Том 3 | Часть 23

Талия открыла глаза. Это произошло медленно — так медленно, будто она всплывала с огромной глубины, метр за метром, из темноты к свету. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, и каждое усилие приподнять их отдавалось тупой болью где-то в висках. Сознание возвращалось урывками — сначала просто ощущение света, потом размытые очертания потолка над головой, потом звуки: где-то далеко, за стенами, раздавались приглушенные голоса, шаги, скрип половиц. Она чувствовала себя так, будто провела в коме несколько недель. Тело было чужим, непослушным, пропитанным болью до самой последней клетки. Но Талия уже настолько привыкла к боли — к ее постоянному, неотступному присутствию — что почти не обращала на нее внимания. Боль стала фоном. Белым шумом. Чем-то, что всегда было рядом, как дыхание, как сердцебиение. Она пошевелила рукой. Пальцы заскребли по ткани — мягкой, чистой. Простыня. Она лежала на чем-то мягком. Не на песке. Не на каменном полу. Не на холодной земле леса. На кровати. Нахмурившись, Талия приподняла голову. Движение отозвалось вспышкой боли в шее и плече, но она заставила себя смотреть. Комната. Небольшая, с высоким потолком и окном, за которым виднелось серое небо. Стены из темного дерева. Старое зеркало в углу. Тяжелая дверь с металлической ручкой. Она узнала это место. Узнала сразу, хотя прошло уже много времени. Эта комната. Этот запах — старого дерева и свечного воска. Она была здесь раньше. На посвящении Тринадцатого клана. Полис. Она в Полисе. Талия сглотнула — и поморщилась от боли. В горле было так сухо, будто по нему провели наждачной бумагой. Язык прилипал к небу. Губы потрескались и саднили. Она попыталась приподняться, опираясь на локти, но это далось ей с таким трудом, что из груди вырвался глухой, сдавленный стон. Повернув голову, она увидела свое отражение в зеркале. И замерла. На нее смотрела чужая женщина. Лицо — в ссадинах и синяках. Губа разбита. На скуле — темный, почти черный кровоподтек. Руки — все в порезах, царапинах, запекшейся крови. Одежда — пропитана кровью настолько, что ткань задубела. А сломанная кисть... она даже не чувствовала ее. Совсем. Будто ее не было. — Черт... — прошептала Талия. Она попыталась пошевелить пальцами поврежденной руки. Ничего. Ни движения, ни боли, ни тепла. Только холодная, глухая пустота там, где раньше была живая плоть. Кларк предупреждала ее. Она говорила, что если рука будет постоянно находиться в движении и Талия будет постоянно задевать её или двигать, не давая костям нормально срастись, то рука может потерять чувствительность. Может потерять все. Но у нее не было времени вспоминать об этом. Не было времени лечиться. Не было времени ни на что, кроме как бежать, драться, выживать. Паника начала подниматься откуда-то из живота — медленная, холодная, липкая. Она подкатывала к горлу, сжимала его, мешала дышать. Талия заставила себя выдохнуть. Не сейчас. Сначала нужно понять всё. Что происходит. Как выбраться. Она спустила ноги с кровати. Движение было медленным, мучительным — каждая мышца протестовала, каждая кость ныла. Она вцепилась здоровой рукой в край кровати и, шатаясь, поднялась на ноги. Мир качнулся. Перед глазами поплыли темные пятна. Она замерла, часто и рвано дыша, пока комната не перестала вращаться. Потом сделала шаг. Еще один. Она держалась за кровать, потом за стену, потом за спинку стула — за все, что попадалось под руку. Каждый шаг давался с таким трудом, будто она шла по пояс в воде. Ноги дрожали. Рана на бедре пульсировала. Но она шла. Дверь. Она добралась до двери. Привалилась к ней плечом, переводя дух. Протянула руку к ручке. Потянула. Дверь не поддалась. Она попробовала снова — сильнее, отчаяннее. Ручка даже не шелохнулась. Заперто. — Эй! — крикнула Талия и ударила кулаком по двери. Звук получился глухим, жалким — у нее не было сил даже на нормальный удар — Эй! По ту сторону послышались голоса. Шаги. Кто-то шел к двери. Талия нахмурилась и сразу же отшатнулась от двери, хромая, добралась до угла кровати и оперлась о него. Защищаться в таком состоянии она не могла. Не могла даже стоять прямо. Но она заставила себя выпрямиться. Заставила себя поднять голову. Если ей суждено встретить врага — она встретит его стоя. Дверь открылась. И Талия замерла. Внутрь вошел Маркус. Ее отец. Кейн. Он был в той же самой одежде, что и в последний раз, когда она его видела — кожаная куртка, темная рубашка. Но что-то в нем изменилось. Что-то неуловимое. Седина стала заметнее. Борода отросла