Глава 41: В твоих глазах сидит сам Дьявол

      То, что ему удавалось удерживать свою энергетическую форму, пока он перемещался туда-сюда по кабельной сети Города Пентаграмм, граничило с самым настоящим чудом. Не один раз он давал сбой — электрическое подобие того, как человек спотыкается на бегу, — и едва не вылетал из проводов; в какой-то момент он был даже уверен, что лишился чувств, очнувшись лишь несколько секунд спустя где-то посреди неоновой осветительной трубки.       К счастью, его тело, судя по всему, само знало дорогу, пусть даже разум и разрывался в тысяче разных направлений одновременно. Назад, в безопасность, в укрытие, под синее свечение и к такому количеству экранов, на каком только можно сосредоточить взор. Назад к Shok.wav и остальным. Домой.       Невероятно, он сделал это. Он сделал это, он победил Аластора.!       И боже, как же он устал.       Каждая его частичка ныла от боли, даже когда он оставался бесплотным, лишённым всяких очертаний электричеством. Было жутко несправедливо, что ноги могут болеть с такой силой, когда ты находишься в облике, где никаких ног и в помине нет. Он прямо-таки физически ощущал, как усталость расползается по его существу и тянет его вниз; он силой заставил её отступить. Было бы позорно до безумия, если бы он рухнул прямо посреди улицы, полубессознательный и едва способный защитить себя от любой оравы грешников, которые с превеликим удовольствием воспользовались бы его беззащитным телом. Вал уж точно никогда не упустил бы возможности поиздеваться над этим — в зависимости от того, насколько далеко зашли бы эти подонки, он, скорее всего, пустил бы эти кадры в эфир, вклеив их в какое-нибудь очередное низкосортное зрелище под банальным заголовком, которое он там сейчас штампует.       Поэтому с немалой долей облегчения Оверлорд приоткрыл глаза, обнаружив себя в до боли знакомой, уютной комнате. Должно быть, он вывалился из какого-то осветительного прибора; постель была прямо здесь — огромная и манящая.       И там были… там… там находились…       Ха-ха… он знатно, по-настоящему отделал Аластора.       — …ис…       Что ещё лучше, он исполнил давнюю угрозу Радиодемона. Он взял тот самый занесённый над ним меч и обрушил его на самого владельца — именно он стал тем, кто транслировал Аластора на весь Круг. На куда более широкую аудиторию, чем этот аналоговый чистоплюй мог когда-либо рассчитывать, — ведь все прекрасно знали, что телевизор смотрит куда больше народа, чем слушает это устаревшее радио.       Вельветт его уничтожит, верно? Она непременно захочет узнать, почему он не предупредил её заранее, не дал составить парочку звучных лозунгов для её ленты. В Синстаграме сейчас, небось, вовсю гремят отклики, уж его оглушительная победа точно наделала очень много шуму…       — …Искорка…       С тихим стоном Вокс подтянулся повыше на постели, перекатившись и рухнув на спину, после чего издал долгий, изнурённый вздох. Было совершенно неважно, что он всё ещё оставался в одних брюках и рубашке, равно как и то, что они были разорваны, испачканы в крови и покрыты грязью, усеивавшей мостовую. Было абсолютно плевать, что его цилиндр слетел где-то по дороге. К чёрту всё это, он разберётся со всем позже, после того как сделает всё возможное, чтобы забыться беспамятным сном ради празднования того, как он выбил всю дурь из Аластора.       — Искорка!       Тревожные пальцы обхватили его корпус с обеих сторон — крепко, но не настолько сильно, чтобы это причиняло неудобство. Экран Вокса с миганием вернулся в сеть, и он приоткрыл глаза, обнаружив знакомое бледное лицо, склонившееся над ним. Тёмные брови были туго сведены у переносицы, губы шевелились — Вокс различал слова, но большинство из них с глухим стуком врезались друг в друга где-то в его датчиках и не имели ровным счётом никакого смысла к тому моменту, как добирались до его измученного разума.       — …какого чёрта это бы…       Странно… что Люцифер забыл в башне Ви? Вокс едва успел приоткрыть рот, чтобы задать вопрос своему королю, как реальность окончательно перестала существовать.

