Это и есть существование

…Он не соврал. Ни в чём. Она не улыбалась. Не говорила ласковых слов. Чай… да, она поставила чашку. И ушла. Как будто я…просто мебель. Которая не должна мешать. И это…не больно. Это странно. Но не больно. У миссис Бэрбоун были улыбки. Острые, как иголки. А слова…слова жгли больнее, чем прут. Здесь тишина. И она…ровная. Как камень на дне ручья. На него можно встать, и он не пошатнётся. Он сказал: «С ней безопасно. Потому что ты всегда знаешь, где находишься». Я теперь знаю. Я – в углу. У стены. Я – тот, кто смотрит, как она читает. Я – тот, кто ест её суп, когда она не смотрит. И это…правило. Понятное. Как стены в этой комнате. А комната…Он сказал про книги. И бумаги. И беспорядок. И в этом он тоже был прав. Здесь нет блеска. Нет жёстких, начищенных поверхностей, в которых видно твоё уродливое отражение. Здесь есть пыль на книгах. Не падающая папка на краю полки. И трещина на чашке. И я…я как эта трещина. Меня здесь просто…принимают. Не замечают. И это лучше, чем выставлять напоказ. Он сказал, она сильная. Я вижу. Она не боится сквозняка из окна. Не боится тишины. Не боится меня. Когда она смотрит, её взгляд не скользит по мне, как по чему-то грязному. Он…констатирует. Да. Я есть. И это факт. Сегодня она принесла бумагу. Чистую. Сказала, можно рвать. Я не буду рвать. Я прикоснулся к краю. Он гладкий. И он никому не нужен. Как и я. Может быть…завтра я просто сдвину его. На сантиметр. Или на два. А может быть, посмотрю на ту книгу. Которая без красного корешка. Он сказал, она даёт шанс просто существовать. Я вдыхаю. Выдыхаю. Никто не кричит. Камин потрескивает. Она печатает на машинке. И это… Это и есть существование.