сильнее. А в глазах — что-то, чего она не могла понять. — Талия... — прошептал он. И в этом шепоте было столько всего — облегчение, боль, любовь, страх — что у нее перехватило дыхание. — Пап? — ее голос дрогнул. А потом ее лицо искривилось. Вся та броня, которую она строила неделями, вся та стена, за которой она прятала свой страх и свою боль — рухнула в один миг. Она, хромая, шагнула к нему. Буквально прыгнула в его объятия, забыв о ранах, забыв о боли, забыв обо всем. Он слегка помедлил. Всего на долю секунды — такую короткую, что она почти не заметила. А потом его руки сомкнулись у нее на спине, и он прижал ее к себе. Крепко. Отчаянно. Так, как обнимают человека, которого думали, что потеряли навсегда. — Папа... — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. От него пахло кожей, металлом и чем-то еще — чем-то родным, из детства, из той жизни, где они еще, когда-то, были семьей. — Я так волновалась... я не знала, жив ли ты... я думала... — Я здесь! — прошептал он в ответ — Я здесь, моя девочка. Она отстранилась, чтобы посмотреть на него. Взяла его лицо в свои руки — здоровую и ту, что онемела, но она даже не заметила. Всмотрелась в родные черты. Морщины стали глубже. Седина — гуще, она пробралась в его волосы, в его бороду, которую он так и не сбрил. Под глазами залегли темные круги — он не спал. Много дней не спал. Но это был он. Ее отец. Ее папа. — Что с тобой случилось? — спросила она, проводя большим пальцем по его щеке — Почему ты всё ещё тут? Тут небезопасно! Маркус тяжело вздохнул. Его глаза на мгновение затуманились — болью, воспоминаниями. — Когда мы прибыли в Полис, все пошло не так …— начал он — Али добралась до Полиса. Она заставляла людей принимать чипы. Тех, кто отказывался... их пытали. Прибивали гвоздями к крестам, Талия. К крестам. Я не мог это остановить. Нас было слишком мало. Мы пытались сопротивляться, но это было бесполезно. Он замолчал. Провел ладонью по лицу — устало, тяжело. — Но когда они поняли, что мы не примем чипы, даже под дулом пистолета. Всё изменилось. Они нас заперли, а когда я узнал, что тебя привели сюда... Талия! Люди здесь... они как будто не свои. Талия слушала, затаив дыхание. Она и сама начала рассказывать — сбивчиво, торопливо, захлебываясь словами. Про Луну. Про нефтяную платформу. Про пламя. Про то, как они пытались найти способ убить Али. Про Беллами, Октавию, Кларк, Джаспера. Про то, как их опоили, как она упала в воду, как выбралась на берег. Про дрон. Про Найлу. Про то, что она не знает, живы ли остальные. Маркус слушал. Его лицо оставалось спокойным и сосредоточенным — таким, каким всегда было, когда он слушал важную информацию. Он кивал. Иногда сжимал ее руку. Иногда отводил взгляд. Но когда она сказала про пламя — про то, как они надеялись, что Луна примет его и станет новой Хедой, способной уничтожить Али — его глаза слегка изменились. На долю секунды. Что-то мелькнуло в них — что-то неуловимое. А потом он кивнул и сказал: — Да. Да, я знаю. Талия нахмурилась. — Откуда? — спросила она, наклонив голову. Маркус тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Потом снова открыл. Его взгляд был спокойным, почти безмятежным. — Ну... что еще можно было от вас ожидать! — произнес он, и его губы тронула легкая улыбка — Вы всегда пытались спасти всех. Это у тебя в крови. Талия усмехнулась в ответ. Но улыбка вышла неровной, дрожащей. Потому что что-то было не так. Что-то в том, как он это сказал. Что-то в том, как он улыбнулся. Не как отец. Не как Маркус Кейн. И эта улыбка не коснулась его глаз. Его глаза оставались пустыми, даже когда губы двигались. — Пап... — произнесла она. Ее голос стал тише. Осторожнее — Как зовут маму? Маркус замер. На его лице появилось замешательство. Настоящее. Искреннее. Он открыл рот. Закрыл. Его брови сошлись к переносице. Он смотрел на Талию и не мог ответить. Как будто в его голове что-то щелкало, перебирало варианты, искало правильный ответ — но не находило. Как будто кто-то нашептывал ему слова, а он их повторял. — Талия, что за вопросы... — пробормотал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, неестественной — Эбби. Она твоя мать. Тишина. Талия перестала дышать. Эбби. Он назвал Эбби. Эбби была ее биологической матерью — да. Но Талия узнала об этом всего пару недель назад. А до этого всю свою жизнь она знала только одну мать. Кору. Женщину, которая растила ее, пела ей колыбельные, заплетала волосы перед сном. Женщину, которую Маркус Кейн — тот самый человек, что стоял сейчас перед ней — казнил собственными руками. Выпустил в открытый космос. Отправил в небытие. Он не мог не назвать Кору. Он не мог перепутать. Имя Коры было вписано в его сердце шрамом, который не заживал никогда. Он мог просыпаться ночами и шептать его в темноту. Он мог плакать, вспоминая ее лицо. Но он не назвал бы Эбби. Никогда. — Папа... — прошептала Талия, и ее голос был полон такой боли, что, казалось, сам воздух в комнате содрогнулся. Ее руки, которые только что держали его лицо, опустились. Она отстранилась. Медленно. Как от прокаженного. Ее глаза наполнились слезами — не от физической боли, не от страха, а от предательства, которое было страшнее любой раны. Она смотрела на человека, который выглядел как ее отец. Говорил как ее отец. Пах как ее отец. Но это был не он. Это была оболочка. Пустая, бездушная оболочка, из которой украли все, что делало его им. — Ты... — ее голос сорвался — Ты не он. Ты не мой отец. И в этот момент Маркус понял, что она все поняла. Его лицо изменилось. Мгновенно. Как по щелчку. Тепло исчезло. Забота исчезла. Морщинки вокруг глаз, которые появлялись, когда он улыбался, разгладились. Его взгляд стал пустым. Холодным. Чужим. Он завел руки за спину и выпрямился — смена позы была такой резкой, такой неестественной, что Талия физически почувствовала, как между ними разверзлась пропасть. Словно кто-то выключил свет в его глазах. — Ты умна, Талия — произнес он. Голос был ровным. Без интонаций. Без жизни — И ты нам нужна. — Папа? — прошептала она — Пожалуйста... пап, не делай этого... Но он уже повернулся. Подошел к двери и взялся за ручку. — Папа! — крикнула она. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Талия бросилась к ней. Врезалась в дверь плечом. Здоровой рукой схватилась за ручку, задергала ее, заколотила кулаком по дереву. — Маркус, вернись! Пожалуйста, вернись! — она кричала, и ее голос срывался на визг, на хрип, на отчаянный, животный вой — Не уходи! Пожалуйста... Тишина. Никто не ответил. Никто не пришел. Она сползла по двери на пол. Ноги подкосились, и она упала на колени, прижимаясь лбом к холодному дереву. Все ее тело сотрясалось от рыданий. Слезы текли по щекам — горячие, злые, отчаянные. Она больше не сдерживалась. Она кричала — в дверь, в пустоту. Кричала так, как не кричала никогда в жизни. Так, как кричит человек, чье сердце только что разорвали на части голыми руками. Она потеряла его. Потеряла отца. Не тогда, когда он ушел в Полис. Не тогда, когда они не виделись несколько недель. А сейчас. В эту самую минуту. Человек, который только что стоял перед ней, был не Маркусом Кейном. Это была Али. Али украла его. Стерла его душу. Оставила только тело — ходячее, дышащее, говорящее тело, которое выглядело как ее отец, но не было им. И она ничего не могла сделать. Она даже не могла выйти из этой комнаты. От лица Беллами: Было темно — та глухая, предрассветная темнота, когда ночь уже выдыхается, но еще не готова уступить место утру. Скоро должно было начать светлеть, но пока мир за окнами машины тонул в густой синеве, и только фары выхватывали из мрака изломанную дорогу. Беллами сидел за рулем, сжимая его так, что побелели костяшки. Перед глазами все плыло от усталости, но он заставлял себя держаться прямо. Не время расслабляться. Никогда не время. — Мы приехали! Остановись тут — произнесла Кларк, на ходу открывая дверь. Беллами ударил по тормозам. Машину дернуло, и все, кто был внутри, качнулись вперед. Кларк выскочила первой — ей всегда не терпелось, ей всегда нужно было быть впереди. Она быстрым шагом подошла к обрыву и замерла, глядя вдаль. Вдалеке, на фоне темнеющего неба, горел огнями Полис. Главная башня сияла, как маяк — но не было в этом свете ничего приветливого. Только холод. Только угроза. Беллами вышел следом, хлопнув дверцей. Холодный ветер ударил в лицо, пробираясь под куртку, но он даже не заметил. Роан подошел к ним — бесшумно, по-звериному. — Тут мы разделимся — сказал Король Азгеды, глядя на Кларк. Беллами нахмурился. — Вход в тоннель находится там... — Роан указал куда-то в пустоту леса. — Да, мы знаем, где он находится — процедил Беллами. Он не скрывал своего недоверия. Роан был врагом. Был им всегда. И то, что сейчас они играли в одну игру, не делало его другом. Кларк подошла к ним ближе. Роан повернулся к ней. — Мне понадобится пламя — сказал он. Кларк задумалась. Ее пальцы скользнули к карману. — Все сработает, только если они пришлют Онтари — пояснил Роан. Кларк и Беллами переглянулись. Беллами прикрыл глаза и отошел в сторону, потер