***

      На этот раз сновидение накатило с непреодолимой силой, поскольку оно было настоящим. Или, по крайней мере, являлось таковым больше века назад. Тогда, когда он ещё обитал в теле из плоти и костей, когда у него имелись нос и губы, когда способность превращаться в молнию была столь же далека от его мыслей, как и боль от удара током. Тогда, когда студийные лампы слепили глаза потенциалом, шедшим вразрез с его невзрачным костюмом-тройкой и стрижкой провинциального ведущего прогноза погоды.       Он топтался у самого края съёмочной площадки, перебирая свои заметки и отрабатывая безупречную улыбку. Время от времени, когда камеры отворачивались в сторону, а помощники суетились вокруг со своими планшетами, он бросал завистливые взоры в сторону главного ведущего новостей и той кукольной женщины, которую этот холёный тип вечно таскал за собой под руку.       Люди прямо-таки преклонялись перед этим бездарным человеком, а ведь всё, что тот делал — это просто зачитывал заголовки. Это так сильно бесило! Харизмы у этого деятеля было не больше, чем у дохлой рыбы, и тем не менее ему почему-то доверили место главного ведущего, задвинув более молодого, привлекательного и куда более яркого сотрудника читать прогноз погоды. За своей пластиковой улыбкой и очками в толстой оправе, тщательно подобранными сугубо для того, чтобы отвлекать внимание от необычного цвета его зрачков, Винсент исходил завистью. Ну ещё бы. Он жаждал этого поклонения. Этого признания, этого обожания. Тех похвал, которыми он был так обделён в жизни, того подтверждения, что он тоже способен чего-то достичь. Что он не является полным неудачником. Вместо этого, стоило сюжету завершиться, а лампам снова озарить главный стол, он становился практически невидимым. Обычный заменяемый мальчишка на погоде, и ничего более.       Ты никогда ничего не добьёшься, — прошептал голос, пробившийся сквозь деревянную текстуру его стола. Он походил на Аластора — нет, в нём сквозили те же самые радиопомехи, которые он привык связывать с Аластором, но сам голос был куда более глубоким. Сиплым от долгих лет курения. До боли знакомым — из тех, что заставляют грудь сжиматься, а позвоночник каменеть, но одновременно приносят странную, горько-сладкую ностальгию.       Когда он в последний раз видел во сне кого-то из родителей? Матери, которую он мог вообразить себе лишь в виде надгробия, или отца, на чью могильную плиту он когда-то страстно мечтал наплевать, — неужели прошёл уже целый век с тех пор, как он вообще вспоминал голос старика? Он не слышал его со времён своей юности, но всё ещё помнил. Господи, он едва мог вспомнить имя этого ублюдка, но этот суровый, бескомпромиссный тон врезался в память столь же отчётливо, как и удар розги по ладони.       Тени метались из стороны в сторону. Винсент снова зашуршал бумагами и уставился на тёмный объектив камеры, на микрофонный журавль, застывший под углом на своей стойке, на погасшие лампы подсветки, свисающие со своих рельсов. Слава Богу, телевидение тогда ещё вещало в чёрно-белом цвете; в мире, где цвета как такового не существовало, куда проще было прятать свои чужеродные зрачки.       Но родитель из этого человека действительно вышел паршивый. Скупой на похвалу, но щедрый на ремень. Отец, который наотрез отказывался обнять собственного сына, поскольку нежность — это удел девчонок и слабых, а не настоящих мужчин, которые величают друг друга строго официально, пьют крепкий виски и курят сигары. Отец, истово уверовавший в собственное благочестие, который не единожды твердил своему единственному ребёнку:       В твоих глазах сидит сам Дьявол, парень, — и принуждал его носить повязку на людях, дабы скрыть это уродство. Отец, который так и не вернулся из окопов Северной Франции во времена Великой войны. Молодой Винсент тогда усвоил важный урок: смерти открывают двери.       Большую часть своих подростковых лет и всё своё детство он только и грезил о том, чтобы превзойти этого заносчивого человека, чтобы вырваться из-под этой жёсткой, несгибаемой дисциплины, — и он достиг этого с такой лёгкостью, благодаря всего одной смерти. И разве не было настоящим блаженством оказаться в самом центре всеобщего внимания?       Ты такой сильный, — твердили голоса над заколоченным ящиком, в котором покоились останки, извлечённые из грязи бассейна Соммы, — потерять семью в столь юном возрасте. — Утешающие ладони похлопывали его по плечам. Ты такой храбрый.       