше — пробормотал Финн, который каким то боком, оказался рядом. Беллами не сводил взгляда с горизонта. *** Они стояли в палатке для переговоров — тесной, освещённой несколькими фонарями. Воздух внутри был густым от напряжения. Талия, Беллами, Октавия, Финн и Кларк. Кларк первой нарушила молчание. — Беллами, нам нужно выходить сейчас! — сказала она быстро, почти без пауз — Земляне видели это так же ясно, как и мы. Если там есть кто-то живой, у нас мало времени. Беллами стоял, уперев руки в стол, на котором была разложена грубая карта местности. — Сейчас ночь — коротко ответил он — Вокруг лес, а в нём - ловушки. Ты предлагаешь вести людей вслепую? — Я предлагаю не дать кому-то умереть, если у нас есть шанс его спасти — жёстко сказала Кларк. Октавия шагнула вперёд. — Все в радиусе десяти миль это видели. Мы не единственные, кто пойдёт туда. — Именно поэтому мы не пойдём сейчас! — ответил Беллами. — А вдруг там еда? Медикаменты? — добавила Кларк — Оружие. Связь. Всё, что может изменить наше положение. Беллами выпрямился. — Я отвечаю за этих людей — его голос стал твёрже — И если я поведу их ночью в лес, где расставлены ловушки и где мы даже тропу не видим, я могу потерять половину лагеря до рассвета. Он посмотрел на каждого по очереди. — Выдвигаемся с рассветом. Повисла пауза. Талия стояла, скрестив руки на груди, прикусывая губу. Мысли сталкивались в голове: страх, надежда, здравый смысл. Она медленно выдохнула. — Он прав… — сказала она наконец. Все повернулись к ней. — Это опасно. Мы едва передвигаемся по лесу днём. Ночью — это самоубийство. Там ловушки. Там... Мы даже не знаем, кто ближе к капсуле. Кларк нахмурилась, но не перебила. Беллами посмотрел на Талию с лёгкой усмешкой. — Не подлизывайся. Она закрыла глаза на секунду, будто считала до трёх. — Господи, какой же ты придурок — спокойно произнесла она. Октавия едва сдержала усмешку. Талия развернулась и вышла из палатки, не желая продолжать. Её уже начинало трясти — от усталости, от алкоголя, от этого дня, который с самого утра был слишком тихим, слишком спокойным, словно действительно предвещал бурю. И буря пришла. Сначала — в виде огненной полосы в небе. Теперь — в виде решения, которое им предстояло принять утром. Она дошла до своей палатки, откинула полог и вошла внутрь. Здесь было темнее и тише. Мир за тонкой тканью продолжал гудеть, обсуждать, строить догадки, но внутри было почти спокойно. Талия сняла кожаную куртку и бросила её на землю. Плечи ныли. Голова пульсировала от выпитого самогона, и теперь она отчётливо жалела, что позволила себе расслабиться. Она легла на кровать, глядя в потолок палатки. Перед глазами всё ещё стояла огненная линия в небе. Капсула. Кто там внутри? Кто-то живой? Кто-то, кто уверенн, что мы живы? Или... кто-то, кого уже не спасти? Мысли путались. Сердце всё ещё билось быстрее обычного. Она перевернулась на бок, подтянула колено выше и закрыла глаза, пытаясь заставить тело расслабиться.