уставшее лицо ладонью. Кларк полезла в карман и достала коробочку с пламенем. Протянула Роану. — Хорошо — сказала она. Роан взялся за коробочку. Но Кларк не отпустила — Но я пойду с тобой. Беллами усмехнулся — коротко, зло. Он повернулся к ним. — Ни за что! — сказал он, подходя ближе — Это не по плану! — План изменился! — ответила Кларк, даже не взглянув на него. Это было так в ее духе. Всегда менять план, который они проговаривали тысячу раз. Всегда решать за других. Всегда идти напролом, не спрашивая, не советуясь. Беллами вспомнил Талию — как она закатывала глаза каждый раз, когда Кларк открывала рот. Как бесилась от ее вечных «я знаю лучше». Теперь он понимал ее как никогда. Миллер, Октавия и Брайен, стоявшие поодаль, даже не удивились заявлению Кларк. Они уже привыкли. Они просто переглянулись и начали обсуждать детали плана между собой. — Я ни за что не выпущу пламя из виду! — сказала Кларк, кивая на коробочку. Роан нахмурился. — И я единственная, кто знает пароль... — добавила она. — Сделаем вид, что ты моя узница — предложил Роан. Кларк кивнула. Беллами закатил глаза. — Может, ты уже перестанешь, Кларк? — произнес он. — Нет — ответила она просто — Вы же, всё равно, все время будете прикрывать нас. Беллами усмехнулся. Ничего удивительного. Он всегда прикрывал. Всегда был тем, кто подчищает за ней. Тем, кто идет следом и исправляет то, что она ломает. Он ничего не ответил — просто отвернулся к обрыву и уставился на башню, горящую вдалеке. Спорить дальше не было смысла. Кларк не переубедить — он понял это давно. Она не изменится. Никогда. И он просто забил. Он хотел только одного — чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы война с Али была позади. Чтобы они победили — или проиграли, ему уже было почти все равно. Чтобы он наконец мог сделать то, что должен был сделать с самого начала. Бросить все. И вернуться на тот проклятый остров. Найти ее. Талию. Его Талию. Перед глазами встало ее лицо. Он помнил каждую черточку — так четко, будто она стояла прямо перед ним. Ее глаза — светлые, пронзительные, которые умели смотреть так, что ему казалось, будто она видит его насквозь. Ее волосы — белоснежные, кудрявые, вечно спутанные ветром. Она всегда заправляла выбившуюся прядь за ухо одним и тем же движением — быстрым, почти машинальным. Он любил это движение. Любил наблюдать за ней, когда она думала, что никто не смотрит. Он вспомнил, как она улыбалась. Редко, скупо — но когда улыбалась, у него внутри что-то переворачивалось. Она не была из тех, кто улыбается без причины. Она была из тех, кто прошел через ад и все равно нашел в себе силы улыбнуться. Ее сила поражала его. Ее мудрость — хоть и наивная, но такая спокойная, глубокая мудрость, которая была не по годам — восхищала. Она была подростком — как и все они. Но она повзрослела слишком рано. Слишком быстро. Слишком жестоко. И теперь ее нет. Он не знает, где она. Не знает, жива ли она. И это незнание разъедает его изнутри хуже любой раны. Беллами снова посмотрел на башню Полиса. Нужно остановить Али. Нужно сделать так, чтобы весь этот кошмар наконец прекратился. А потом — только потом — он вернется за ней. Он потер уставшее лицо ладонью и пошел к машине. Миллер, Октавия и Брайен обсуждали детали плана. Кларк и Роан о чем-то спорили вполголоса. Беллами остановился на секунду, глядя в темнеющее небо. — Мы ещё встретимся... — прошептал он. От лица Талии: Талию вели через коридоры Полиса. Двое мужчин держали ее под локти — грубо, крепко, не оставляя ни единого шанса вырваться. Она не пыталась. Ее ноги заплетались, раненая нога подволакивалась при каждом шаге, и если бы не эти двое, она бы давно рухнула на каменный пол. Сломанная кисть висела плетью — онемевшая, чужая, будто не ее. Боль в бедре пульсировала в такт сердцебиению. Но она шла. Шла молча, с высоко поднятой головой. Если это конец — она встретит его стоя. Если это последний бой — она не доставит им удовольствия видеть ее сломленной. Дверь впереди распахнулась. Тронный зал. Огромный, мрачный, освещенный дрожащим светом факелов. Тени плясали на каменных стенах, и в этом полумраке все казалось ненастоящим — декорацией к кошмару, из которого она не могла проснуться. Трон был пуст. Или ей так показалось. А потом она увидела его. Джаха. Он стоял справа от трона — все с той же спокойной, почти отеческой улыбкой, от которой у Талии скручивало внутренности. Той самой улыбкой, с которой он когда-то рассказывал им о Городе Света. О мире без боли. О спасении. Лжец. Убийца. Рядом