Я храбрый, — подумал тогда юный Винсент, и это вмиг превратилось в истину.       И что могла изменить одна-единственная ложь? А за ней другая, и ещё одна, пока в итоге не стало куда проще преподносить себя тем, кем ты жаждешь казаться, нежели тем, кем ты являешься на самом деле? Чем была мелкая, безобидная ложь по сравнению с той кровью, которая позже останется на его руках, с тем прошлым, что пропитает его маскарадный костюм, с теми жизнями, которые будут растоптаны ради его эгоистичной тяги к величию любой ценой?       Да уж, какая к чёрту разница? Он всё равно был проклят с самого начала. Обречён на Преисподнюю ещё задолго до того, как впервые перерезал кому-то глотку. Разве мог быть иной исход, когда эти греховные, порочные мысли начали одолевать его в нежном двенадцатилетнем возрасте? Когда он словил свой первый стояк в крошечной кабинке школьного туалета, после того как случайно зашёл в раздевалку и увидел остальных парней голышом? Это напугало его до усрачки; он сжался клубком на унитазе, дрожа всем телом, и беззвучно рыдал, пока всё не прошло. Винсент из воспоминаний, вернувшись тем вечером домой, разглядывал свой член в зеркале, представлял, будто тот принадлежит кому-то другому, и гадал: каково это — прикоснуться.?       За подобные мысли ему совершенно точно прилетела бы знатная порция побоев. То были греховные помыслы. При жизни он ни разу никому о них не обмолвился, ни единого раза; он силой вытеснял их из головы как мог, рвал на себе волосы, лил горькие слёзы и отчаянно молил Бога сжалиться над ним и забрать этот морок. Позволить ему снова стать чистым.       И ведь не прошло и двух дней, как он всё-таки потрогал себя, отдавшись фантазии о полуголом мужчине, верно? А когда увидел свои испачканные собственной же скверной ладони, его охватила такая неистовая паника, что он затрясся, разрыдался, и его вывернуло наизнанку прямо на лучший выходной костюм. За это ему тоже досталось ремнём, но к тому моменту он уже твёрдо знал, что заслужил наказание. И тем вечером, осторожно преклонив колени у постели, пока из полос от пряжки на бёдрах всё ещё сочилась кровь, он умолял Бога спасти его.       Бог так и не ответил, какими бы надрывными ни были его мольбы. Как бы неистово он ни просил прощения за то, что дьявол в его глазах оскверняет его тело, за то, что у него встаёт от одних лишь мыслей о прикосновении другого мужчины. Господи, он чуть не разрыдался от облегчения, когда впервые передёрнул, думая о груди той привлекательной блондинки, что прошла мимо него у ломбарда в центре города, но отчаяние вернулось слишком быстро, и вскоре он окончательно списал себя со счетов как сломанную, дефектную вещь.       Бог ему так и не ответил, зато Дьявол ответил точно. Пылкий, осязаемый, с прекрасным лицом и прекрасным членом, со змеиным хвостом, тёплыми крыльями, шуршавшими, когда он смеялся, и особой манерой поведения, от которой у Винсента замирало сердце. Он трахал… он трахал самого… он…       Если Бог отвернулся от него ещё до совершеннолетия, если дьявол засел в его глазах и в его члене, если ему всё равно суждено гореть, а смерти открывают двери — что могло помешать ему брать всё, чего он пожелает?       О да, только после кончины отца он наконец-то обрёл себя и начал добиваться успехов. Стал мужчиной, стал успешным. Благодаря всего одной этой смерти всё, чего он жаждал… почти всё оказалось у его ног. Лишь одно ускользало от него и продолжало ускользать: у него никогда не было уважения, никогда чужая рука не хлопала его по плечу со словами «отличная работа», этот человек никогда им не гордился. И сколько бы преград он ни устранял, как бы ярко ни сияла его звезда, стоило старому стервятнику подохнуть — как бы он смог выжать признание из трупа?       В его руке увенчанная молнией указка задрожала и принялась стекать каплями, точно тающая сосулька; каждая капля с шипением падала на пол, растворяясь в дымчатых тенях. И снова голос Аластора хмыкнул, на этот раз доносясь словно из самих стен:       Ты всего лишь неудачник. Винсент сузил глаза, пожалев, что не может так же легко заткнуть уши; когда он поднял взгляд, перед ним с крыши его обожаемой башни раскинулись очертания города. Он выстроил империю, но этого всё равно было мало.       