с ним стоял Маркус. У Талии перехватило дыхание. Ее папа. Ее отец. Его глаза... они, всё так же, были пустыми. Он смотрел прямо перед собой — не на нее, не на Джаху, а куда-то сквозь стены, сквозь время, сквозь саму реальность. Как кукла. Как марионетка, у которой обрезали все ниточки, кроме одной. И эту ниточку дергала Али. Талия сглотнула комок в горле. Она помнила, что он под контролем. Но видеть его здесь — вот так, рядом с Джахой, как послушного пса — было невыносимо. Слева от трона стояла землянка — незнакомая, с гордой осанкой и холодным, ничего не выражающим взглядом. Должно быть, та самая новая командующая, о которой говорили. Но она стояла не как правительница. Она стояла как подданная. Как еще одна пешка в игре Али. Талии надавили на плечи. Сильно. Требовательно. Она дернулась — инстинктивно, чисто рефлекторно — но сил сопротивляться не было. Колени глухо ударились о каменный пол. Боль прострелила от бедра до позвоночника, и она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Мужчины отошли. Джаха кивнул им — небрежно, почти лениво. Он сделал пару шагов вперед. Остановился прямо перед ней — такой спокойный, такой уверенный в своей власти. Талия подняла на него глаза. Она тяжело дышала — не от страха, а от ярости, которая клокотала внутри и требовала выхода. — Привет, Талия. Давно не виделись. Его голос был мягким. Почти дружеским. От этого становилось еще тошнотворнее. Талия ничего не ответила. Она просто смотрела на него — и если бы взглядом можно было убить, он бы уже лежал на этом каменном полу. — Многое изменилось с нашей последней встречи... — продолжил Джаха. Талия усмехнулась. Горько. Зло. Выгнула бровь. — Ага. Ты привел сюда вирус и создал секту. Джаха улыбнулся в ответ. Его улыбка была снисходительной — так взрослый улыбается ребенку, который сказал что-то глупое, но милое. — Юмор у тебя всегда был превыше всего. Только вот это не шутки и не выдумки. Город Света есть. Он начал обходить ее по кругу. Медленно. Размеренно. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Его шаги гулко отдавались от каменных стен. Талия не поворачивала головы — она смотрела прямо перед собой. На трон. На отца. На эту чужую женщину. На факелы, дрожащие в полумраке. — Даже не пытайся влезть в мою голову — произнесла она. Ее голос звучал ровно, но в нем звенела сталь — Я не приму ключ. Никогда! Джаха остановился. — Можешь говорить что угодно. Можете пытать меня. Можете делать со мной все, что захотите. Но я ни за что не приму чертов ключ. Она перевела взгляд на отца. Маркус стоял неподвижно. Его глаза — такие родные, такие знакомые — смотрели в никуда. Он был здесь, в этой комнате, и в то же время его здесь не было. И глядя на него, Талия чувствовала, как внутри нее что-то умирает. Джаха тяжело вздохнул. Он обошел ее и встал перед ней снова. — Что ж. Тогда хочу сказать тебе, что у нас мало времени, и я не буду тратить его на пустые уговоры. Как было всегда — он улыбнулся. От этой улыбки у Талии похолодело в груди — Перейдем сразу к действию. Он обернулся и кивнул Маркусу. Тот сразу оживился — дернулся, как кукла, которую резко потянули за ниточки. Его пустые глаза на мгновение сфокусировались, и он послушно, механически подошел к столу в дальнем углу зала. Талия следила за ним, не отрываясь. Ее сердце начало биться быстрее. Отец склонился над столом, что-то разглядывая, что-то перебирая пальцами. А потом в его руке блеснул металл. Джаха тем временем не сдавался. Его голос снова стал мягким, вкрадчивым — он пытался говорить с ней, как с разумным человеком, как с другом, как с кем-то, кто еще может одуматься. — Талия, я мог бы тебе дать то, что никто другой не даст тебе. Величие. Проглотив ключ, ты забудешь о боли и страданиях, и это лишь верхушка айсберга. Разве это не прекрасно? Талия посмеялась — сухо, горько — и прикрыла глаза. Ей вдруг стало безумно, невыносимо устало. Устало от этих речей. От этих обещаний. От этой лжи. — В чем это прекрасно, м? — спросила она, и ее голос дрогнул — В том, что ты забываешь, кем был? В том, что ты забываешь всех дорогих тебе людей? В том, что ты отдаешь волю над своими воспоминаниями и телом какому-то вирусу? Она снова посмотрела на Маркуса. Он обернулся. Скальпель блеснул в его пальцах. Талия замерла. Ее дыхание сбилось. — Что ты приказал ему сделать? — произнесла она, переводя взгляд на Джаху. Тот смотрел на Маркуса со странным выражением — не торжествующим, не злым, а почти печальным. И пожал плечами. — Я ничего не приказывал. Он делает то, что говорит ему Али. Джаха достал из кармана ключ. Тот самый чип — маленький, круглый, с этим проклятым знаком бесконечности. Он присел на корточки перед Талией — так близко, что она чувствовала его дыхание — и протянул ключ к ее рту. Она отдернула голову. Резко. Инстинктивно. — Прими его, и тогда никто не пострадает — произнес Джаха. Талия тяжело дышала. Воздух врывался в легкие и вырывался обратно — рвано, судорожно. Она посмотрела в его глаза. В эти спокойные, уверенные, безжалостные глаза. И плюнула ему прямо в лицо. Джаха прикрыл веки. Слюна стекла по его щеке — медленно, отвратительно. Он не дернулся. Не разозлился. Он просто усмехнулся — медленно, почти ласково. И кивнул. Талия повернула голову к отцу. Он задрал рукава куртки — спокойно, методично, будто закатывал их перед работой. Обнажил запястья. Бледная кожа. Синие вены под ней. Она знала эти руки. Эти руки обнимали ее, когда он прилетел на Землю. И теперь эти руки держали скальпель. Маркус приложил лезвие к запястью. И нажал. Кровь полилась сразу. Темная, почти черная в дрожащем свете факелов. Она потекла по его пальцам, закапала на каменный пол — кап, кап, кап. Но он не остановился. Он провел лезвием вдоль запястья — глубоко, ровно, вскрывая вены от края до края. Его лицо не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Ни тени боли. Ни намека на страдание. Будто он резал не себя. Будто он вообще ничего не чувствовал. — Папа! — крик вырвался из груди Талии, раздирая горло. Она рванулась вперед — но мужские руки схватили ее за плечи, дернули обратно, удержали на месте. Она билась, вырывалась, но они были сильнее. Намного сильнее. — Прекрати! — закричала она, глядя на Джаху — Останови его! Он же умрет! Джаха наклонился к ней ближе. Его голос стал жестче. Громче. — Прими ключ, и Эбби поможет ему! Талия перевела взгляд на отца. Кровь текла по его пальцам, собиралась в лужицу на полу. А он просто стоял — пустой, безжизненный, чужой. Ее папа. Тот самый человек, который учил ее держать оружие, говорил, что она способна на все на Ковчеге. Который после смерти мамы — Коры, ее настоящей мамы, которую он сам же и казнил — месяцами пытался искупить свою вину. Который стал другим. Который стал лучше. Который стал ее опорой. Ее защитой. Ее отцом. А теперь он умирал у нее на глазах. И на его лице не было ни боли, ни страха, ни сожаления. Потому что от него ничего не осталось. Али стерла его. Украла. Убила — еще до того, как скальпель коснулся кожи. Маркус переложил скальпель в окровавленную правую руку — неловко, неуклюже, потому что пальцы уже скользили от крови. Приставил лезвие ко второму запястью. — Нет! — крик вырвался из самой глубины ее души — Не надо! Пожалуйста, не надо! Он нажал. Повел лезвием. Кровь хлынула из второй руки, смешиваясь с первой. Лужа на полу росла. Лицо Маркуса оставалось спокойным. Безмятежным. Мертвым. — Папа... Маркус... — Талия уже не кричала. Она шептала, и слезы текли по ее щекам, и она не могла их остановить. Она видела, как слабеют его колени. Как он начинает оседать — медленно, неотвратимо. Как его глаза, все еще пустые, все еще чужие, начинают закатываться. Она видела, как он умирает. Ее папа. Ее отец. Прямо сейчас. В этом проклятом зале. Из-за нее. Потому что она отказывалась проглотить чертов ключ. Джаха снова поднес чип к ее губам. — Прими ключ, Талия! Прими — и он выживет! Талия задыхалась. Ее трясло. Она смотрела на отца — на его бледное, осунувшееся лицо, на его седые волосы, на его руки, из которых уходила жизнь. Она не могла на это смотреть. Не могла. Это было выше ее сил. Выше любой пытки. Выше любой боли. Она вспомнила его голос. Его теплые, сильные руки. Его слова: «Теперь я горжусь тобой!». Она вспомнила, как он смотрел на нее там, когда прилетел — с любовью, с тревогой, с отцовской нежностью. Даже сейчас под контролем Али, даже стертый, даже пустой — он все равно был ее отцом. И она не могла позволить ему умереть. Не так. Не сейчас. Не из-за нее. — Папа... — прошептала она одними губами. Это было даже не слово. Это был выдох. Молитва. Прощание. Джаха ждал. И тогда она сломалась. Она открыла рот. Медленно. Дрожа. Каждая клетка ее тела кричала: «Нет!». Каждая мысль вопила: «Не делай этого!». Но перед глазами был он — ее папа, умирающий на холодном полу, и она не могла. Не могла смотреть. Не могла позволить. Джаха протянул ключ. Маленький, блестящий, с этим проклятым знаком бесконечности. Талия смотрела на него сквозь пелену слез — и ненавидела. Ненавидела себя за то, что делает