Проклятье… в голове покалывало. Будто зудящий изнутри костей зуд, постоянный и недосягаемый. Почему… почему его тело так покалывало?       Прожектор озарил его фигуру; свободная рука Винсента приподнялась, заслоняя глаза от света, но на лице уже снова сияла его безупречная улыбка. Публика будет есть у него с ладони, как и всегда. Его рейтинги взлетят до небес, его имя засияет огнями, искрящимися почти так же ярко, как расшитые стразами лацканы его эстрадного пиджака.       Аластор из воспоминаний, под самый конец, когда почти добрался до пика своих амбиций, встретил внезапную смерть. Меньше чем в мгновение ока он превратился в безжизненную оболочку. Обугленная плоть, запах горелой крови, смешавшийся с поджаренными проводами и плавящимся пластиком, — лишь выжженные остатки нереализованных амбиций, застывшие в форме души. Наказан. Вечное проклятие, которое, как он всегда знал, дожидалось его порочного, несовершенного существования. Врата Рая никогда не распахнулись бы для такого извращенца, как он, — но, как выяснилось, Ад оказался не самым паршивым местом для демона, обладающего силой кроить его по собственному усмотрению. А потом он встретил Аластора, и был так чертовски счастлив. Драгоценная горстка лет, когда казалось, что та часть его существа, которой всегда не хватало, наконец-то заполнилась. Медленно, робко он осмелился сделать один шаг из шкафа — лишь для того, чтобы Аластор швырнул его обратно и с силой захлопнул дверь прямо перед его носом.       Где-то кто-то испустил истошный, утробный вопль, от которого дыхание Винсента участилось. Указка выпала из онемевших пальцев, которые больше не были человеческими, а увенчались сверхострыми неоново-синими когтями. Смех Аластора снова отозвался эхом, на этот раз завершившись нарастающим воем боли. О, он победил, он победил, он победил, и Аластор теперь — не более чем грязь на подошве его ботинка, всего лишь красные разводы на чёртовом асфальте. Винсент запрокинул голову в хохоте, и когда открыл свои глаза — левый зелёный и правый синий — почувствовал, как в левом пробуждается мощный, почти ласкающий импульс.       В твоих глазах сидит сам Дьявол — до чего же это было пропитано иронией: та часть тела, которую он всегда ненавидел, которую всегда пытался скрыть, оказалась именно той самой частью, на которую ему приходилось силой заставлять грешников пялиться, если он хотел использовать одну из своих сильнейших способностей на полную мощность. У Ада было чертовски паршивое чувство юмора.       Отражалось ли это и на его короле тоже? Каким вообще уровнем контроля обладал Люцифер над этим жутким местом? Тот как-то обмолвился, что Ад сам подстраивается под наказание, которого заслуживает каждый грешник, и всё же верить в то, что столь могущественное существо действительно настолько беспомощно, каким пытается казаться, было слишком большим преувеличением.       Покалывание в голове усилилось, в поле зрения то тут, то там начали вспыхивать огни. Рядом с ним Радиодемон вышагнул из сгустившейся тени, и тяжелая когтистая лапа опустилась ему на плечо. Когда он повернулся, то увидел свой собственный экран, уставившийся на него в ответ, — собственный экран с чертами лица Аластора. Эта ухмылка никогда не менялась, но золотистый свет замелькал сквозь идеально прорисованные пиксельные жёлтые зубы, когда тварь заговорила слишком многими голосами одновременно: голосом Аластора, Вала, сурового старика Уиттмана-старшего, давно покойного… голосом Люцифера: — Ты никогда не будешь стоить меня. Кто вообще станет тебя уважать?       Винсент моргнул, и экран испарился, уступив место тем бледным чертам лица, которые он успел так хорошо изучить; он неуклонно зафиксировал Аластора настороженным взглядом. Тени всё так же скользили взад-вперед по оленьему телу, отливая маслянистым блеском и придавая ему вид существа, сотворённого из какой-то вязкой жидкости.       Хотя его плечи оставались неподвижными, шея Аластора вытянулась, перекручиваясь под немыслимым углом со зловещим треском, пока он не оказался лицом к Винсенту в упор. Эти губы разомкнулись, шире и ещё шире, разрывая жуткие зелёные нити швов, пока пасть не поглотила практически всю его голову; его лёгкие наполнились воздухом, словно он собирался заговорить — и самый ужасный, безбожный вопль вырвался наружу, мучительный крик из самых недр Ада, прямо в лицо Винсенту.