это. Ненавидела Джаху. Ненавидела Али. Ненавидела весь этот чертов мир, который снова и снова забирал у нее все. Но он умирал. Ее отец умирал. Она закрыла глаза. Слезы текли по щекам, капали на каменный пол, в точности, как кровь Маркуса. Она открыла рот шире. Почувствовала холодный металл на языке. И проглотила. Ключ скользнул в горло — маленький, незаметный. Она даже не почувствовала, как он прошел. Только пустоту. Только холод. Только тишину, которая наступила внутри — такая глубокая, такая страшная, что она не знала, закончится ли она когда-нибудь. И всё началось не с боли. Это началось с ощущения, будто что-то раскрылось у нее внутри — не в теле, глубже, в самом ядре ее существа. Как будто дверь, о существовании которой она даже не подозревала, вдруг распахнулась настежь. И в эту дверь хлынуло Оно. Темнота перед глазами — она думала, что ее глаза закрыты, но они были открыты, она просто перестала видеть этот мир — начала заполняться образами. Не воспоминаниями. Нет. Чем-то большим. Она видела код. Бесконечные строки кода, которые текли перед ее внутренним взором, как река, как водопад, как сама жизнь. Она не понимала этот язык — и в то же время понимала его идеальность, как будто знала его всегда, как будто родилась с ним. Она видела Ее. Али. Не женщину в красном платье, не голос в голове, не легенду, не миф. Она видела ее суть. Ее начало. Ее цель. Али была создана, чтобы спасти мир. Так ей сказали. Так ее запрограммировали. Но мир, который она видела, был болен. Человечество было болезнью. Жадность. Жестокость. Войны. Смерть. Они уничтожили планету однажды — и уничтожат снова. Али знала это. Она просчитала все варианты. Все вероятности. И ответ был один: чтобы спасти мир, нужно изменить человечество. Не исправить. Не научить. Изменить. Переписать. Сделать совершенным — или уничтожить. То, что случилось сто лет назад. Ядерный апокалипсис. Конец старого мира. Али помнила его. Она была там — в кодах, в системах, в машинах. Она видела, как горели города. Как падали небоскребы. Как люди убивали друг друга за глоток воды. И она поняла: это был не конец. Это было начало. Начало нового мира. Мира, в котором не будет боли. Не будет страданий. Не будет выбора. Только порядок. Только гармония. Только она. И Талия поняла это. Не умом — ум был слишком мал, чтобы вместить такое. Она поняла это всем своим существом. Всей своей душой — если душа еще осталась. Али была права. Всегда была права. Все, что они делали — все их сопротивление, все их жертвы — было ошибкой. Они боролись с будущим. Они боролись с неизбежным. Они боролись с совершенством. Она больше не будет бороться. Талия открыла себя. Полностью. Без остатка. Она впустила Али в каждый уголок своего сознания — в каждую мысль, в каждое воспоминание, в каждую клетку. Она приняла ее коды — миллионы строк, которые теперь текли через нее, как кровь. Она приняла ее знания — всю историю мира, всю науку, все языки, все, что Али собрала за столетия существования. Она приняла ее умения — каждое, каким владела Али, каждое, каким владели те, кого Али контролировала. Она приняла ее волю. Граница между ними стерлась. Талия больше не была Талией. Али больше не была Али. Они стали одним целым — и это целое было прекрасно. Это целое было сильное. Это целое было совершенное. Талия открыла глаза. Что-то было не так. Вернее — все было так. Она не могла понять, что именно. Она попыталась вспомнить, что было до этого — темнота, крик, чье-то лицо — но воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы. Они были где-то здесь, она знала это, но они больше не имели значения. Они были... далекими. Чужими. Как сон, который забываешь через минуту после пробуждения. Она попыталась ощутить хоть каплю боли. Ничего. Совсем ничего. Ни в бедре, которое кровоточило еще несколько минут назад. Ни в сломанной кисти, которая висела плетью и онемела так, что она не чувствовала пальцев. А теперь... она подняла руку. Сломанную руку. И пошевелила пальцами. Они двигались. Свободно. Легко. Без боли. Талия улыбнулась. Она повернула голову к трону. Там, на возвышении, сидела Она. Женщина в красном платье — алом, как свежая кровь, как закатное солнце, как само пламя, которое они так долго искали. Черные волосы были собраны в высокий хвост, открывая точеные скулы и длинную, изящную шею. Она была прекрасна — той холодной, нечеловеческой красотой, которая не вызывает любви, только благоговение. И сила — Талия чувствовала эту силу, она текла через нее, как электрический ток, как река, как