***

      — Святые угодники!       Вокс резко сел на постели с испуганным вскриком, дико озираясь по сторонам и прерывисто дыша. Сердце бешено колотилось в груди, отстукивая чересчур быстрый ритм, словно он только что спасал свою грёбаную жизнь, и ему не нужно было смотреть в зеркало, чтобы понять — его экран покрылся пикселями пота.       Пр… проклятье, чёрт, ка… ка-а-ако-о-о-го, к чёрту…       Судорожно глотая воздух ртом, Оверлорд попытался унять свист своих вентиляционных отверстий; он физически ощущал, как ткань рубашки щекочет бока от коротких и резких выдохов, вырывающихся из его жабр. Это странное покалывание всё ещё зудело внутри головы — громкое, назойливое, застывшее на самой грани с физической болью.       В противоположном конце комнаты шторы — шторы? В его пентхаусе никогда не водилось штор, все окна там были тонированными — были плотно задёрнуты, но до него доносился стук ливня, тяжело бьющегося о стекло, и время от времени секундная вспышка выдавала присутствие далёкой молнии.       А. Дождь из криков. Его любимая погода.       Медленно моргая и делая последний усмиряющий вдох, Вокс покосился в сторону — и едва снова не вскрикнул от дикого изумления, обнаружив рядом Люцифера. Тот и сам выглядел изрядно ошарашенным, стоя на коленях на постели в непозволительной, неловкой близости от него — как всегда и случалось, стоило Воксу провалиться в сон.       — Господи, Лу, что за...       Надо отдать ему должное, Люцифер пришёл в себя стремительно. В мгновение ока след былого шока испарился, а брови туго сошлись у переносицы, — пусть даже он по-прежнему казался выбитым из колеи, словно внезапное возвращение Вокса в сознание не на шутку его растревожило.       Прежде чем Вокс успел пошевелиться или хотя бы изречь слово, смуглая ладонь Люцифера опустилась на его плечо, непреклонно толкая назад. Не выказывая особого сопротивления, медийный демон позволил себе упасть обратно; его голова погрузилась в подушку, которая показалась ему куда более мягкой, нежели все, что он помнил в своей жизни.       — Искорка, — голос его короля прозвучал резко, пусть и с некоторой одышкой, — что это, к чёрту, вообще было?       Синева проступила на стекле Вокса, и он закатил глаза к самому потолку, тщетно пытаясь совладать с бурлящим внутри чувством неловкости. Люцифер сейчас поднимет его на смех, он был в этом уверен. Да и с какой стати нет? Кто вообще слышал, чтобы ведущий прогноза погоды до усрачки боялся этого самого проклятого неба?       — Это из-за дождя из криков, — прорычал он наконец, переводя взор на Люцифера, словно бросая ему вызов посмеяться. — Нечего молниям так орать. — Судорога пробежала от его плеч вниз по позвоночнику, затерявшись в тёплых простынях. — Тебе когда-нибудь доводилось засовывать всю свою голову целиком в розетку под напряжением? Это слишком сильно напоминает то, как я в своё время здесь очутился. Тебе-то неведомо, но подыхать — штука на редкость паршивая, и я не фанат проживать это заново. Меня от этого просто наизнанку воротит.       Но Люцифер лишь качнул головой с раздражённым, коротким цыканьем:       — Да нет, я не об этом, — хотя, хе-х… зрелище того, как ты взлетаешь из лежачего положения в вертикальное за долю секунды, действительно довольно забавное, — нет! Я толкую про того Красного Парня! — Снова сосредоточившись, Морнингстар яростно воззрился на своего грешника, и Вокс мысленно попрощался со всеми надеждами на хмельной, подпитанный адреналином победный перепихон в честь того, что Аластор окончательно стёрт в порошок. — О чём ты вообще думал, безмозглый ты кусок электричества? Ты ведь сам наглядно показал мне, что когда моя сила сосредоточена в оружии, она способна начисто выжечь смертные души из самого бытия! С какого перепугу ты активировал устройство прямо там? Откуда у тебя была уверенность, что эта проклятая штуковина не уничтожит и тебя самого?!       Было довольно неудобно вести плечами в таком положении, когда Люцифер нависал над ним практически целиком, а лопатки завязли в подушке, которая никак не могла быть настолько пушистой, но Вокс совершил доблестную попытку:       — Да не было у меня уверенности. Я просто прикинул, что со мной всё будет в порядке, раз там не использовалась ангельская сталь истребителей, к тому же я знал, когда полыхнёт, так что мог хотя бы зажмуриться, но...       Обе крошечные ладони вцепились в лацканы рубашки Вокса, с силой сжав ткань и обрывая его фразу на полуслове, и только в этот миг Оверлорд осознал, как сильно Люцифера бьёт крупная дрожь.       — Ах ты подонок, — прошептал его король, и в этом шёпоте сквозила утончённая, болезненная нежность. — Невероятный ты подонок. Ты правда готов был так со мной поступить?       Губы Вокса искривились в неловкой линии:       — Как поступить? Ничего же не случилось. Как ты сам мне вечно твердишь, ты ни хера не можешь сделать с грешниками.       Пальцы, сжимающие его рубашку, сомкнулись туже, и Люцифер рванул ткань на себя с такой силой, что на мгновение верхняя половина тела Вокса оторвалась от матраса.       — Не прикидывайся дураком, Искорка! Ты не мог знать наверняка! Ты уже использовал мою силу, чтобы убивать людей, ты понятия не имел, что она не выжжет тебя до самого основания!       Проклятье… даже голос Люцифера дрожал. Натянутый, перехваченный подступившими эмоциями. Экран Вокса вспыхнул от неловкости, стоило ему это осознать, и ему становилось всё труднее выдерживать прямой взор своего короля.       — …и что, по-твоему, я должен был делать? — пробормотал он наконец — упрямо, капризно и со всей доступной ему защитной реакцией. — Я попросил тебя соорудить мне снаряд с детонацией от электрического разряда! Что, по-твоему, я собирался...       — Я думал, ты его швырнёшь! — отрезал Люцифер. — Или… или, я не знаю, выстрелишь своими искрами с безопасного расстояния! Я по своей глупости наивно полагал, что тебя хоть сколько-то волнует собственное благополучие — очевидно, это было запредельной глупостью с моей стороны! Мне и в голову не могло прийти, что ты подберёшься к Красному Парню вплотную, взорвёшь себя вместе с ним и заснимешь всё на свои дурацкие игрушечные камеры, чтобы вся местная шваль наблюдала за тем, как ты кончаешь жизнь самоубийством!       И снова это проступило — эта ужасная мука, сокрытая за словами Владыки, и теперь эта боль стала очевидной, когда огненно-красный оттенок затопил его бледные желтоватые глаза. Вокс не смог сдержать дрожи при виде этого зрелища и от того неприкрытого отчаяния, что сквозило в следующих словах Люцифера:       — Я не желаю этого. Ты не имеешь права так поступать со мной, Искорка. — Наконец хватка на его рубашке ослабла. Самую малость. — Ты не имеешь права просить меня о помощи, а затем использовать мою силу, чтобы… ты не должен… творить такое…       Крошечные вспышки помех запетляли туда-сюда по датчикам Вокса, отзываясь нарастающим гулом на это напряжение и сливаясь со странным покалыванием внутри его головы. Чувствуя себя крайне неловко и слишком уж обнажённым перед чужим взором, он с нерешительностью приподнял руку; ладонь опустилась на поясницу Люцифера, образовав самое неуклюжее подобие объятия в его жизни.       Это… ранило. Созерцать Люцифера, выказывающего столь открытые, искренние чувства, было больно. Это скручивало всё внутри под ложечкой, рассыпая ломающиеся цвета по его пикселям. Сдирало с него кожу, лишая всякой защиты, — было слишком непривычно и беззащитно видеть, как кто-то вот так открыто признаётся, что тревожится за него.       Винсент умышленно попытался сменить тему, лишь бы не сталкиваться с этой уязвимостью лицом к лицу:       — Хех… Лу, что... — Он судорожно сглотнул, чтобы голос перестал хрипеть. — Что ты вообще делаешь в моей спальне?       