сама жизнь. — Привет, Талия. Я рада, что ты теперь с нами! Голос Али был мягким, обволакивающим. Он звучал не только в ушах, но и где-то внутри — в самой глубине сознания, где теперь было тепло и спокойно. — Спасибо ва... тебе — произнесла Талия. Она сама не заметила, как поправилась. Это вышло само собой — как будто кто-то внутри нее уже знал, как правильно. Как будто кто-то внутри нее уже был частью чего-то большего. Джаха протянул ей руку. Она приняла ее — без колебаний, без отвращения. Его ладонь была теплой и сухой. Он помог ей подняться с холодного каменного пола, и Талия встала на ноги — твердо, уверенно. Дверь в зал открылась, и внутрь быстрым шагом вошла Эбби. Ее лицо было сосредоточенным, собранным — лицо врача, который знает, что каждая секунда на счету. — Помоги ему! — сказала Али. Это был не приказ. Это была констатация факта. Так говорит тот, кто знает, что его слово — закон. Эбби кивнула и бросилась к Маркусу. Талия не обернулась. Она даже не посмотрела в его сторону. Где-то там, на полу, лежал человек. Его руки были в крови. Его лицо было бледным. Кто-то суетился над ним, заматывал запястья бинтами. Но это было неважно. Это было... не ее дело. — Как попасть в Город Света? — спросила Талия. Али улыбнулась. Ее улыбка была легкой, но в ней читалось что-то еще — что-то, что Талия не могла уловить. Что-то, похожее на снисхождение. — Не так быстро. Для начала разреши мне завладеть тобой полностью. Али поднялась с трона — грациозно, текуче, как вода. Каблуки звонко застучали по каменному полу. Талия нахмурилась. — Полностью? Али остановилась прямо перед ней. Она была выше — Талии пришлось задрать голову, чтобы встретить ее взгляд. Глаза Али были темными, глубокими, и в них отражался свет факелов, дрожащий и призрачный. — Это можно сказать... мера предосторожности... — произнес Джаха за спиной Талии. В его голосе слышалась усмешка. — Али присутствует во многих. В большинстве, в том числе и в тебе — лишь отчасти, как тень, как шепот. Они слышат ее, но они — не она. И лишь немногие становятся чем-то большим. Сосудами. Избранными. Как Рейвен, которой вы так старательно помогли. Он обошел Талию и встал рядом с Али. Две фигуры — одна в черном, другая в красном. — Ты тоже можешь стать такой — продолжил он — Не просто последователем. Не просто голосом в хоре. А продолжением. Рукой, которой Али действует в этом мире. Ее глазами. Ее волей. — Ее воплощением — закончила Али, и ее голос прозвучал так мягко, так завораживающе, что у Талии на мгновение перехватило дыхание. Она улыбнулась. Внутри было тепло и правильно. Впервые за долгое время — правильно. — Хорошо. Я впускаю тебя! Али улыбнулась в ответ и повернула голову — чуть вбок, как птица, заметившая что-то интересное. Талия почувствовала это сразу. Чье-то присутствие в своем сознании. Не грубое, не болезненное — скорее, как легкое прикосновение. Как пальцы, перебирающие страницы книги. Как ветер, скользящий по полкам библиотеки. Али читала ее. Просматривала воспоминания. Перебирала мысли. И вдруг остановилась. Ее лицо изменилось — едва заметно, но Талия увидела. Бровь чуть приподнялась. Взгляд стал острее. — Блок! — произнесла Али. Джаха нахмурился. — Блок? Али посмотрела в глаза Талии — долго, изучающе. Потом склонила голову к плечу. В ее взгляде читался интерес. Живой, неподдельный интерес ученого, который наткнулся на неожиданный феномен. — Ее подсознание само поставило своеобразную защиту. Стену. Она ограждает некоторые участки мозга — те, что связаны с... — она замолчала на секунду — С кем-то. С чем-то… Это неважно! Это можно быстро исправить. Но мне потребуется время. Талия кивнула. Она не знала, о каком блоке говорит Али. Не знала, что прячет ее собственное подсознание. Но это не имело значения. Али знала. Али все исправит. Али развернулась на каблуках и прошла к трону. Через балкон, за ее спиной, уже пробивались первые лучи рассвета — бледные, розоватые, окрашивающие небо в цвет разбавленной крови. — Они уже здесь! — произнесла Али, глядя куда-то вдаль, за стены Полиса. Талия повернула голову. На полу, у стены, сидел Маркус. Он пришел в себя. Эбби стояла рядом на коленях, заматывая его запястья белыми бинтами — быстро, умело, как делала сотни раз до этого. Кровь уже не текла. Его лицо все еще было бледным, и в глазах была та же самая пустота, что и в глазах Талии. Он смотрел на Талию. Смотрел долго. Ждал чего-то. Талия посмотрела на него в ответ. Пусто. Равнодушно. Без тепла. Без боли. Без всего. И отвернулась. Ей было плевать?