Судя по выражению лица Люцифера, эта уловка его ничуть не обманула — но король, должно быть, и сам осознал, насколько сильно растерял сейчас свою бдительность. Румяные щёки окрасились в нежный персиковый оттенок; льняные глаза сузились, словно он сомневался, уж не шутит ли Вокс.       — Дуралей, — в этом тёплом, мягком тоне слово прозвучало скорее как ласковое прозвище, нежели как оскорбление. Вокс снова сглотнул. — По-твоему, где ты находишься? Что-то крылось в самой его манере произносить эти слова. Что-то в шторах, которых здесь быть не должно. В мягкости подушки, в цвете простыней под новыми пятнами, оставленными грязью и кровью после их потасовки. В утках, которые были расставлены буквально повсюду и которые его разум, должно быть, упрямо вычёркивал из поля зрения до текущего момента.       — Святые угодники, — пробормотал Вокс, округлив глаза и озираясь по сторонам. Он-то думал… проклятье, он был уверен, что приковылял обратно в собственную башню, но его вероломное тело притащило его прямиком назад к… — Чёрт… Меня, походу, знатно вырубило.       — Ну да. — Люцифер медленно расслабился, навалившись на него всем телом, и наконец убрал руки с измятой ткани рубашки, уперев ладони прямо в его грудные мышцы ради устойчивости. — Ну да, ты провалялся без чувств без малого два дня, тупой ты подонок. Сколько раз ты заставишь меня через это проходить? Мне, знаешь ли, не доставляет великого удовольствия смотреть на твою беспамятную тушу в своей постели.       — Два дн..?       — У тебя просто заряд окончился, — продолжил маленький король, и его голос наконец-то зазвучал чуть более привычно теперь, когда первобытные эмоции в горле начали рассеиваться. — Но я тебя подзарядил.       Скверное предчувствие внезапно мёртвой хваткой вцепилось в Медиа-демона; его глаза сузились, и он устремил на Люцифера подозрительный взгляд, одновременно запуская свободную руку под затылок, между головой и подушкой.       И, в точности как он и предполагал, провод оказался там: один из его толстых кабелей тянулся из разъёма на задней панели корпуса куда-то вбок, через всю кровать. Слегка повернув голову, Вокс проследил его извилистый путь по полу прямо к стене, где тот был весьма надёжно воткнут в самую обычную розетку.       С абсолютно безликим выражением лица Вокс снова перевёл взгляд на Люцифера:       — Ты воткнул меня в… ты что — издеваешься? Ты это сейчас блять серьёзно?! Я не настоящий чёртов телевизор, Лу! — От короткого импульса разряда кабель сам отсоединился от стены и скользнул обратно внутрь его тела. — Проклятье, ну ещё бы, вот почему у меня так сильно чесалась голова!       — Но ведь сработало же, верно? — осторожное, осознанное прикосновение Люцифера вновь нашло путь к его корпусу: пальцы бережно поглаживали нижний край экрана туда-сюда. Вокс не смог сдержать мимолётной вспышки цветных полос настроечной таблицы, тут же сменившейся ярким бирюзовым румянцем. — Ты очнулся.       Было жутко несправедливо, до какой степени облегчённо звучал сейчас голос Люцифера. Несправедливо, что сама сила этого облегчения отозвалась у Вокса глухой болью глубоко под ложечкой. Было, чёрт возьми, абсолютно несправедливо, что он вынужден испытывать вину, в то время как должен вовсю праздновать свой триумф.       Это было несправедливо, и всё же…       Обе его руки сомкнулись вокруг хрупкой фигуры. Не обращая внимания на собственную измятую одежду, на кровь и грязь, всё ещё пятнавшие и кожу, и ткань, на багровые кровоподтёки, едва различимые на его тёмном теле, Вокс прижал Люцифера к себе в крепком, утешающем объятии, которое — вздумай кто-то проявить достаточную долю безумия, чтобы разглядеть скрытый смысл, — вполне можно было бы назвать извинением.